Длинная физиономия Лю болезненно исказилась. Он выпростал из-за спины руки, похожие на цепкие крючки.

— Увы, ужать график выплат невозможно. У моей фирмы есть ряд более важных обязательств, которые она должна выполнить в первую очередь. В течение трех месяцев или около того мы просто не соберем достаточных средств.

Нанги выпрямился, крепко сжав белую нефритовую голову дракона, служившую рукоятью его прогулочной трости. “Теперь мы подошли к самой сути дела, — подумал он. — Я должен перехитрить его либо сейчас, либо никогда”.

— Мистер Лю, как вы сами сказали, мое положение по милости Паназиатского банка стало критическим. Если мне придется три месяца дожидаться ваших денег, то я потеряю эту часть моего “кэйрэцу”. А это было бы не в наших с вами интересах.

“Ах, как я хотел бы, чтобы мы уже объединились с этой американской компанией, тогда я мог бы запросить их капитал”, — в отчаянии подумал Нанги.

Но он понимал, что такое невозможно. Даже если бы “кобун” Сато слился со “Сфинксом”, вряд ли компания смогла бы собрать достаточную сумму до истечения срока. Как бы это не бесило его, но Лю был прав. Нанги должен добиться отсрочки выплат по требованиям вкладчиков, пока их наплыв не стал неуправляемым. Иначе, сколько капитала не вливай, банк не спасешь.

Лю молча похлопывал подушечками пальцев одной руки по пальцам другой, отбивая ритм какой-то мелодии.

— Время для меня так же важно, как и для вас, — сказал Нанги, потихоньку сдабривая свой голос эмоциями. — Если уж я решусь подписать это — а это, как вы говорите, надо сделать до моего отъезда из Гонконга, — то следовало бы внести дополнение, в котором специально оговаривалась бы передача достаточной для покрытия требований вкладчиков суммы в ближайшие, скажем, полгода, и денег на оплату краткосрочных обязательств, которые банк должен погасить тоже.

Нанги мысленно перевел дух и заставил свое лицо — выглядеть, а голос — звучать совершенно бесстрастно. Он понимал, что сейчас либо выплывет, либо пойдет ко дну.

— Тридцать пять миллионов американских долларов должны быть выплачены не позднее чем через двенадцать часов после подписания контракта.

Лю помолчал несколько секунд. На фоне ровного шума прибоя до них донесся тихий уютный звон посуды — это женщины трудились на кухне. Лю требовал от всех своих женщин, чтобы те умели стряпать, и стряпать хорошо. Он легонько постучал ногтем по своим поджатым губам.

— Вы запрашиваете слишком много. Такую сумму не назовешь незначительной.

— Уж вам ли не знать, — сказал Нанги, блефуя. — Вы же сами втянули меня в это дело.

Лю выдавил улыбку. Нанги воспринял это как признак того, что китаец не может усмирить свою гордыню, и подумал: “Я веду его, куда нужно”.

— Вообще-то, наверное, это или нечто похожее можно будет устроить. — Лю кивнул, приняв окончательное решение. — Да, полагаю, мы изыщем возможность вычесть эту сумму из первого взноса за “кэйрэцу”.

“О нет, это у вас не пройдет”, — подумал Нанги и сказал:

— Тридцать пять миллионов американских долларов — вовсе не часть стоимости этой покупки. Это, так сказать, надбавка, совершенно независимая и не подлежащая возмещению. Я не хочу, чтобы банковские операции были как-то привязаны к “кэйрэцу”. В конечном счете, это стеснило бы потенциал наших прибылей здесь, о чем вам хорошо известно.

Сердце Нанги бешено стучало, пока Лю обдумывал это заявление. По прикрытым глазам китайца ничего нельзя было определить. Нанги понимал, что это его шанс: немедленный залог, разовое вливание отчаянно необходимого капитала в обмен на третью часть ожидаемых прибылей от “кэйрэцу”. Это тяжело, но не смертельно. Они с Сато могли наложить вето на все, чего хотели коммунисты, но чего не хотели они. Кроме того, действовать заодно с коммунистами, а не против них, в их собственной стране было разумно, ибо это могло принести свои плоды.

Ну, а Лю раздумывал. По мнению Нанги, несколько дольше, чем нужно было для принятия решения. Он был неподвижен, как истукан, его пергаментная кожа лоснилась на солнце. Наконец он зашевелился, будто удав, очнувшийся от спячки, чтобы снова перекусить.

— Это возможно, — сказал Лю. — Но в таком случае нам придется потребовать, чтобы вы отказались в нашу пользу от несколько большей части вашего “кэйрэцу”. Пятьдесят один процент.

Нанги ничем не выдал ужаса, охватившего его сердце в этот миг страшного оцепенения. Пятьдесят один процент! “Иисус, Иосиф и Дева Мария! — подумал он. — Мы с Сато потеряем контроль над собственной компанией!”

— Видите ли, я вообще не должен был выдвигать такое предложение, — сказал Лю, и в голосе его прозвучали доброжелательные нотки. — Мое правительство не очень охотно бросает такие суммы в... хм... воды мирового рынка. — Он подался вперед. — Но я понимаю, что вы во многом схожи со своей компанией, и это мне нравится. Вместе мы сможем сколотить состояние и здесь, и в вашей стране. — Он встал. — У нас обоих был трудный день. Полагаю, вы проголодались не меньше моего! — Лю улыбнулся Нанги, глядя на него сверху вниз. — Это предложение несколько своеобразно. Мне следует предупредить вас об этом. Срок истекает завтра в шесть вечера. И это окончательно. — Он поднял руку жестом безупречного хозяина. — А теперь — к трапезе.

За обедом Нанги обратил куда больше внимания на подруг Лю, чем на самого хозяина, и Лю счел, что это добрый знак. По его мнению, это означало, что Нанги был первостатейным распутником, и Лю украдкой посмеивался, чувствуя уверенность в успехе.

* * *

— Войдем?

Она покачала головой, ее длинные темные волосы упали на щеку и плечо.

— Я бы осталась тут, на улице. Теперь мы — стихия, и здесь наше место.

Николас почувствовал, как она мягко и покорно льнет к нему. Разум его оцепенел, охваченный недоверием. Она была чужой женой, женой его друга. Они вместе бражничали, делились самым сокровенным, дали клятву, что будут неразлучны. Сознание его коробило, когда нагая плоть Акико ласково прижималась к нему. А как быть с Жюстин? Не бесчестно ли это по отношению к ней?

Николас знал, что любит ее по-прежнему, что любовь не исчезла даже сейчас, в этот миг, наполненный ощущениями. Какая-то душевная оторопь терзала его. Надо остановиться, встать и уйти, укрыться в доме Сато. Но он этого не сделал. Жюстин представлялась ему далеким язычком пламени, колеблемым бурей его сиюминутных чувств. Он обратил к ней безмолвную мольбу, все крепче прижимая к себе Акико.

Он был бессилен что-либо сделать. Его тело жаждало Акико, словно та была пищей, питьем, кислородом, наполняющим легкие. Вырваться из ее объятий было все равно, что остановить свое сердце. Желто-зеленое кимоно Акико складками и холмами лежало у ее ног, и в этих складках залегли глубокие тени, словно там была обитель тайн. И Акико, и Николас кутались в одно кимоно. Его кимоно. Вернее, кимоно Сато.

ВВЕДЕНИЕ



О чем эта книга и кому она нужна



Эта книжка не является развлекательным чтением. В ней практически нет пикантных историй, которые так часто украшают мемуарную литературу.

А что же в ней есть?

В ней есть современный Израиль, каким я видел его и каким я его понял.

В ней затрагиваются история и специфика еврейского государства, рассказывается о сионизме и антисемитизме.

В ней показана жизнь обычного российского посольства в весьма необычной стране.

И, наконец, в ней присутствует ее автор.

Ни в коей мере не претендую на объективность, ибо ограничен своей колокольней, своим видением, пониманием событий.

Попробую избежать удручающей серьезности и прежде всего — по отношению к самому себе.

Могут встретиться неточности. Что-то подзабыл, что-то не удосужился проверить, что-то перепутал.

Забота о широком читателе и интересы коммерции заставили опустить некоторые сюжеты, а другие обозначить лишь штрихами. Наиболее любознательных отсылаю к полному тексту книги, которая выходит у того же Захарова под названием “Записки ненастоящего посла”.

Относительно названия этого облегченного варианта долго спорили. “Пять лет среди евреев” — так было первоначально. “И выжил”, — добавляли израильские остряки. Но отсоветовали: евреи могут обидеться. Тогда решили: “Пять лет в бывшем гнезде сионизма”. Гнездо, тем более — бывшее, вроде бы не должно обидеться. А сионисты?.. Нейтральный вариант “Израиль из окна российского посольства”. Издатель забраковал — скучно. Под давлением коммерции вернулись к “евреям”, но, чтобы никому не было обидно, добавили мидовцев. Итак, читайте “Пять лет среди евреев и мидовцев”.

Вот, кажется, и все, что хотелось сказать, предваряя, книгу. Надеюсь на снисходительность.

ДЕКАБРЬ-91



Верительные грамоты — Из настоящего журналиста в ненастоящего посла — Посол несуществующего государства — Премьер-министр И. Шамир — Четвертая молодость



Вручение верительных грамот — самое для меня важное событие декабря 1991 года — состоялось 23 числа.

Наверное, читателям будет интересно узнать, что за штука такая — “верительные грамоты” (занятная деталь: “грамота”, т. е. бумага, документ, она одна, но по сложившейся традиции именуется, как правило, во множественном числе). Привожу полностью текст.



ПРЕЗИДЕНТ СОЮЗА СОВЕТСКИХ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК М. С. ГОРБАЧЕВ

ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВУ ХАИМУ ГЕРЦОГУ ПРЕЗИДЕНТУ ГОСУДАРСТВА ИЗРАИЛЬ


Ваше превосходительство,
Следуя политике укрепления сотрудничества между народами и желая способствовать развитию дружественных отношений между Союзом Советских Социалистических Республик и Государством Израиль, я решил назначить при ВАС гражданина Александра Евгеньевича БОВИНА в качестве своего Чрезвычайного и Полномочного Посла.
Аккредитуя гражданина Александра Евгеньевича БОВИНА настоящей грамотой, прошу ВАС, ВАШЕ ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО, принять его с благосклонностью и верить всему тому, что он будет иметь честь излагать ВАМ от моего имени и от имени Правительства Союза Советских Социалистических Республик.
(М. Горбачев)
Скрепил (Э. Шеварднадзе)
Министр Внешних Сношений СССР
Москва, Кремль
11 декабря 1991 год



Ее тело было горячим и влажным. Ее ногти царапали его, маленькие белые зубы кусали его твердую плоть, словно это тоже было своего рода совокуплением. Он желал, чтобы это продолжалось вечно и поэтому управлял своим возбуждением, иногда с трудом сдерживая себя, отчего Акико хныкала и постанывала. Он чувствовал рядом ее маленькое трепещущее тело, которым она больше не могла управлять. Когда его рука впервые коснулась ее увлажненного лобка, бедра Акико судорожно сжались, и потом еще раз, и еще; она зажмурилась и вцепилась в Николаса побелевшими пальцами.

Вот такая могучая бумага.

Туман вокруг них, казалось, сгущался и темнел. Небо больше не было видно, воздух сделался тяжелым и промозглым, как перед бурей. Вдруг грянул гром, резкий и отрывистый, и раннее утро, казалось, превратилось в сумерки.

В связи с именами Горбачева и Шеварднадзе хочу сделать небольшое (и не последнее) отступление от хронологии. В январе 1997 года в Аммане происходило кустовое совещание послов (Израиль и его арабское окружение). После праведных трудов гостеприимный хозяин А. В. Салтанов кормил нас и поил. Обычное русское застолье, только в Иордании. С удовольствием хвалили друг друга и пили за здоровье друг друга. Некоторые послы привезли жен. Одна из них расчувствовалась и “волнительно”, как раньше говорили, подняла тост за “нашего дорогого министра” Евгения Максимовича Примакова. Все с понятным энтузиазмом поддержали. На это я заметил, что было бы логично, если бы присутствующие выпили за здоровье Козырева, благодаря которому они и сидят за этим столом. Ответ последовал незамедлительно. “А тебя вообще назначил Горбачев!” — парировал мой сирийский коллега В. Ю. Гогитидзе. Все дружно рассмеялись и не менее дружно выпили. Кто за кого хотел. В то время я находился в непьющей фазе, а то бы принял тройную дозу: за Горбачева, Шеварднадзе и Примакова.

Чтобы закруглить тему Горбачева, повторю то, что написал еще тогда, когда Горбачев был у власти.

Акико изогнулась дугой, прижимаясь к нему, ее бедра раздвинулись, ладони ласкали его спину и ягодицы. Ее язычок лизал впадинку на его шее. Потом Акико исторгла какой-то звериный крик и простонала.


“Горбачев — трагическая фигура. Помните? Дорога в ад вымощена хорошими намерениями. Он вымостил свою дорогу. Но он, безусловно, великая фигура, одна из великих политических фигур XX века. Он разрушил тюрьму, казарму, в которой мы жили десятки лет… Как Петр I, он поднял Россию на дыбы. Но в отличие от Петра не сумел совладать с поводьями. И это не столько вина его, не столько выбор, сколько беда, судьба. Он нужен был истории, чтобы сорвать оковы с России. Новую Россию будут создавать новые поколения людей. Критические выпады против Горбачева, не учитывающие (“в уме”, разумеется) этот исторический фон, всегда будут мелкими, мелочными, скользящими по поверхности вещей”.


— Я должна... я должна...

Я и сегодня так считаю.

Она изогнулась, и ее жаркий рот заглотил член, дюйм за дюймом продвигаясь вниз, пока губы сомкнулись вокруг основания. Он хотел было подарить ей такую же ласку, но у Акико, которую будто кололо иголочками с ног до головы, достало рассудительности отстранить его, не показав лоно. Она не хотела, чтобы он видел ее бутон, который, казалось, улыбался от сознания своего могущества. Это положило бы конец всему, Юко ушла бы навсегда, и они были бы бессильны вернуть ее. Тогда он узнал бы... И попытался бы уничтожить ее.

Вернемся в Израиль. Вручение верительных грамот состоялось, выражаясь мидовским новоязом, “при том понимании”, что до 30 декабря я буду послом Советского Союза, а после — послом России.

Поэтому она всасывала его все сильнее, вытягивала губы, чтобы заключить в себя весь его половой орган целиком, пуская в ход все приемы, которым она обучилась, чтобы принести ему наслаждение. И Николас, сдаваясь, выпустил ее из тисков. Но, ох, как же страстно она желала ощутить на себе его губы и язык, сидя на нем верхом, мысленным взором она увидела эту картину и вся затрепетала. Потом она почувствовала, как его пальцы снова нащупывают ее, и мысленно вздохнула, ощутив, как ее лоно пульсирует, подобно второму сердцу.

Все было, как положено: эскорт мотоциклистов, оркестр, ковер, флаги и т. д. Все было расписано: куда идти, где стоять, куда поворачиваться. На мне был парадный мундир с золотым шитьем и маршальскими звездами (последний, кажется, посольский мундир, сшитый в мидовском ателье). Первый и последний раз я был при галстуке. Посмотрел на себя в зеркало и подумал — ну, точно швейцар пятизвездочного отеля. Но надо было терпеть.

Когда она с неохотой отпустила его, начинался дождь. Николас тотчас лег на нее, слегка задев влажным членом ее бедро и живот. Она нежно взяла его и направила. Его губы сомкнулись вокруг темного соска, потом приласкали второй. Туда-сюда, туда-сюда. Акико не могла совладать со своим дыханием.

Для любого посла вручение верительных грамот — это праздник, торжественная и радостная процедура. И для меня, конечно, это был праздник. Но — праздник со слезами на глазах. Я знал, что я — последний посол Советского Союза, что в последний раз поднимается наш Красный флаг, что в последний раз играют наш гимн. В последний раз… Все как бы раздваивалось. Я делал ритуальные движения, произносил ритуальные фразы. А другая половина моего “я” прощалась с Советским Союзом, с великой страной, без которой мне трудно было представить себя.

Над головой сухо затрещал гром, теперь совсем близкий, и хлынул ливень. Ветра почти не было, и дождь падал едва ли не отвесно, глухо барабаня по гладкой гальке вокруг них. Любовники отчетливо видели только друг друга. Акико искусно, будто куртизанка, терлась о Николаса своим мокрым влагалищем. Она молила его не дразнить ее, но руки Николаса продолжали изводить и ее, и его до тех пор, пока напряжение не сделалось невыносимым.

В моей общественной, социальной жизни было две трагедии, две катастрофы. Первая — ввод войск в Чехословакию. И вторая — ликвидация Советского Союза. В обоих случаях трагедия явилась результатом недальновидности, ограниченности политических лидеров, облеченных правом принимать судьбоносные решения. Уверен, что суд истории их не оправдает…

Резко выдохнув, Николас вырвался из ее нежных объятий и медленно вошел в нее. Акико судорожно дышала и, бесконтрольно сотрясаясь, изгибалась дугой. Она терлась своей влажной плотью о его плоть, наслаждаясь кустиком его волос, скребущих по ее телу. Николас пронзил ее до конца, и она почувствовала, что как бы растворяется во вселенной. Кровь отхлынула от сердца, вся ненависть растаяла, будто снег в первый теплый весенний день. Черная туча больше не застила ей свет.

Она плыла в грозовой стихии, словно тонкая тростинка в реке. Над ней, перекликаясь, летали птицы, и ветер завывал вокруг. Дождь хлестал ее, и она покорно склонялась под его натиском. Внизу стремительно мчалась вода, и маленькие копошащиеся насекомые щекотали ее корни. Она была частицей реки, леса, морского берега, глубин мироздания.

На следующий день начались посольские будни, продолжавшиеся пять с половиной лет.

Но прежде чем перейти к будням, расскажу историю своего превращения из журналиста в дипломата.

Акико и сгибалась под гнетом, и поднималась, ночь превращалась в день, а потом все смещалось назад. Космические часы били у нее в ушах, превращая секунды в века, а минуты — в эпохи. Она вздохнула, и времена года переменились; Акико содрогнулась, и новые острова появились из небытия, из самых недр Тихого океана. Она забилась в судорогах, безумно крича, пока он исходил в нее, пока их тела жались друг к другу, а оргазм следовал за оргазмом. А потом мир исчез в мгновение ока.

Из “Известий” в Тель-Авив. В качестве журналиста я, естественно, касался ближневосточной проблематики. По понятным причинам мои речения и писания находились в русле официальной политики. Но иногда удавалось все же давать более взвешенную, более объективную картину событий. Перестройка существенно облегчила такой подход. Хотя односторонность, предвзятость прежней позиции преодолевались и ЦК КПСС, и МИДом с большим трудом.

* * *

Было понятно: нужно восстанавливать отношения с Израилем. Кстати, это стало понятно задолго до перестройки. Начали торговаться. Нашу цену четко обозначил А. А. Громыко на конференции в Женеве в октябре 1973 года. СССР восстановит дипломатические отношения с Израилем, когда наметится заметный прогресс в урегулировании израильско-арабского конфликта. Предполагалось, что прогресс этот зависит от Израиля, от его уступок арабам. В последующие годы наше условие облекалось в различные словеса, но оставалось в силе. Так продолжалось и в горбачевскую эру. В августе 1991 года я писал в “Известиях”:

Голубой монстр трижды менял автомобили, пока ехал на север. Первый раз это было в Майами, когда шоссе номер один соединилось со сто девяносто пятым. Во второй раз — в Саванне, когда этот ублюдок и Аликс Логан остановились, чтобы немного перекусить. Ну, а в третий раз — у самого Бьюфорта, штат Южная Каролина. Шифровальная машина фирмы “Феникс” крепилась к скользящей плите, и ее легко было переставлять с одного автомобиля на другой. Сейчас Голубой монстр чувствовал бы себя без нее словно в костюме Адама.

Этот ублюдок вел машину, словно какой-то сукин сын, и Голубому монстру приходилось быть вдвойне осторожным, потому что это был его сольный номер, и нельзя было допускать ни малейшей погрешности. Потеряй он их сейчас, и для него все будет кончено. Он понимал, что никому, включая и его самого, не удастся опять быстро обнаружить их.


“Советскую дипломатию трудно упрекнуть в чрезмерной активности на Ближнем Востоке. Возникает такое впечатление, что наше “маневрирование” становится самоцелью, тактика превращается в стратегию. Вопрос о восстановлении дипломатических отношений с Израилем не то что созрел, а просто перезрел. Оговорка насчет “контекста развертывания переговорного процесса” (о, могучий русский язык!) юридически беспомощна, недальновидна политически и весьма уязвима в нравственном отношении. Негоже великой державе взимать плату за исправление собственной ошибки”.


Он выжидал, покуривая “Кэмел” без фильтра, и терпеливо ждал. От крепкого табака першило в горле, и благодаря этому он не засыпал. Никаких таблеток он не принимал. Голубой монстр был куда толковее, чем думал Кроукер: он подкатил к этой гостинице спустя четыре с половиной минуты после того, как Кроукер и Аликс Логан скрылись в вестибюле из стекла и камня. Это была стандартная восточная гостиница на самой окраине Рэйли, с большими трехэтажными торговыми рядами. Она возвышалась над шестиполосным шоссе, от которого к ней вели покрытые гравием подъездные пути в форме полумесяца.

К тому времени мой известинский стаж приближался к двадцатилетию. Началось какое-то странное томление духа. Вроде бы уже обо всем писал. Причем — неоднократно. Ну, еще один кризис на Ближнем Востоке. Ну, еще одни выборы в Америке. Ну, еще одни переговоры о разоружении. И т. д., и т. п. Возникла нахальная мысль переместиться на дипломатическое поприще.

Джесс Джеймс, он же Голубой монстр, направил свой бежевый “ариес-кей” с семидесятого шоссе. Он уже, кажется, высмотрел их автомобиль — коричневый четырехдверный “форд” последней модели — и, вырулив из среднего ряда, подрезал машины на внешней полосе, чем навлек на себя гневные крики. Послышался вой клаксонов, скрежет тормозов, но Джесс погнал машину к выезду с шоссе. Уезжая, он показал им средний палец. В пяти милях отсюда произошла эта авария, но и теперь его бесила вся эта деревенщина, обитавшая на юге Северной Каролины. Проклятый прыщавый сопляк в соломенной шляпе и хлопчатобумажной курточке ехал впереди на пыльном пикапе. Ему, скорее всего, не было еще и семнадцати лет, и он, разумеется, не умел толком управлять машиной.

Идея такая возникала и раньше. Просился послом в Люксембург. “Тесновато Вам там будет”, — криво усмехнувшись, заметил Громыко. Брежнев был откровеннее: “Тебе еще работать надо!” И вот снова потянуло в дипломатию. “Поеду, — мечтал я, — в какую-нибудь небольшую, отдаленную, мало проблемную страну, — в Новую Зеландию, например, — “буду сидеть там тихо и сочинять книги”. Начал толковать на эту тему с людьми из окружения Горбачева. На всякий случай говорил даже с А. В. Козыревым (он тогда еще на Старой площади сидел в республиканском МИДе). Все слушали и с разной степенью выразительности кивали головами.

Джеймс подумал и в сердцах выругался:

Но Веллингтон был далеко, а Тель-Авив почти рядом. В октябре меня пригласили посетить Израиль. И уже находясь в Израиле, узнал, что прилетает министр иностранных дел СССР Б. Д. Панкин подписывать соглашение о восстановлении дипломатических отношений в полном объеме и обмене дипломатическими миссиями на уровне посольств.

— Мать твою!

Панкина я знал давно, еще по “застойным” временам. Уровень его порядочности был явно выше тогдашней нормы. Встречались по разным поводам. Бывал у него в Стокгольме, где Панкин возглавлял наше посольство. Потом он стал послом в Праге. Решительно, без колебаний (в отличие от многих послов) выступил 19 августа 1991 года против заговора гэкачепистов. Что и открыло ему дорогу к министерскому креслу. Успел взять у него интервью, пока он в этом кресле находился.

Джеймс плюнул в открытое окно. Вот из-за этого паренька он и потерял коричневый “форд”. Вообразите только! Тащиться всю дорогу на хвосте у этого ублюдка только затем, чтобы упустить его у какого-то проклятого светофора по милости щенка с набитой конфетами жопой, который не может тронуть машину, пропустив его вперед! При этой мысли Джеймс начинал кипеть. Но потом его зоркие глаза все же заметили коричневый “форд”, стоявший перед гостиницей, и Джеймс приступил к делу. Он втиснулся на пятачок через три машины от “форда” и вылез из кабины, разминая ноги. Теперь не было смысла спешить. Либо это их “форд”, либо он уж точно их потерял.

Итак, 18 октября. “Кинг Давид” — самая фешенебельная гостиница в Иерусалиме. Там обычно располагаются наиболее высокопоставленные гости. Стою в толпе журналистов. Ждем Панкина. Появляется в окружении, как и положено министру, сопровождающих лиц. И вдруг видит мою довольно заметную физиономию. Почти немая сцена. Нарушая протокольный порядок, подходит ко мне и шепчет на ухо: “Теперь я знаю, кто будет послом в Израиле”. Или что-то в этом роде. На том и расстались. Долго отбивался от коллег, которые пытали меня на тему: “Что же он тебе шептал?”

Его сердце забилось, когда он увидел номерные буквы. Флоридские. Он подошел к машине и опытной рукой ощупал капот. Еще теплый. Значит, это наверняка они.

Слова Панкина я не воспринял серьезно. Ведь и министры шутят. Вернувшись в Москву, даже жене ничего не сказал. Продолжал заниматься известинскими делами. Но в один прекрасный день мне позвонили из МИДа и потребовали “объективку”. Бюрократическая машина начала делать первые обороты.

Он присел, делая вид, будто завязывает шнурок, и стер грязь, которой этот хитрый мерзавец замазал номер. Джеймс запомнил номера и буквы, потом выпрямился и зашагал по уступчатой бетонной тропке к боковому входу в гостиницу.

Судя по рассказам очевидцев, судьба моя решилась в самолете, на котором Горбачев летел в Мадрид на конференцию по Ближнему Востоку. С подачи, как я полагаю, своего помощника А. С. Черняева первый (и последний) президент СССР сообщил приближенным, что у него есть “нестандартное решение” — направить Бовина послом в Израиль. Приближенные поддержали эту идею. Правда, злые языки говорили, что В. Н. Игнатенко бросил реплику: “Пьет он много”. На что Горбачев ответил: “Но много и закусывает”. Добрые языки утверждали, что не было этого. Наверное, не было. Но ведь в нашей жизни важны не только факты, но и легенды…

* * *

Где-то после ноябрьских праздников позвонил Горбачев. Передо мной, сказал, лежат две бумаги: о присвоении тебе звания посла и о назначении тебя послом в Израиль. “Не возражаешь?” Я не возражал.

Фамилия этого молодого лейтенанта была Русилов, и чем чаще Проторов виделся с ним, тем больше Русилов ему нравился. Парень был инициативен. Большинству бойцов, проходивших сквозь строгую советскую систему отбора, недоставало именно этого — предприимчивости.

Вновь назначенному послу, ежели он “со стороны”, полагается пройти стажировку в соответствующем подразделении МИДа. То есть ходить по кабинетам, беседовать с профессионалами, читать документы. Немного походил и побеседовал. Получил дельные советы и напутствия. Однако пришлось вносить “поправку на ветер”. Ведь профессионалы все были арабистами и видели Израиль сквозь привычные советско-арабские очки. Поэтому в основном я “стажировался” в своем уютном, обжитом известинском кабинете, штудируя имеющееся в газете обширное досье по Израилю.

Они были хороши, когда все для них распишешь. Они выполнили бы указания до последней запятой или умерли, пытаясь это сделать. Их самоотверженность была выше всяких придирок. Но только если они не попадали под начало Виктора Проторова. А здесь такое роботомыслие могло уничтожить целую агентурную сеть, погубить потенциального перебежчика или засветить мышку, забравшуюся в чужой дом. А Проторов держал слишком много мышей в чужих домах, и его не удовлетворял уровень солдафонов, которых ему обычно присылали. Чиновники совсем спятили.

В конце ноября оказался в Штатах, на какой-то, не помню уж, конференции. Там в эти дни находился с визитом премьер-министр Израиля Ицхак Шамир. Через наше посольство в Вашингтоне его люди разыскали меня. Встретились в Нью-Йорке, в гостинице “Уолдорф-Астория”. Когда поднимались к Шамиру на 19-й, кажется, этаж, сломался лифт. И в Америке такое бывает. Помню еще, что в премьерских апартаментах было очень жарко. Видимо, поддерживалась привычная температура. Шамир выглядел усталым, утомленным. Но сразу чувствовался острый, живой ум. Разговор получился не формальным.

Его злило, что приходилось брать такой вот сырой безмозглый материал и что-то из него лепить. В искусных руках глина матушки-России превращалась в личность, способную принести пользу Девятому управлению. Для того он и работал директором школы на Урале. Она была значительно меньше, чем та, которой управлял сам КГБ. В той-то школе полным-полно было американских улиц, американских денег, молочных коктейлей и бутербродов с горячими сосисками, там северяне-янки болтали с южанами-“кукурузниками”, ньюйоркцами и ковбоями из Далласа... Все это была чепуха из этакой волшебной сказки, да и, кроме того, чреватая опасностями. Слишком многие убаюканные русские из этой школы, попав на американскую почву, так и не смогли проснуться. Их не добудились. Жизнь на Западе была сродни эдакому пению сирен, слишком завораживающему, чтобы можно было противиться ему, если вы не совсем уж черствый и заскорузлый человек.

22 ноября в ведущей израильской “русскоязычной” газете “Вести” был опубликован мой разговор с главным редактором газеты Эдуардом Кузнецовым (тот самый, который по ленинградскому “самолетному делу” был приговорен к расстрелу).[1]

Проторов предпочитал сохранять в своей академии русский дух, расширяя при этом кругозор курсантов и повышая их мыслительные способности. Короче говоря, приучал их к независимому мышлению.

Престарелые кремлевские чиновники, знай они, чем он занимается, тотчас прикрыли бы его лавочку, это уж точно. Но, по правде говоря, они боялись Девятого управления, а особенно страшились Виктора Проторова. Кроме того, он принес им слишком много побед в “третьем мире”. Им было удобно мусолить его недавний успех в Аргентине, вовлекший Англию в дурацкую изнурительную войну, и в Сальвадоре, где он сумел заставить “ястребов” из американской администрации ввязаться в конфликт, который мог легко превратиться в новый Вьетнам. Так или иначе, они не умели исследовать собственные страхи.


— Когда послом в ту или иную страну назначают не кадрового дипломата, а общественно-весомую фигуру, которая не только выражает общественное мнение страны, но и формирует его, это означает одно из двух: или это общественно-политическая ссылка (порой в форме синекуры), или свидетельство того, что политическое руководство придает особое значение данной стране.
— Ничего себе синекура! Израиль! Да нет, вероятно, труднее региона, чем ваш. Это одна из самых “горячих” дипломатических точек. Я-то подумывал о Новой Зеландии — ел бы там баранину да писал книжки. И ссылать меня тоже не за что — не заслужил. Ваш вопрос — типично советологический. Советологи, они ведь во всем усматривают далеко идущие расчеты, точно выверенные шаги… Вместе с тем в вашем вопросе есть свое рациональное зерно. Сейчас происходит радикальный поворот в нашей ближневосточной политике и, может быть, кому-то наверху показалось, что моя фигура вписывается в этот поворот, ибо, как вы знаете, я многие годы занимал особую позицию в вопросе о Ближнем Востоке… Так что, видимо, моя личная позиция сошлась с нынешним изменением советской политики.
— С улучшением отношений с Израилем таковой, в известном смысле, становится ареной противоборства советско-американских интересов. Как вам это видится?
— Я намерен в своей работе в качестве советского посла осуществлять один принцип: делать лишь то, что отвечает государственным интересам Советского Союза. Так вот, если говорить о наших государственных интересах и американских государственных интересах, то окажется, что в ближневосточном регионе у американцев задействовано таких интересов больше. Для них это прежде всего нефть. Для нас этого вопроса не существует. Для них Израиль традиционно не только политическая, но и нравственная проблема, в рамках которой вопрос о безопасности Израиля — это государственный интерес США. Таких обязательств перед Израилем у нас нет пока, к сожалению. И третий фактор — хорошие отношения с арабами. Так вот у нас первого интереса совсем нет, третий интерес совпадает с американским, а второй наличествует лишь в зародыше. Причем, кто бы что ни говорил, СССР остается сверхдержавой. Мы таковой и ранее считались не из-за того, что у нас была прекрасная экономика, а потому что у нас было энное количество ракет. И сегодня они никуда не делись, они стоят там, где стояли. Если сейчас они разбросаны по четырем независимым республикам, то все равно пусковая кнопка находится в Москве. К тому же есть фактор, который, возможно, позволит нам переиграть американцев в Израиле. Ведь наших евреев в Израиле гораздо больше, чем американских. До сих пор это был для нас потерянный капитал, мы отторгали этих людей и сами в этом виноваты. И если мы опять сделаем этих людей нашими…
— В каком смысле?
— В том, что евреи теперь уже уезжают в Израиль не как изгои, отторгнутые советским государством, а как люди, имеющие право жить там, где им хочется. Они будут навещать СССР, они станут экономическими посредниками между Советским Союзом и Израилем, а для нас — через Израиль — со всем западным миром. Кстати, в качестве одного из первых шагов в Израиле я попытаюсь создать в Иерусалиме культурный центр под названием “Россия” — этакий клуб с газетами, книгами, кино… Надо будет обратиться к русским евреям в Израиле: посольство, мол, выделяет на этот центр, скажем, миллион долларов, а еще миллион соберете вы. Причем имя каждого жертвователя будет там выбито на мраморной стеле…
…Беда в том, что у нас нет хороших “евреистов”. Евреев много, а специалистов по Израилю, по еврейской культуре нет. Но — буду искать. Конечно, МИД кого-то предложит, но я хочу найти кого-то сам, пусть без дипломатического опыта, но зато знатоков Израиля, людей со свежим взглядом на ситуацию. Вообще практически все надо начинать с самого начала. Надо будет расширять консульскую службу, открыть консульские отделы в Хайфе, в Иерусалиме…
— А что насчет того, чтобы перенести советское посольство в Иерусалим? При каких условиях это возможно?
— В обозримом будущем — ни при каких. Насчет этого существует в мировом общественном мнении консенсус…
— То есть, первым Советский Союз этот консенсус не нарушит?
— Даже и вторым.


Петр Александрович Русилов был одним из выпускников уральской академии Проторова. Но он был человеком во многих отношениях замечательным. Во-первых, он был лучшим выпускником. Во-вторых, прекрасно подходил для этой работы. Ценой горького опыта Проторов познал, что жизнь в академии имеет мало общего с работой “в поле”, которая сопряжена с ужасными нагрузками. Многие выпускники не сумели приспособиться и были “уволены” в канцелярию Девятого управления, где они никогда больше не общались с Проторовым напрямую.

Такой вот получился разговор. Наивный несколько, если судить с нынешних позиций. Но достаточно полно показывающий мой настрой в те уже безумно далекие дни.

Но господин Русилов был другим и еще в одном отношении. Он был сиротой. Государству, а вернее Проторову, он достался рано, а оттого стал своего рода целиной, которую следовало осваивать.

В Москве тем временем нарастала неразбериха. Советский Союз уже треснул по всем швам. Из Иерусалима торопили с приездом, поскольку советскому послу надо было успеть вручить верительные грамоты, пока юридически Союз существовал. Помню, звонил кому-то из помощников Горбачева и просил воздействовать на шефа, чтобы он не слагал с себя президентских функций, пока я не вручу верительные грамоты. Шутка, но горькая…

Поскольку Проторов был женат на своей работе, а также потому, что секс для него значил не ахти как много, в его жизни была только одна женщина, да и о ней он предпочел бы забыть, но так и не смог. Алена была женой одного еврейского инакомыслящего. Когда Проторов, возглавлявший в те дни Первое управление, отправил мужа Алены в ГУЛАГ, он сделал ее своей наложницей, и это оказалось куда приятнее, чем он думал.

Из Москвы вылетел 19 декабря. Тогда наши самолеты еще не летали в Израиль, а МИД уже экономил валюту. Поэтому “Аэрофлот” доставил меня в Каир. Встречал наш Генеральный консул в Израиле А. Ф. Чистяков. После краткого, но содержательного завтрака у советского посла в Египте В. П. Полякова двинулись на машинах через Синай в Тель-Авив. Потом мне долго приходилось объяснять журналистам, почему я появился в Израиле “с черного хода”. Никак не могли они поверить, что у советского МИДа нет денег на билет до Тель-Авива. Все пытались докопаться до какого-то “подтекста”…

Проторов не знал почему: то ли из-за необычности обстоятельств, то ли из-за самой Алены. Он считал себя в общем-то бесстрастным мужчиной, способным четко и непредвзято разобраться в любой обстановке. И все же это оставалось непостижимым для него, будто громадный подводный арктический айсберг, дразнивший своей непроницаемостью.

Жизнь в Тель-Авиве началась в субботу 21-го декабря и началась она с отеля “Хилтон”, куда меня поселили до подыскания резиденции. Встретил меня большой рыжий таракан левантийской, видимо, породы. Окна выходили на пустынный пляж и на зимнее, беспокойное Средиземное море. Вечером поехал в Иерусалим. В театре Семена Злотникова (встречался с ним еще в Москве) давали его же пьесу “Зеркало для олим первого года обучения”. Так, с места в карьер, началось мое знакомство с жизнью “русской алии”, “русского” Израиля.

Хорошо это или плохо, но, кроме Алены, в его жизни не было ничего, а потом, когда он отправил и ее на Лубянку, она стала его единственным воспоминанием. Но вот появился Русилов. Не понимая толком, как же это случилось, Проторов начал относиться к своему ставленнику как к члену семьи. Слово “сын” вполне подходило для описания их отношений. Когда Проторов уйдет из Девятого управления, а ждать осталось не так уж долго, Русилов, по его мнению, станет отличным руководителем.

Теперь же, когда он получил известие от полковника Мироненко, что на следующей неделе состоится совместное совещание руководства КГБ и ГРУ, он понял, что его служба в Девятом управлении завершается. Но прежде ему надо было проникнуть в “Тэндзи”.

“Олим” на иврите — множественное число от “оле”, что значит “восходящий” (к Храму). Так торжественно именуют репатриантов. То есть они “восходят”, поднимаются в Израиль. Но “русские” евреи включают ивритские слова в грамматические формы русского языка. Отсюда — “олим” (репатриант) и “олимка” (репатриантка). И множественное “русское” число — “олимы” (репатрианты). Такова ныне разговорная речь. Но в 1991 году “русские” еще не управились с ивритом. Поэтому Злотников написал “для олим”. Сейчас он написал бы “для олимов”. Словом “алия” обозначается переселение евреев в Палестину (Израиль). В более узком плане так называют группу евреев, прибывших из какой-либо страны или в какой-то определенный период времени. Говорят, например, “русская алия” (приехавшие из России) или “первая алия” (переселенцы конца XIX века).

— Сэр?

Воскресенье здесь — день рабочий (и зовется, разумеется, не “воскресенье”, а просто “йом ришон”, то есть “день первый”, ибо с него-то и начинается еврейская неделя). С утра отправился в МИД. Таковой, — как и все израильское начальство, — находится в Иерусалиме. А поскольку мировое сообщество не признает Иерусалим столицей Израиля, то все посольства (кроме Коста-Рики и Сальвадора) расположены в Тель-Авиве. Очень неудобно. Почти каждый день (а иногда и по два раза) приходилось мотаться туда и обратно, а это — 130 км и два часа без толку потраченного времени.

Проторов поднял глаза, ход его мыслей был нарушен.

В этот же день — первое посещение своего рабочего места. Рабочее место — это Генеральное консульство СССР, ныне преобразованное в посольство.

— Да, лейтенант Русилов?

Группа советских консульских работников (3 человека) прибыла в Тель-Авив в июле 1987 года. Формальная задача — урегулирование юридического статуса советской собственности, плюс — оформление документов гражданам СССР. Но фактически таким путем было обозначено дипломатическое присутствие СССР в Израиле. Соответственно в июле 1988 года в Москве появилась консульская делегация Израиля.

Ему нравилось то, что этот молодой человек называл его “сэром”, а не “товарищем”. В Девятом управлении царило чинопочитание и, в отличие от кремлевских лицемеров, плодившихся с поразительной быстротой, Проторов не делал из этого трагедии.

Я хорошо знаю Арье Левина, генерального консула, а затем посла Израиля в России. Умный, интеллигентный человек. Профессионал высшей пробы. Прекрасно ориентировался в российских лабиринтах. Критически оценивал виляния израильской политики по отношению к Москве.

Русилов вошел в звуконепроницаемое помещение через стальную дверь. Он держал в руках стопку компьютерных распечаток.


“Когда большая алия достигла пика, — говорил он в июле 1996 года, — Россия перестала интересовать нас. Это ошибочный подход. Нельзя пренебрегать контактами с Россией, ссылаясь на нашу “проамериканскую” ориентацию. Нельзя забывать о том, что Россия — мощная держава. Сегодня она повержена, разъята, но, поверьте мне, через десять лет она вполне может наверстать упущенное”.


— Я полагаю, что в конце концов “Сахов-IV” предоставил нам ключ к разгадке.

Надеюсь встретиться и поговорить с Арье в 2006 году…

Проторов немедленно очистил свой стол от бумаг, сложил папки одну на другую. Русилов положил стопку на освободившееся место и перелистал три страницы. Мужчины пристально смотрели на изображение, принятое бортовым компьютером находящегося на орбите спутника. Сетка координат на местности протяженностью от ста пятидесяти до двухсот километров.

Советское генконсульство занимало несколько небольших комнат на 15-м этаже здания, носившего название “Мерказ текстиль” (“Центр текстиля”). У входа в наши апартаменты стоял, вернее, сидел солдат с автоматом, именуемый “мальчик Мотя”. Охранял нас, стало быть. В кабинете все было как положено: портрет Горбачева, сейф и телефон с гербом Советского Союза на диске. Собрались — поговорили. Сотрудники с любопытством смотрели на меня, я — на них. Началась притирка, которая, как правило, никогда не кончается.

Этот приморский район был хорошо знаком русским. Участок моря между северной оконечностью острова Хоккайдо и самым южным из Курильских островов — Кунаширом. Часть этого района была японской территорией, а часть находилась в советском владении.

Молодой лейтенант ткнул пальцем в этот снимок.

На следующий день после вручения верительных грамот состоялся первый урок иврита. Научить меня ивриту взялась очаровательная девушка из Грузии Нана Наш. Если сразу заглянуть в конец, то не научила. Может быть, потому, что процесс обучения интересовал меня больше, чем результат. Мои достижения — сотни полторы расхожих слов и выражений плюс умение прочитать вывески на улице. Помогало создавать атмосферу…

— Вот здесь, как видите, сэр, — кончик пальца пересек пролив Немуро, — вообще ничего нет. Ровным счетом ничего необычного. А теперь, — он перевернул страницу, — смотрите сюда!

С языками у меня такая штука. Люблю их учить, но никак не могу выучить. Пятьдесят с лишним лет учил, к примеру, английский, даже один месяц — в Лондоне, но так и не научился свободно говорить. Еще хуже обстоит дело с французским, немецким и т. д. В порядке лингвистического баловства по десятку слов могу сказать на китайском или японском. Сказалось скорее всего то, что я никогда подолгу не жил за границей. И то, что никогда не было трудностей с переводчиками. Наверное, следовало бы проявить настойчивость, заставить себя, но всегда находилось что-то более интересное, чем уроки языка. Так что работал с переводчиками. Конечно, это сковывало, осложняло контакты, лишало их легкости, непосредственности. Я чувствовал это и будучи журналистом. Став послом — тем более.

Его палец указал на какую-то маленькую точку в проливе.

— Что это такое? — спросил Проторов, хотя и сам прекрасно это знал.

25 декабря в тель-авивском Доме журналистов прошла моя первая пресс-конференция.

Ему не хотелось отнимать у Русилова лавры победителя. Это было бы несправедливо.


“Бовин сидит за столом в свободной, даже расслабленной позе, — рисует газета “Время”. — Большой. Грузный. Ярко освещенный. Бесстрастное лицо. Никаких эмоций. На вопросы отвечает сразу, четко и коротко. Иногда резковато, но тогда он смягчает свои слова легкой улыбкой. Трудно поверить, что дипломатическая карьера этого человека началась всего три дня назад”.


— Тепловое излучение, — сказал Русилов. Проторов на миг поднял глаза на лейтенанта. Надо было отдать должное этому молодому человеку. В его голосе не слышалось никакого торжества, хотя он, безусловно, должен был ликовать. — Очень сильное.

Далее фрагменты стенограммы.

— Действующий вулкан, — предположил Проторов. Это было самое правдоподобное из всех объяснений.

— Источник слишком мал. Кроме того, как известно, северный разлом земной коры находится здесь! — Его палец пополз к югу-востоку.


— Вы поддерживали не только служебные, но и хорошие личные отношения с Михаилом Горбачевым. В каких отношениях вы находитесь с Борисом Ельциным?
— Начиная с 1986 года я два раза говорил с Горбачевым: один раз при личной встрече и один раз по телефону.
За то время, что Ельцин находится в Москве, я еще ни разу не разговаривал с ним. Так что говорить можно только о чисто деловых отношениях. Конкретных поручений от Ельцина перед приездом сюда я не получал.
— Сегодня Михаил Горбачев выходит в отставку. Какие чувства вы испытываете?
— Я очень высоко ценю Горбачева. Это один из великих политиков XX века. Он решил задачу невероятной трудности: разрушил ту тюрьму, которая создавалась 70 лет. Но силы человека ограничены. История возложила на него задачу разрушения. Кстати, это касается и Ельцина, и Шеварднадзе, и Яковлева. Задача всего их поколения — разрушить эту тюрьму. Следующая задача — созидание. Ее предстоит решить следующему поколению, тем, которым сейчас 30–40 лет. Они построят новую Россию. Я с огромной благодарностью провожаю Горбачева и, конечно, с грустью.
— Какими вам представляются ваши задачи?
— Буду стараться, чтобы отношения между нашими странами были максимально дружественными. Это касается политики, экономики, культуры. Здесь живут полмиллиона людей, которые приехали из бывшего Советского Союза. Сейчас это полмиллиона разорванных ниточек. Я попытаюсь связать их заново. И вижу в этом свою главную роль…


— Понимаю. — Проторов снова сел.

Приезд русского посла — хлеб для журналистов. Писали много и со смаком. В общем, по-доброму писали. Встречались и забавности. Так, в газете “Знак времени” можно было прочитать: “Александр Бовин — посол несуществующего государства, вручение им верительных грамот — самое фантастическое событие в истории дипломатии”. Я готов был обидеться, но за этой ехидной тирадой следовали “Сонеты Бовину”, сочиненные Анатолием Добровичем.

— Так что же это тогда?

— “Тэндзи”.



1.
Любезный Александр, какая радость: Бовин!
Усилится одышка в центре склок.
С Россией диалог во сне лишь полюбовен.
Но “оскорбленному есть чувству уголок”.
В харчевне, где б хозяин приволок
Нам пива и маслин, и мяса из жаровен,
И левантийских всяких там хреновин,
Чтоб шел еврейско-русский диалог,
Как разговор, прервавшийся вчера,
В котором чувствуешь: политика — игра,
И нации — игра, и разница в широтах,
А не игра — такие вечера.
Свой человек, большущий, как гора,
И жемчуг мысли в общих нечистотах.
2.
В посольском кабинете день-деньской.
Но ранним утром — этакое диво:
По влажному бульвару Тель-Авива
Пройтись, как от Никитской до Тверской.
Нет-нет повеет нашею Москвой…
Гляди, она сместилась прихотливо
На Юг, ее украсила олива,
Пророков гомон, ветерок морской.
А вдруг и вправду есть такой распил,
Где линии судеб нерасторжимы,
Хотя встают и падают режимы?
За это я б чего-нибудь распил…
Но, господин посол, державной чести школа
Диктует лишь поклон в пределах протокола.



“О да, — подумал Проторов. — Именно так”. Ибо им было известно из надежных источников, что “Тэндзи” — своего рода грандиозный промышленный или разведывательный проект. Сведения, добытые Проторовым и его подразделением до сих пор, были весьма противоречивы. Но теперь у Проторова возникло ощущение, что объект здесь. Он опустил глаза на распечатку, и что-то привлекло его внимание. Быстро произведя в уме какие-то вычисления, он немного подумал и сказал:

Поэзия, пусть немножко замысловатая, примирила меня с прозой. Разговор, прервавшийся, к сожалению, не вчера и не позавчера, надо было начинать снова. Для этого меня и послали в Израиль.

— Лейтенант, это ведь сильное тепловое излучение. Где, по-вашему, находится источник?

Конец декабря прошел в протокольных визитах, которые я был обязан нанести своим коллегам.

— Трудно сказать, сэр! — Русилов склонился над бумагами. — Как вам известно, снимки делаются с большой высоты. И разумеется, нашим техникам пришлось складывать целое из кусочков.

30 декабря посетил премьер-министра И. Шамира. У него — бурная молодость. С конца 1942 года, бежав из тюрьмы, будущий премьер входит в руководящую “тройку” радикальной, ориентирующейся на террор организации ЛЕХИ (“Борцы за свободу Израиля”). В отличие от другой подпольной группы ЭЦЕЛ (“Национальная военная организация”), которой руководил другой будущий премьер М. Бегин и которая считала, что надо помогать англичанам бороться с гитлеровцами, ЛЕХИ видела в англичанах главных врагов и продолжала бескомпромиссную, жестокую борьбу с ними. Шамира снова арестовывают и ссылают в Джибути.

— И тем не менее, — настаивал Проторов, — попробуйте угадать.

Вспомнили встречу в Нью-Йорке. Поговорили о “русских корнях” Израиля. И о том, как преодолевать недоверие друг к другу, накопившееся за четверть века вражды. Поговорили и о перспективах мирного процесса. Здесь Шамир — один из главных израильских “ястребов”, был крайне сдержан. Он не мог видеть себя за одним столом с Арафатом. Он решительно не был согласен с американской, как он считал, теорией “мир в обмен на территории”. Он настаивал на интенсивном строительстве еврейских поселений на оккупированных территориях, чтобы сделать невозможным их возврат палестинцам.

Русилов не торопился. Он достал лупу часовщика, сквозь которую обычно рассматривал распечатки. Внимательно всмотрелся. Наконец он встал, расслабил мышцы лица, и лупа упала в подставленную ладонь.

— Ну, если нужно мое мнение, сэр, я сказал бы, что излучение частично идет с японской территории.

Уйдя после поражения на выборах от активной политической жизни (плюс возраст, конечно), — Шамир никогда не менял своих взглядов. Последняя встреча с ветераном израильской политики состоялась 15 апреля 1997 года, накануне моего отъезда. Он был похож на сердитого, взъерошенного гнома. Резко критиковал “несерьезную политику” правительства Нетаньяху, самого Нетаньяху, который идет вразрез с принципами Ликуда. По его мнению, нужно прекратить уступки, отступление, аннулировать все соглашения с Арафатом, вернуться на шесть лет назад, к Мадриду (“где я ничего не обещал палестинцам”), и начать все с начала. Я не был согласен с Шамиром, хотя его логика, логика ортодоксального сиониста, была мне понятна.

У Проторова забилось сердце.

Примерно в те дни я написал письмо своему другу Володе Лукину.

— А частично еще откуда?

— Мне кажется, что с суверенной российской территории.


“Дорогой профессор!
1. Пока, конечно, не работа, а слезы. Мало дипломатов, а добавить нельзя: нет рабочих мест — ищем здание, что с нашим бюджетом — опять же слезы…
Из игр интеллектуальных на первом месте сейчас разработка того, что можно назвать “концепцией” наших отношений с Израилем. Исходный пункт — четко определить государственные интересы, т. е. чего мы хотим, в чем мы заинтересованы.
На первое место я бы поставил использование научно-технического и предпринимательского потенциала Израиля. Предпосылки этого: 1) зажим антисемитизма и режим наибольшего благоприятствования для еврейской культуры в России и 2) “реабилитация” уехавших евреев (надо принять закон, что все евреи, потерявшие наше гражданство из-за отъезда в Израиль, автоматически получают его).
Место второе. Стабильность ситуации на Ближнем Востоке. Реальная цель (пока мы вместе с американцами) — не допустить новой войны. Это потребует снизить поставки оружия в регион и выровнять наши отношения с арабами.
Продолжать мирный процесс при понимании а) главенствующей роли Вашингтона и б) недостижимости прочного мирного урегулирования, по крайней мере, до конца века. И интерес третий. Нормализация российско-израильских отношений, равно как и нормализация отношений с евреями внутри России, несомненно, повысит наш “рейтинг” в развитых странах мира, особенно среди еврейской диаспоры, что — в данных конкретных обстоятельствах — было бы полезно”.


* * *

Меня иногда спрашивали: что самое трудное в посольской работе. Отвечал: держать умное лицо, сидя в президиуме. Меня хватает минут на пять, не больше. И еще — выступать по любому поводу. Не хотелось усыплять аудиторию. И поэтому приходилось изображать, что ты вроде бы в курсе. С некоторыми образцами моего ораторского искусства читатель обречен познакомиться.

Аликс Логан принимала душ. Кроукер сидел в мягком кресле в большой, изысканно обставленной комнате. Он потягивал бурбон с водой, принесенный горничной. Кроукер устало откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Он все еще ощущал легкое головокружение, поскольку восемнадцать часов безвылазно просидел в машине. Он бы предпочел добраться из Ки-Уэста самолетом, но это было равноценно самоубийству — все равно что прицепить на спину бумажку с надписью:

Днем 31-го отлично посидел в хилтоновской сауне. Выпарил старые грехи. Получил хороший урок разговорного иврита.

“Требуется “хвост”. Нет, что ни говори, а машина — самый лучший для него транспорт. Они, по крайней мере, могли ехать, куда угодно и когда угодно.

Новый год встречал с журналистами газеты “Время”. Было все, как у нас. Снега только не было.

До него доносился глухой шум воды. Он думал о том, каково это — сидеть рядом с Аликс Логан, неотлучно и так долго. Ее волосы, покрытые солнечными зайчиками, снова и снова падали ему на плечо. А эти пронзительные зеленые глаза, это гибкое упругое тело фотомодели, эта загорелая кожа, гладкая, как крем...

Так начиналась моя четвертая молодость. Новая страна, новые проблемы, новые люди — все это как ионизирующий душ. “Нет лет!” — утверждает Евтушенко.

Это навело его на мысли об Анджеле Дидион, тоже фотомодели и лучшей подруге Аликс Логан. Но вся слава Анджелы Дидион, все бесчисленные сплетни о ней утратили значение в тот миг, когда Кроукер вошел в ее квартиру и обнаружил Анджелу распростертой на кровати в чем мать родила, если не считать тоненькой золотой цепочки на поясе.

Завершение первой молодости датируется окончанием аспирантуры (1959 год). Вторая молодость переживалась в журнале “Коммунист” и в аппарате ЦК КПСС (1959–1972 годы). Третья молодость — “Известия” (1972–1991). Далее — по тексту.

Она тогда не была ни королевой красоты, ни превосходно сложенной жрицей любви, эдаким предметом фантазий любого мужчины. Безжалостно лишенная жизни, она превратилась в обыкновенную девчонку, жалкую и уязвимую. И тогда она тронула Кроукера куда сильнее, чем при жизни.

Он хорошо помнил это мгновение. Больше всего на свете он жаждал взмахнуть какой-нибудь волшебной палочкой и воскресить ее. Нет-нет, не для себя. Только ради нее самой. Смерть превратила ее в обыкновенное смертное существо, и в этом качестве она была гораздо значимее, чем в ипостаси девицы с обложек “Вог” и “Космополитэн”, где она представала как нечто двухмерное и ненастоящее.

ЯНВАРЬ-92

В определенном смысле это было мелочью, вряд ли способной заставить его пуститься в долгие мучительные поиски. Эдакий пустячок, чреватый смертью для него самого. Но стоило взглянуть на это по-другому, и оказывалось, что это единственный по-настоящему благородный поступок, который он мог бы совершить. А Лью Кроукер научился у своего лучшего друга, Николаса Линнера, ценить свою честь.



Аликс открыла дверь ванной, наполненной паром, и вышла. Она куталась в махровое полотенце; еще одно, поменьше, охватывало ее волосы как тюрбан. Кроукер резко разомкнул веки, но какое-то мгновение видел перед собой не Аликс, а Анджелу Дидион. Он поймал себя на том, что вновь полон желания спасти жизнь Аликс Логан, что, разумеется, было бы невозможно, пронюхай Голубой монстр о том, что они поблизости.

Первая депеша — Первый прием — Первый ресторан — Первая (и последняя) вилла — Яша Кедми и его контора

— Твоя очередь, — сказала она, устремляя на него свой прямой, повергающий в смущение взгляд, проникающий, казалось, в самые глубины души. — А то ты похож на разгоряченную старуху с косой.



Кроукер хмыкнул и осушил свой бокал.

Особенность января 1992 года — все первое, все в первый раз в моей дипломатической практике.

— Потеха. Но чувствую я себя даже хуже, чем она.

Первая депеша. Назвал ее “К перспективам российско-израильских отношений”. Излагаю содержание.

Она присела на одну из кроватей, сложив руки на коленях.

— А почему ты делаешь это? Я как раз хотела это выяснить. Они же убьют тебя, если поймают. Ты ведь и сам это знаешь, не так ли?


Государственные интересы России можно сформулировать так:
во-первых, недопущение новой войны на Ближнем Востоке, содействие процессу мирного урегулирования и,
во-вторых, использование экономического, научно-технического и предпринимательского потенциалов Израиля для облегчения перехода России на рельсы рыночной экономики.
За двадцать с лишним лет мы приучили арабов к тому, что кладем яйца только в их корзину. Теперь они обижаются. В определенной степени охлаждение наших отношений с арабами неизбежно и даже полезно. Но — как видится из тель-авивского угла — наступило переохлаждение. Наверное, было бы целесообразно сделать ряд шагов, выравнивающих положение.
Отрабатывая общий подход к ближневосточному урегулированию, следовало бы, как мне представлялось, иметь в виду два обстоятельства. Американцы играли, и будут играть первую скрипку. И — на здоровье. В конце концов, они работают и на нас, на наши интересы. Вторая скрипка — тоже не плохо. Если, конечно, играть на ней, а не просто держать в руках. Это — первое. И второе. В данном случае переговоры, если угодно, самоцель. Прочного мира не будет еще долгое время. Переговоры важны сами по себе. Почти незаметно, но все-таки они меняют атмосферу, дают опыт общения. Наша задача — не давать “советы”, не предлагать — особенно, когда не просят, — варианты, а терпеливо внушать сторонам, что только они сами и только сидя за одним столом могут найти решения, устраивающие всех.
Как это не парадоксально, — здесь я перехожу ко второй группе проблем, — но, несмотря на то, что мы три десятилетия поносили Израиль, несмотря на то, что антисемитизм в СССР долгое время был почти официальной политикой, несмотря на мытарства, унижения, оскорбление человеческого достоинства, которые испытал каждый еврей, желавший уехать из нашей страны, — несмотря на все это в Израиле сохраняется, если не иметь в виду всегда возможные исключения, доброе, благожелательное отношение к России и к русским.
Такой фон облегчает налаживание устойчивых, выгодных для России связей с Израилем. Здесь придется решать две специфические задачи. Первая: восстановить доверие к нам со стороны “наших” евреев. Вторая: начать, наконец, решительную борьбу против антисемитизма в России.
Чтобы решить первую задачу, нужно ясно и четко продемонстрировать на деле, что правительство России решительно изменило отношение к “советской” алие.
Раньше, продолжал я, мы с удовольствием и злорадством сообщали о трудностях, с которыми сталкиваются репатрианты. Теперь надо принципиально изменить позицию. Россия должна ощущаться каждым эмигрантом не как враждебная территория, а как прочный тыл. Сказанное относится не только к евреям, но и к сотням тысяч русских, разбросанных ныне по всему свету.
Решение второй задачи выходит за рамки компетенции посольства. Но считаю нужным подчеркнуть: пока мы будем закрывать глаза на антисемитизм, снисходительно относиться к антисемитам, пока сохраняются трудности в развитии еврейской культуры, в обучении ивриту и идишу, строительстве синагог и т. п., отношения с Израилем будут лишены той прочности, основательности, устойчивости, которые отвечали бы интересам России.


— Это из-за Анджелы.

— Но ты ведь даже не знал ее, — сказала Аликс. — Ты был влюблен в это личико так же, как и все остальные?

Такова была моя самопрезентация. Немного наивно, может быть. И, как мне потом пытались разъяснить, не совсем по чину. Начальству не нравится поучительный тон. Но это я мог пережить. Беда в другом. Отсутствовала обратная связь. Мои размышления по общим, концептуальным вопросам уходили в песок. Не только в данном случае. Вообще. МИД, как правило, молчал. Ведь ответ — это ответственность. А людей, которые не боятся взять на себя ответственность, никогда не было слишком много.

— Ты совсем этого не понимаешь, — сказал он, ерзая в кресле.

Еще одна беда. У нас поначалу не было условий для приема и отправки шифротелеграмм. Поэтому приходилось, накопив энное количество депеш, посылать дипломатов в Никозию или в Каир, где шифросвязь была задействована. На Кипр летали. В Каир ездили двумя машинами через Синай. Это было и накладно, и очень неудобно.

— Так я никогда и не пойму, — ответила она с хитринкой, — пока ты не объяснишь.

— Она погибла по моей вине! — Он поболтал пустой бокал, глядя невидящим взором на кружащиеся кубики льда. — Кто-то втянул ее в это дело. И я хочу выяснить, кто именно. Потому что она была таким же человеком, как и любой другой. Уж такую малость она заслужила.

Впрочем, поездки в Каир имели свои плюсы. Во-первых, постепенно все дипломаты и их семьи смогли за казенный счет познакомиться со столицей Египта, осмотреть пирамиды. Во-вторых, продукты в Египте раза в два с лишним дешевле, чем в Израиле. Поэтому синайский продовольственный путь энергично использовался для наполнения “продовольственных корзин” сотрудников посольства. В основном мясом во всяких видах.

Аликс хмыкнула.

Первый прием. Отмечался День независимости Мьянмы (Бирмы по-старому). О проблеме с языком уже говорилось. Была еще проблема галстука. У меня с галстуками всегда были нелады. Не умел их завязывать и не любил носить. Хотя несколько лет пытался себя перевоспитать, покупал всякие пижонские галстуки (даже бабочки!), просил друзей их завязывать, снимал и надевал через голову. Но в “Известиях” с галстуками было покончено. Переход в МИД меня не поколебал. Поскольку галстук входил в комплект парадного мундира, то при вручении верительных грамот я был во всей официальной красе. Потом снял и уж навсегда. Тут нет никакого принципа, просто — так мне удобнее. Сначала пари заключались: придет Бовин в галстуке или без. Но скоро привыкли. У меня были союзники. Всегда без галстука появлялся бывший “американский шпион”, а потом израильский министр Натан Щаранский и почти всегда — генерал Рафаэль Эйтан.

— Ну, мне-то уж лучше знать, чего она заслужила! — Она на мгновение умолкла, словно собираясь с силами. — Она была сукой, Лью. Она была злобной, мстительной, безумно завистливой и насквозь продажной.

И последнее о галстуках. В Москву прибыл премьер-министр Израиля Рабин. Предстоит встреча с Ельциным. Меня включили в список допущенных. Накануне толпимся где-то в МИДе. Заместитель министра и более низшие чины. “А.Е., — обращается ко мне заместитель, — когда пойдете к Ельцину, не забудьте надеть галстук”. Все заинтересованно затихли. “По поводу моей формы одежды, — сказал я, — только жена может давать мне указания”. Пауза. Хихикать низшим чинам нельзя. А Ельцин даже не заметил…

Кроукер поднял на нее глаза.

— Все это не имеет никакого значения. Для меня она была не лучше и не хуже, чем любой другой человек.

Первый ресторан. В смысле — русский ресторан. Таковым оказалась “Березка” (позже по непонятным для меня причинам переименованная в “Rendez-vouz”). Русский ресторан отличается от израильского (еврейского, марокканского, йеменского, румынского и какого угодно) прежде всего, естественно, кухней. Но не только. Еврей приходит в ресторан, чтобы чуть выпить, побольше закусить, посидеть и поговорить. “Русский” еврей приходит в ресторан, чтобы гульнуть. Поэтому гремит музыка. Поэтому танцы до упаду (и не только в переносном смысле). Что неудобно (с московской точки зрения) — события начинают разворачиваться не раньше 9 –10 часов вечера. Видимо, “среднему классу” не обязательно торопиться утром на работу. Когда я приехал в Израиль, таких ресторанов было, может быть, десятка полтора. Когда уезжал, далеко за первую сотню перевалило. “Русские идут” — как в той знаменитой картине…

Аликс подлила себе “Старого дедушки”.

В “Березке” приходилось бывать неоднократно. Со знаменитостями и без. Из знаменитостей: Алла Пугачева — и в пьющем виде и в непьющем, Евтушенко, Рязанов, Малежик и мн. др. Появляясь в Тель-Авиве теперь уже в приватном порядке, я не обхожусь без ритуального визита в бывшую “Березку”.

— Тебе вообще не следовало тратить на нее столько времени, — сказала она, выпив. — Хватило бы и пары дней.

Давно знаю первый постулат Пардо: “Все, что есть хорошего в жизни, либо незаконно, либо аморально, либо ведет к ожирению”. Но, увы! Любимым заведением был “Кавказ”. Там колдовал мой друг бакинец Илюша Шамаилов. Ему помогали неизменно очаровательные Алла и Офра. Илюша готовил великолепный хаш. Выше всяких похвал была осетрина на вертеле с гранатовым соусом (в скобках: евреям можно есть только ту рыбу, у которой имеются плавники и чешуя; осетр по второму признаку не проходит; и тем не менее — o tempora! O mores! — в одном из киббуцев на севере Израиля стали покупать мальков в Краснодарском крае и выращивать осетров. Не знаю, как сейчас обстоит дело, но боюсь, что “батька Кондрат” лишил-таки “сионистов” некошерной пищи). Не могу не упомянуть об огурцах и красных помидорах домашнего посола.

Кроукер забрал у нее рюмку и допил то, что оставалось на донышке.

В “Кавказе” выгуливались гости политического плана. Устраивали мы там и свои коллективные посиделки: дни рождения, проводы, просто хорошее настроение — бывает ведь и такое. Теперь команда сменилась, и Илюша жалуется: экономный дипломат пошел, дома гуляет…

— Ты что, была в нее влюблена?

— Не твое дело, черт побери! — повысила она голос. Ее сжатые кулаки побелели, губы превратились в тонкую противную ниточку. Потом ее лицо начало понемножку расслабляться.

Разогнался — не остановлюсь. Из ресторанов израильских любимых два. № 1 — “У Бени-фишермана”. В старом яффском порту, на самом берегу моря. Рыбаки-оптимисты стоят с удочками. Пахнет водорослями. Шумит волна. Когда штормит — приходится отодвигаться. Летом — открытая веранда под крышей из пальмовых листьев. В меню в основном рыба, которую тут же готовят на мангалах и противнях. Но главное — для меня — “морские гады”, то есть абсолютно, по всем признакам не кошерные, но отменно вкусные креветки и кальмары (желательно с чесночным соусом). Судя по обилию коренных израильтян, кошерность пищи их не особенно заботит.

— Думаешь, я буду отвечать тебе на такие вопросы только потому, что ты спас мне жизнь?

Она уже плакала, закрыв лицо руками, загорелые плечи сотрясались. Кроукер некоторое время смотрел на нее, подавляя искушение погладить и успокоить. Он уже достаточно изучил ее и знал, что она шарахнется прочь, вздумай он сделать такой жест.

В конце октября 1996 года Беню — по моему наущению — посетил Е. М. Примаков с “сопровождающими лицами”. Все — и “морские гады”, и настроение министра — было на уровне. На уровне были и тосты. Меня всегда поражало, как разительно меняются в общем-то нормальные люди, когда становятся сопровождающими лицами и находятся рядом с тем, кого сопровождают. Конечно, доброе слово и кошке приятно. Конечно, прав Окуджава, призывая нас говорить друг другу комплименты. Но… Не буду углубляться, всем понятен смысл этого самого “но”, выше которого, как почему-то утверждают французы, уши не растут. Я сидел, слушал, а в голове проворачивались строки Пастернака:

Вскоре она опустила руки и вытерла глаза. Похоже, она немного успокоилась.



Когда я устаю от пустозвонства