* * *

— Это похоже на чудо, — сказал доктор Бенва. — Ваш рак в стадии ремиссии.

Усиба выпрямился на столе для осмотра и с изумлением вперил свой взор в изможденного человека с бледным лицом и восковой кожей, одетого в зеленый врачебный халат. Доктор Бенва тоже был чудом. Его высохшая правая рука безжизненно висела вдоль тела.

Когда сбросили бомбу, мальчик с родителями находился в окрестностях Хиросимы. Родители погибли, а Бенву долго лечили от ожогов, вызванных радиацией. Врачи говорили, что мальчик обречен, но он выжил, пострадала только его рука. Никто из ученых не мог объяснить, почему Бенва остался жив, но он поправился, а повзрослев, пошел учиться на врача-онколога.

— Это хорошая новость, — говорил он сейчас своему пациенту, — но все же я не хочу вас очень обнадеживать. Несомненно, человеческий организм способен героически сопротивляться любому злу, но и болезнь может вернуться в любой момент. Внутренним органам уже нанесен непоправимый ущерб. Злокачественные клетки не исчезли, они все еще в вашем теле: но сейчас по причинам, которые мы никак не можем понять, они заснули. Извините, но мне придется говорить с вами о сугубо личном. Скажите, Усиба-сан, вы все еще в одиночестве? Признаюсь, меня это тревожит, Многочисленные исследования доказывают, что при серьезных заболеваниях, особенно в пожилом возрасте, одиночество может ускорить трагический конец.

— Но ведь вы только что сказали, что моя болезнь в стадии ремиссии?

Доктор Бенва кивнул.

— Да, это так. Но я обязан проявить максимальную заботу о вас. Вы приносите огромную пользу нашей стране, дайдзин. С вашей смертью она обеднеет. И я не хочу, чтобы это случилось ... Мы испытали все доступные, самые современные методы лечения, Простите меня, но больше всего вы нуждаетесь сейчас в ... любви.

Усиба встал.

— Благодарю, доктор, за то, что вы так откровенны со мной. Но признаюсь вам, что если бы кто-то предложил мне любовь, я бы не смог принять ее. Чтобы хоть немного утешить вас, скажу, что мне уже предложили доброту. К своему удивлению, я ее принял. — Пациент слегка улыбнулся, — Уверен, доброта меня вылечит, да и, может быть, моя болезнь не так уж страшна.

Уже смеркалось, когда Усиба вышел из кабинета доктора Бенвы. Вокруг него шумел город, равнодушный и жестокий. Мчались машины, куда-то торопились люди, но никому не было дела до его болезни и тревог. Усиба почувствовал себя страшно одиноким и тут же подумал, что безразличие окружающего мира может стать невыносимым, если позволить себе сосредоточиться на нем. Доктор прав: состояние духа очень важно для телесного здоровья. Он должен собрать всю свою волю, чтобы окончательно победить болезнь.

Вместо того чтобы сесть в машину, Усиба сказал шоферу, что хочет немного пройтись пешком. Он ощущал потребность погрузиться в человеческую реку, раствориться в ней, стать частицей окружающего мира, преодолеть свою отверженность от людей. Он понял, что долгие месяцы жил словно в вакууме. Высокий пост в Министерстве внешней торговли был не единственной причиной его отчуждения от жизни города; еще более, чем официальный пост, его отделяло от общества его положение в Годайсю.

Радуясь временной передышке, Усиба шел по улице и размышлял о том, что ни он, ни остальные члены Годайсю, по существу, не имеют никакого представления о мире, которым так жаждут обладать. Интересно, что они будут делать, если достигнут своей цели и подчинят себе всю внешнюю торговлю? Получат еще больше денег, влияния, власти? Но что это им даст? И сколько надо власти, чтобы, наконец, насытиться?

Проходя по переполненным улицам, соприкасаясь с людьми, которые изо дня в день толпились на тротуарах, ездили в общественном транспорте и выбивались из сил, чтобы заплатить налоги, он испытал чувство страха. Не за них; за себя и других членов Годайсю, ибо знал ответ на свои вопросы: никакое количество денег, влияния и власти не удовлетворит ни одного из них, так же как и его самого. Так что же это ему даст? Власти и денег у него и так достаточно, но разве они принесли ему счастье и здоровье? Усиба прикрыл глаза, внезапно почувствовав головокружение, ему показалось, что он скоро умрет. Какая-то женщина, державшая за руку маленькую девочку, участливо спросила:

— Вам нехорошо, господин?

— Благодарю вас, мне уже лучше...

Он долго смотрел вслед женщине с ребенком. У нее было простое, заурядное лицо, но именно эта простота и заурядность почему-то до слез тронули его. Внезапно Усиба вспомнил о «Факеле», о том, что он несет с собой людям. Этот страшный снаряд никогда не был бы создан без участия Годайсю! Его охватил ужас оттого, что они пытались совершить.

— Мы сошли с ума, — подумал он. — Мы все настоящие безумцы.

* * *

— Какой я идиот! — подумал Кроукер. — Как я мог так опростоволоситься? А ведь Бэд Клэмс предупреждал, что следит за мной. «Я положил на тебя глаз, — говорил он. — Не думай, что если окажешься по ту сторону лужи, я не узнаю, где ты и что делаешь».

Кроукер заметил незнакомца, спрятавшегося за газетой, сразу же после того, как обнялись Веспер и Микио Оками. Конечно, он обнаружил бы хвост раньше, если бы мысленно не сопоставлял лицо человека в черном плаще с его изображениями на фотографиях, которые показал ему Николас перед отъездом из Токио. Хвост появился на Птичьей лужайке со стороны японского садика; он устроился на скамейке, развернув номер «Лондон Тайме». От злости Кроукер готов был убить себя. Опознав Оками, он понял, что разгадал последнее звено в головоломке: «Факел» будет взорван в самом центре Лондона! Но что теперь делать с этим «хвостом»? А ведь все так отлично складывалось: он прошел по сети нишики к самой ее сердцевине, нашел Микио Оками! И теперь предстояло выбирать: следовать за Оками до его укрытия, рискуя притащить туда человека Бэда Клэмса, или разделаться с хвостом сейчас же, рискуя потерять Микио. Было от чего прийти в ярость. Наконец он принял решение.

Когда Оками и Веспер ушли с Птичьей лужайки, Кроукер направился к скамейке, где сидел человек с газетой.

— Привет, — сказал он, садясь рядом с ним.

Газета зашуршала, но ответа не последовало. Кроукер отогнул край газеты и увидел человека с болезненно-желтым лицом, родинкой на подбородке и неестественно черной шевелюрой, чуть редеющей на макушке. У него были быстрые, подвижные глаза, взгляд которых, казалось, был направлен на все сразу и ни на что в отдельности. Его кривой нос был не раз переломан и затем плохо сросся; грубое лицо избороздили шрамы. Одет он был в дешевый коричневый костюм.

— Прошу прощения, но мы, кажется, незнакомы, — недовольно пробурчал человек с газетой.

— Сейчас познакомимся, — проговорил Кроукер, просунул руку под пиджак незнакомца и извлек из его наплечной кобуры револьвер. — Почему ты носишь оружие? Это незаконно!

— У меня есть лицензия.

— Посмотрим.

— Отдай револьвер! — Незнакомец оскалил зубы. — Или я задушу тебя голыми руками.

Кроукер разрядил пистолет и вытряхнул пули на землю. Потом снова вложил оружие в кобуру. Совершая эту операцию, он обнажил стальные ногти своих биомеханических пальцев и схватил человека с родинкой за воротник. Его ногти пропороли галстук, рубашку и впились в шею незнакомца. Тот попытался вырваться, но Кроукер крепко держал его своими стальными пальцами, все сильнее прижимая к спинке садовой скамейки. Кроукер видел, что незнакомец страшно напуган, его бил озноб, но по его глазам было понятно, что Бэд Клэмс все еще вызывает в нем больший страх, чем он, Кроукер.

— Я хочу, чтобы ты кое-что передал своему боссу.

— Пошел ты! Насрать мне на то, что ты хочешь.

Кроукер надавил посильнее.

— Я тебе покажу, ты мне посрешь!

Незнакомец заскулил:

— Ты что, собираешься убить меня в парке? Опомнись! Тут же люди ходят...

Кроукер рывком поднял его на ноги.

— Убивать тебя не стану, а отведу в Скотланд-Ярд. Там для таких, как ты, есть удобные камеры. Незнакомец заскулил еще громче:

— Посадить меня не сможешь, что ты предъявишь? У тебя на меня ничего нет...

Каким-то чудом незнакомцу удалось вырваться из стальных объятий Кроукера. Он выхватил из сумочки малокалиберный пистолет и нажал на курок. Плечо Кроукера вспыхнуло огнем, но он все же сумел отвести от себя дуло; незнакомец сильно ударил его по ребрам, а потом в пах. Он был крепок и неплохо знал приемы уличной борьбы.

Кроукера пронзила сильная боль, и он сломал запястье незнакомца в тот самый момент, когда тот хотел ударить его по почкам, потом полоснул стальными ногтями по его лицу, содрав кожу и мясо с его щеки. Затем как можно глубже вонзил свои ногти в шею незнакомца. Что-то хрустнуло... и Кроукер отключился.

Когда он пришел в себя, то увидел перед собой полисмена. Он был молод и страшно испуган.

— Не двигайтесь, — проговорил он. — Вы ранены, потеряли много крови. Полицейская скорая помощь уже вызвана.

Кроукер, несмотря на предостережения полисмена, все же с трудом поднялся и увидел, что незнакомец мертв. В ушах его прозвучали слова Бэда Клэмса: «Не пытайся перейти мне дорогу в Лондоне или еще где-нибудь, ты понял, сука, кончай это дело, или я найду тебя и растопчу», раздался вой сирены скорой помощи — и Кроукер опять потерял сознание.

* * *

— Тати мертв.

Главный инспектор Ван Кьет взглянул на Николаса.

— Черт! Что случилось?

— Сейко. Стрелой из лука она пронзила ему сердце.

Ван Кьет стукнул ладонями по столу и вскочил на ноги.

— Вот сука! Я говорил Тати, чтобы он не доверял ей. Где она? Я должен ее допросить.

— Она тоже мертва. Карма. — Николас знал, что Ван Кьет никогда не любил Сейко и старался не показывать этому человеку, как ему тяжело. В конце концов, скорбь — это его личное дело. Поэтому он только спросил: — Вы не верите в карму?

— Уже нет, — устало ответил Ван Кьет. — Я слишком долго общался с американцами. — Он посмотрел на Николаса. — Но Тати, очевидно, доказал свою невиновность. Он узнал якудзу, который требовал тело Винсента Тиня. — Затем, тщательно изучив выражение лица Николаса, Ван Кьет продолжал: — Он показал вам копии фотографий, которые я дал ему?

— Нет, — ответил Николас и почувствовал, что его охватывает страх.

Кабинет Ван Кьета был завален до отказа. От досье папок, плакатов с описаниями преступников внутри межведомственной корреспонденции рябило в глазах. Холодильника в кабинете не было, поэтому в помещении стоял запах несвежей пищи, пахло крепким мужским потом. Ван Кьет начал рыться в огромной стопке бумаг, с ловкостью фокусника вытащил из самой середины папку, не потревожив соседних документов, раскрыл ее и протянул Николасу три черно-белые фотографии, сделанные в полиции. На них был запечатлен якудза лет двадцати с лишком. На одной фотографии он входил в салон массажного кабинета. На другой был раздет до пояса. На третьей лежал навзничь на мате, а над ним склонилась обнаженная женщина.

Пристально вглядевшись в ирезуми, татуировку якудзы, Николас сказал:

— Этот человек принадлежит к Ямаути, клану Тати. Татуировка якудзы заменяет его подпись.

— Но снимки сделаны прошлой зимой, еще до того, как Тати стал оябуном клана Ямаути, — с сомнением проговорил Ван Кьет.

— Верно, но, по словам Сейко, Тати уже тогда был в Токио и вошел в доверие к Томоо Кодзо. В то время он представлял интересы Ямаути в Юго-Восточной Азии.

— Иными словами, его мог послать Тати. — Ван Кьет казался очень огорченным.

Николас кивнул.

— Вполне вероятно, что Тати знал этого человека, — сказал он, убирая снимки в папку, и подумал о том, что Сейко говорила про Тати правду. Но в то же время ему казалось, что, будь у Тати больше времени, он в конце концов признался бы, что причастен к заговору с целью убить его. Во всяком случае, Николасу очень хотелось верить, что их дружба одержала бы верх над прагматичностью Тати. Но, возможно, он лишь принимал желаемое за действительное. Николас взглянул на Ван Кьета.

— Вы готовы рассказать мне, кто убил Винсента Тиня?

Ван Кьет кивнул.

— Разумеется. Мне уже нечего терять. Я доверяю вам и знаю, что вы сохраните мое сообщение в тайне. Это был Рок. Тинь думал, что сможет проникнуть в Плавучий город и стать партнером Рока. Вот тот и наказал Тиня за излишнюю самонадеянность.

За окнами шумел Сайгон. Музыка и рев клаксонов, громкие голоса и выхлопы автомобильных двигателей, сливаясь в один концерт, непрерывно гремели в воздухе.

— Все, как раньше, — вздохнул Николас. — И днем и ночью, ничего не изменилось!

— Нет, — ответил Ван Кьет, — вы не правы, в городе все меняется с каждым днем. Здесь все больше японцев, американцев, корейцев, тайцев. Предприниматели и их посредники, агенты, юристы — они наводнили Сайгон и лезут из кожи вон, чтобы захватить наш рынок.

— В ваших словах звучит горечь.

— А чему мне радоваться? — Ван Кьет уставился в окно, засиженное мухами, потом продолжил: — Раньше нам приходилось бороться с энцефалитом, желтой лихорадкой и менингитом, теперь к этим болезням добавился спид и гепатит. Наша культура все время подвергается влиянию Запада, от нее уже почти ничего не осталось. В нашем доме снова хозяйничают чужаки. Они клянутся, будто лучше нас знают, в чем наше счастье. Партия, которая руководила нами, развалилась, а капиталисты насквозь коррумпированы. Не знаешь теперь, кому и верить. Прошу прощения, если я оскорбил ваш слух моими словами.

— Не надо извиняться. Пойдемте пообедаем и выпьем.

Они пришли в «Ми Кань», один из многочисленных плавучих ресторанов на реке Сайгон. Это был неудачный выбор: он напомнил Николасу его путешествие на лодке с Бэй, злополучную попытку прорваться в туннели Ку Чи.

Отражения городских огней плясали по воде, как корабли-призраки; время от времени их разрезали надвое их настоящие двойники. Весь этот мерцающий блеск представился, однако, Николасу довольно грустным зрелищем. Несмотря на прилив капитала в Сайгон, город по-прежнему представлял собой не более чем заштатный уголок третьего мира. Лихорадочное стремление стать центром всеобщего притяжения благодаря дешевизне рабочих рук и свободному рынку разбивалось о неумение наладить даже самый примитивный сервис, доступный в любом городе мира.

Николас вспомнил о покойной Бэй и о маленькой девочке-проститутке, предложившей себя ему и Тати в Храме Китов. Каким-то образом эти две женщины олицетворяли в его представлении несбывшиеся надежды здешнего народа, ошеломленного историческими предательствами и резкими переменами в идеологии и экономике. Сайгон сам был плавучим городом, отрезанным и от вьетнамской традиции и от коммунистической идеологии, которая многим здесь казалась лицемерной; зараженным чужеземной алчностью и похотью, разъедавшими его и без того неустойчивую инфраструктуру. Бизнес уцелеет и даже будет процветать — в этом он не сомневался. Но как быть с народом? Сохранит ли он свою самобытность, выживет ли вообще?

Мрачный, с покрасневшими от ненависти и усталости глазами, Ван Кьет не произнес ни слова, пока не выпил спиртного. Потом сплюнул за борт судна и проговорил:

— Сегодня ночью обязательно пристрелю какого-нибудь подонка, пусть валяется в крови и пыли... нет у меня теперь ни к кому никакой жалости, все время вижу Тати со стрелой, торчащей в спине...

Николас дал Ван Кьету выговориться, ибо именно в этом он сейчас больше всего нуждался. Ван Кьет был неистовый человек, подверженный необузданным вспышкам гнева, который сжигал его изнутри. Огонь ярости немного ослабевал, когда он нажимал на курок пистолета. Цивилизация почти не коснулась его, ибо Вьетнам всегда был и оставался страной воинов. Хотя внешне эта страна и стремилась к цивилизации, но так и не смогла ее достичь. Она возникла на крови покоренных туземцев, соседних камбоджийцев и лаосцев. Здесь привыкли воевать, и трудно было надеяться, что мир во Вьетнаме может воцариться надолго, а Ван Кьет был истинным вьетнамцем, всегда готовым к борьбе и мести.

Николас подождал, пока Ван Кьет выплеснет свою ярость, и сказал спокойно:

— Сейко была убеждена, что Тати рано или поздно убьет меня.

— Она лгала. — Ван Кьет стукнул по столу кулаком и вперил свой пьяный взгляд в собеседника. Казалось, глаза его выпрыгнут из орбит.

— Может быть, и нет, — возразил ему Николас. В последнее время положение Тати в клане Ямаути было шатким. Сейко считала, что, когда на клан постоянно давит полиция, если кто-то выпустил из рук власть, он уже ничто. И она была права. Если у вас нет власти, вы можете присоединиться к могущественному клану с тем же успехом, что и к уличной шайке.

— Я думаю, что невозможно проникнуть в сердце другого человека, — произнес Ван Кьет в мрачном раздумье.

— Я должен поговорить с отцом Сейко. Вам известно, где он сейчас?

Ван Кьет отхлебнул спиртного, снова наполнил свой стакан и сказал:

— У него в городе есть квартира, но он в ней не ночует, а использует только для деловых встреч. Постоянно живет в большом имении рядом с Ми Тхо, столицей провинции Тен Зянь. Великолепное место, при хорошей езде туда можно добраться за пятьдесят минут.

— Вы меня отвезете?

— Конечно, завтра же утром, — кивнул Ван Кьет.

Поместье Хюинь Ван Дика находилось на высоком берегу реки Тен. Его окружали выходящие к реке банановые плантации, которые принадлежали одной из компаний Дика. В свои семьдесят три года человек этот выглядел превосходно. Кожа у него была цвета красного дерева, волосы серебристые, взгляд ястребиный. Ни идеология, ни политика были не в силах изменить его. Оружием Дика была экономика, и он умел пользоваться им с безжалостностью и ловкостью. Он зарабатывал столько денег для своей страны, что ни один политик, военный или идеолог не смел перейти ему дорогу, так было еще и потому, что он всегда придерживался нейтралитета, старался не мешать политикам и военным и хотел только одного — лишь бы они держались в стороне от его бизнеса. Согласие между ними почти не нарушалось, и это сделало Дика состоятельным человеком, хотя он и не имел особого влияния на бесконечную череду администраторов, сменявших друг друга в Ханое и Сайгоне.

Ван Дик не очень обрадовался Ван Кьету, но с интересом отнесся к его спутнику. Он пригласил их к завтраку, состоявшему из жареных бананов и риса с рыбной лапшой. Гости расположились за длинным деревянным столом на террасе, откуда были видны кокосовые пальмы, росшие на крутом берегу реки. Солнце, пробиваясь сквозь серо-голубые облака, играло бликами на воде, они были похожи на золотой песок, разбросанный по отмели. Вокруг стояла тишина, слышны были только голоса птиц да шум ветра в пальмовых ветвях.

Гости и хозяин завтракали молча. Только после того как тарелки опустели и был подан кофе, Дик спросил:

— Что привело вас к нам, главный инспектор?

Ван Кьет ничего не ответил.

— Чы Дик, — медленно произнес Николас, — с глубокой скорбью должен сообщить вам, что ваша дочь умерла.

Ни один мускул не дрогнул на лице Ван Дика, его взгляд остался таким же непроницаемым, как и прежде. Он только спросил:

— Где тело?

— Я распорядился, чтобы его доставили в Сайгон, — проговорил наконец Ван Кьет.

— Вам угодно знать обстоятельства ее смерти? — поинтересовался Николас.

— Я никогда не был знаком с обстоятельствами ее жизни, поэтому вряд ли смогу понять, как и почему она умерла, — с безжалостной логикой ответил Дик.

Пока они разговаривали, Ван Кьет разглядывал сквозь окна террасы ряд узких дамб. По навесному мостику передвигалась фигурка, сгорбившаяся под тяжестью ноши. Инспектор извинился и вышел из помещения.

Когда они остались одни, Николас сказал:

— Ваша дочь была близким для меня человеком. Я любил ее. Я хочу, чтобы вы об этом знали.

— Если вы любили Сейко, Чы Линнер, то, вероятно, пытались ее защитить?

— Думаю, в конечном счете, это она защищала меня.

Дик встал.

— Мне нужно обойти мое имение. Вы пойдете со мной?

Хозяин провел гостя в сад, потом к деревянным сараям, где стояли бамбуковые клетки всех размеров и форм. В них, то раскручиваясь, то свиваясь, корчились разные твари; некоторые из них спали мертвым сном.

— Эта змеиная ферма — мое хобби, — пояснил Дик. — Я прихожу сюда, чтобы расслабиться и отдохнуть.

Рассматривая змей, Николас узнавал среди них кобр, крайтов, африканских гадюк, но здесь были и такие пресмыкающиеся, о существовании которых он и не подозревал. В огромном аквариуме обитали, например, ядовитые морские змеи. То и дело они появлялись из-за скал и колыхались в гуще освещенных солнечными лучами водорослей, что производило на неподготовленного зрителя довольно отталкивающее впечатление.

— Мы здесь делаем все виды сывороток, — продолжил свой рассказ Дик. — А также лекарства от малярии, лихорадки, простуды, анестезирующие средства для хирургии. Используем не только яд пресмыкающихся, но и их желчь, мозг и мясо. Мясо превращаем в порошок, который способен стимулировать половую силу. Выслушав лекцию хозяина до конца, Николас снова заговорил о его дочери:

— Сейко просила меня навестить вас. Вы знаете, что она была связана с оябуном Ямаути по имени Тати Сидаре?

— Я знаю кое-что о Сидаре, — уклончиво отвечал Дик.

— Сейко считала, что Тати завязал отношения с другим, более могущественным оябуном, чтобы побыстрее приобрести влияние в Токио.

— Да. Как ни глупо, но Сидаре поступил именно так. Хозяин пожал плечами и повел гостя дальше по имению, где на темной плодородной земле высились ряды роскошных орхидей.

Николас, окруженный экзотическими цветами неземной красоты, почувствовал, как внутри его сжимается комок. Теперь, наконец, он получил подтверждение того, что Сейко говорила ему правду, подтверждение, которое он так долго искал. «Ты не можешь простить меня за то, что я спасла тебя от Тати». Ярость и разочарование наполняли его. Он хотел вернуть ее сюда живой, вновь соединить ее с отцом. Он видел теперь, что лишь этот единственный способ мог бы исцелить их обоих.

— Кто это был? — спросил Николас. — Тёса?

— Более опытный и хитрый. — Это был Тецуо Акинага, — ответил Дик.

Интуиция и раньше уже подсказывала Николасу, что его врагом был Акинага, а сейчас он в этом удостоверился. Брат друзей его детства, сын человека, ставшего его вторым отцом, благодаря которому он познакомился с Коуи. Теперь же Акинага хотел его смерти. Поистине самые близкие люди становятся самыми безжалостными врагами! Николас не мог этого ни понять, ни простить, поэтому и ненавидел якудзу.

— Вам известно, почему Тецуо Акинага хочет вашей смерти? — спросил его Дик.

— Я любил Цунетомо, его отца. Он был для меня по-настоящему дорогим человеком. Сын же только делал вид, что хорошо относится к отцу, на самом же деле презирал его за отсутствие практичности и хватки, ждал, когда он умрет, чтобы взять дело в свои руки.

— Не кажется ли вам, что ваша любовь к Цунетомо — не единственная причина, которая побуждает Тецуо преследовать вас?

Николас не знал, что ответить.

Хозяин предложил гостю вернуться на веранду и выпить. Они уселись за круглым бамбуковым столом, прихлебывая холодное пиво.

— Жаль, Чы Линнер, что вас привел не коммерческий интерес, — проговорил, наконец, Дик. — После десятилетней жестокой междоусобицы у Вьетнама появился законный шанс стать местом, где процветает бизнес всех стран. Я смотрю в будущее с оптимизмом. Очень жаль, что не все здесь разделяют мой энтузиазм.

— Вы не думаете, что коммунисты снова попытаются овладеть югом Вьетнама?

— Убежден, этого не случится, — решительно ответил Дик. — Коммунисты оказались несостоятельными в экономическом и моральном плане. И люди это поняли. Нет, старые враги нам не страшны, а вот новые противники меня беспокоят...

Дик вынул еще две банки пива из холодильника, открыл их, пододвинул одну Николасу и сказал:

— Я всячески советовал Сейко не связываться с оябуном Тати, но, как вы уже знаете, она была своенравным ребенком и часто не слушала тех, кто желал ей добра.

Николас выпил пиво, и хозяин приступил к самому главному:

— Я знаю, кто вы, Чы Линнер, — проговорил он спокойно, — и у меня есть к вам поручение. От вашего друга Микио Оками.

— Оками-сан жив? — удивился Николас.

— Да. Но пока ему приходится скрываться, он еще находится в опасности. По правде говоря, в некоторых отношениях эта опасность даже возросла. Но сейчас я хочу говорить не об этом. Послушайте меня внимательно. Прежде чем Оками вернется, должны произойти некоторые события. Все было бы нормально, если бы Микио оставался на своем месте, на посту кайсё.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду? Дик наклонил голову.

— Я думаю, вы просто делаете вид, что плохо меня понимаете. Вы же знакомы с тем, как мыслит Оками.

Иначе и быть не может, ведь он научился этому у вашего отца.

Николас ничего не ответил, и Дик поспешил продолжить:

— Когда Оками оценил мощь заговора, направленного против него и его партнера Доминика Гольдони, он разработал свой, встречный план. Однако он не успел спасти Гольдони, что стало трагедией для всех нас.

Николас отметил слово «нас» и спросил:

— Вы третий партнер, не так ли? Оками, Гольдони и вы боролись с Годайсю?

Дик кивнул.

— Разумеется. Я связан с Оками уже много лет, но сейчас это не имеет значения. Микио замечал перемены, происходящие в Годайсю. В конце концов, Годайсю было его детищем, и он видел, как разложение уже захватило все тело этого детища. Внутренний совет подтачивал власть кайсё, но не было никакой возможности определить врага, не развязав гражданской войны внутри Годайсю и якудзы. Это было немыслимо для Оками, который согласился принять пост кайсё именно для того, чтобы сохранить мир между ссорящимися оябунами. Поэтому он исчез. Решил, что в изгнании сможет лучше управлять событиями, пока его враг не будет разоблачен. Горе-политики, внесшие заразу во внутренний совет, будут изгнаны, а пост кайсё восстановлен.

— Почему вы так в этом уверены? — спросил Николас, но Дик сделал вид, что не слышит его, и продолжал:

— Я знаю, что предназначено вам, и хочу сделать все от меня зависящее, чтобы подготовить вас.

— Подготовить меня? Каким образом? Я не понимаю.

— Ты пойдешь туда, где погибли все незваные гости. Но перед этим ты должен исцелиться.

Николас почувствовал, как электрический ток пробежал по его рукам и спине. Почему он не спросил Дика, что он имеет в виду? Не потому ли, что какой-то частью своего существа уже знал ответ?

Дик взглянул на часы.

— Мне нужно отлучиться на некоторое время в другой конец имения. Я заметил, что вам понравился мой змеиный питомник. Там вас ждет еще кое-что любопытное. Сходите туда, дорогу вы знаете.

* * *

— Я тебе говорил, сынок, будь поосторожнее. — Том Мэйджор, в твидовом пальто и шляпе с загнутыми полями, стоял посреди больничной палаты и смотрел на Кроукера, как нянюшка, чей воспитанник оказался чрезвычайно непослушным. Чувства тревоги и облегчения одновременно отражались на его лице.

— Говорил, папаша. — Кроукер сбросил с себя одеяло. — А почему бы тебе не употребить все свое влияние, чтобы вызволить меня отсюда? — Он чувствовал себя разбитым, как будто его на полном ходу выбросили из автомобиля, голова и ноги болели, но ребра были целы и общее состояние не внушало опасения.

— Все уже улажено. — Мэйджор взял из стенного шкафа одежду и отдал ее Кроукеру. — Поторопись, дружище! О твоем здоровье уже несколько раз наводили справки люди, с которыми тебе лучше сейчас не встречаться.

Кроукер, сидя на краю высокой кровати, застонал, пытаясь просунуть ноги в брюки.

— Нужна помощь, приятель? — бодро спросил Мэйджор.

— Не беспокойся. — Кроукер осторожно натянул рубашку, потом застегнул пояс. — Кто, говоришь, обо мне спрашивал?

Мэйджор переступил с ноги на ногу, то ли чувствую себя неловко при обсуждении этого предмета, то ли делая вид, что смущен. Наконец он спросил:

— Скажи-ка, Льюис, не связан ли ты с кем-нибудь из преступного мира Америки?

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что знаю одного из тех парней, которые так интересуются твоим здоровьем. — Мэйджор помог Кроукеру надеть пальто. — Он работает на Чезаре Леонфорте, то есть на человека, нанявшего того типа, с которым у тебя была стычка в Холланд-парке.

— И это ты называешь стычкой? Классическая британская сдержанность в высказываниях. — Я убил проклятого ублюдка.

— Да, это так. — Мэйджор прошел к двери и распахнул ее. — Но ты, похоже, стареешь, ведь этот ублюдок едва не сделал с тобой то же самое.

Они спустились в тихий холл. Все вокруг источало запах болезни вместе с тошнотворно-сладким запахом анестезирующих средств. Мэйджор нажал на кнопку лифта.

— Почему ты не отвечаешь, Льюис?

— Это может скомпрометировать тебя, — сказал Кроукер, входя в просторную кабину. В лифте на каталке лежал больной с капельницей; рядом стоял санитар.

Лифт остановился на этаже, где помещалась послеоперационная; санитар выкатил каталку. В кабину вошли двое парней. Дверь закрылась. Уголком глаза Кроукер заметил, что рука Мэйджора проскользнула в карман его твидового пальто, и он сосредоточил внимание на тех двоих. Оба были высокие, широкоплечие, в коричневых зимних пальто на шерстяной подкладке, которая была видна у воротника. Кроукер почувствовал, как напряглось тело Мэйджора, и молча обнажил ногти своих биомеханических пальцев. Однако ничего страшного не произошло, парни спокойно покинули лифт.

Выйдя на улицу, Мэйджор расслабился и дал сигнал нескольким агентам в штатском, с маленькими приемничками в ушах. Вскоре появился черный сверкающий даймлер, который сопровождали два автомобиля лондонской полиции.

Водитель в форме открыл заднюю дверь для Кроукера и Мэйджора. Двери захлопнулись, водитель повернулся и уселся за руль. Он сразу включил передачу, а водители двух прикрывающих автомобилей включили зажигание.

— Я хотел бы добраться до «Мэлори Энтерпрайзес», — сказал Кроукер.

— Это невозможно, сынок, — ответил Мэйджор, откидываясь на плюшевое сиденье. — Не знаю, в какие дела ты впутался, и не хочу знать. Но вот тебе мой совет: первым же рейсом отправляйся к себе домой.

Итак, Кроукер снова потерпел поражение. Он был так близок к тому, чтобы обнаружить Оками! Кайсё был здесь, в Лондоне, и именно в этом городе в назначенный день взорвется «Факел», если только Николас не сможет предотвратить его доставку в Лондон из Плавучего города.

Кроукеру мало было знать, что Оками в столице Британии; он стремился установить, где именно скрывается кайсё. В этом ему могла помочь только Веспер. Снова он попытался проникнуть в мысли этой загадочной женщины и почувствовал, что его неудержимо влечет к ней. Он знал, что она жестока, неразборчива в своих связях, бессердечна, и в то же время ему казалось, что она опекает Маргариту и Челесту, хотя и пытается манипулировать ими. И, помимо всего прочего, эта ее связь с Оками! На кого Веспер работает? На Оками или против него? Быть может, она агент Дедалуса; внедренный в сеть нишики? Так или иначе, но у Веспер есть прямой доступ к кайсё, и ему нужно выйти на эту женщину любой ценой! Но как это сделать, когда именно в этот момент она направляется в Вашингтон, чтобы проинспектировать Сермана?

Мэйджор положил ладонь на его руку.

— Льюис, у тебя по пятам идут опасные парни. У меня нет ни времени, ни средств, чтобы прикрывать тебя, пока ты здесь.

«Если бы Мэйджор знал, какую угрозу Бэд Клэмс представлял для Маргариты!» — подумал Кроукер. Хотелось ему рассказать Мэйджору и о «Факеле», но какую это могло принести пользу? Если бы даже Том сумел убедить свое начальство, что городу грозит катастрофа, и они мобилизовали бы все свои силы, все равно не смогли бы предотвратить взрыв. Тем временем сведения о смертоносном снаряде неизбежно попали бы в газеты, и в городе началась бы страшная паника. Поэтому Кроукер решил промолчать и спокойно ответил:

— Вероятно, ты прав.

— Умница! Тогда на всех парах отправляемся в Хитроу.

В этот момент Кроукер увидел машину скорой помощи. Она направлялась к запасному входу, и полицейские автомобили подались назад, чтобы пропустить ее. Водитель даймлера уже выруливал на проезжую часть дороги и теперь нажал на тормоза, чтобы избежать столкновения.

Возможно, визг резины по гудрону заглушил звуки выстрелов из автоматов, но Кроукер определил по вспышкам, что стреляют из открытого заднего окна «скорой помощи». Водителя даймлера бросило к дверце, сгустки его крови разлетелись по внутренней поверхности машины. Кроукер распахнул дверцу и вывалился на землю, пытаясь вытащить за собой и Мэйджора.

Нога убитого водителя соскользнула с тормоза, и автомобиль двинулся вперед, но Кроукер цепко ухватился за отвороты пальто Мэйджора своей биомеханической рукой. Если бы его рука была из плоти и крови, то давно бы сломалась, но титан и поликарбонат, оба гибкие и прочные, сделали свое дело, и Кроукеру удалось вытащить из машины своего друга в тот самый момент, когда даймлер, тронувшись, пересек улицу и с почти человеческим криком врезался в стоявшие на другой стороне дороги автомобили.

Машина скорой помощи с визгом, завернув за угол, скрылась. Одна из полицейских машин рванулась за ней в погоню, вторая не смогла этого сделать, так как ей преградил путь разбитый даймлер.

Кроукер слышал крики полисменов и топот бегущих ног. Струи холодного дождя поливали его, стекали под воротник и рубашку. Но он ничего не замечал. Перевернув Мэйджора, он увидел, что Том весь в крови, и позвал на помощь:

— Доктора, скорее доктора!

Багровая полоса протянулась через всю грудь и правое плечо его друга. Но Мэйджор был еще жив. Его взгляд остановился на Кроукере, губы шевельнулись:

— Предупреждал я тебя, сынок...

— Замолчи! — приказал Кроукер. — Тебе нельзя разговаривать. Сейчас будет доктор, ведь мы рядом с больницей.

Грудь Мэйджора заколыхалась, и он прохрипел:

— Делай, как я сказал, сынок. Убирайся из Англии, а то и тебя... — Его стала бить дрожь, потом глаза Тома закрылись, из груди вырвался стон.

Кроукер прижимал к себе тело друга что есть силы и звал доктора. В воздухе пахло порохом, жженой резиной и смертью. Завыли сирены, затрещали рации. Из больницы выбежали люди и бросились к Кроукеру.

— Ну ладно, ладно, — сказал кто-то, мягко пытаясь оторвать его от Тома. — Дайте теперь его нам...

Тен Зянь — Токио

День был жарким и тихим. Вдали, на реке, по мутной воде взад и вперед сновали лодки. На банановых плантациях сборщики сгорбились над растениями, ощупывая ловкими пальцами грозди спелых плодов. Где-то наверху залопотала обезьяна, и тотчас же пришли в движение, заскользили змеи. Возможно, они следили за обезьяной.

Погруженный в свои мысли, Николас спустился с веранды. Внезапно он обернулся. Из темной глубины под одним из навесов наружу выскользнула женская фигура. Ее запах почуяли крайты и в возбуждении, извиваясь, поползли по прутьям своей бамбуковой клетки, чтобы затем снова шлепнуться на пол.

Ты должен исцелиться.

Николас знал, кто его ждал на ферме. Так же, как и он все эти годы ждал ее.

«Ты должен исцелиться». Он подозревал, что те же самые слова Дик говорил и ей. Но сейчас колебался, спрашивая себя, готов ли он встретиться с этой женщиной лицом к лицу. Размышлял и о том, откуда, черт возьми, мог знать Дик, что он приедет повидаться с ним? Может быть, это как-то входило в планы кайсё, или, как говорил Дик, Микио Оками дергал за только ему известные ниточки во мраке изгнания?

— Что же ты медлишь? — донесся до него голос из прошлого. — Или тебя пугает мой вид?

И тогда Николас понял, что для него совсем не важно, почему они встретились, главное, что это произошло. Знакомый голос возник из прошлого и в его памяти вновь пронеслись те холодные осенние ночи на краю поля, где ухала сова и вся вселенная принадлежала им.

— Коуи.

Она вышла из-за аквариума с морскими змеями. Казалось, Коуи совсем не изменилась, будто все время после их разлуки прожила в каком-то потустороннем мире. Но она уже не была прежней девочкой, а предстала перед ним во всей своей красоте и женственности.

— Я вижу твое лицо, — проговорила она, улыбаясь, — и страх уходит из моего сердца. У тебя нет ко мне ненависти.

— Сначала я ненавидел тебя, а потом стал ненавидеть все, что стояло за тобой, весь этот мир! — Чувства нахлынули на Николаса с такой силой, что он замолчал. Коуи тихо стояла рядом.

— Дай мне взглянуть на тебя, — наконец прошептал он. — Мне кажется, не было всех этих лет...

— Нет, они были. Я вижу это в твоих глазах. Твоя жена...

— Она умерла. Погибла в автомобильной катастрофе, пока я пытался защитить Оками-сан.

— И ты не можешь простить себе это.

— Не могу простить и другое: не сумел вовремя понять, что мы с ней совсем разные люди...

— Но ведь вы оба сделали свой выбор, значит, оба и виноваты... Не надо казнить одного себя...

Эта мысль не раз приходила в голову Николасу после смерти Жюстины, но высказанная вслух именно этой женщиной, вдруг принесла ему глубочайшее облегчение.

Он кивнул, не произнеся ни слова, а Коуи продолжала:

— Теперь ты здесь. — Она протянула к нему руку, коснулась его пальцев, и Николас почувствовал, как на него нахлынула теплая волна. Минувшие годы растаяли как дым, и он вдруг понял, что скрывалось в глубине его души, в чем он сам не отдавал себе отчета.

— Долгое время я отворачивался от мира якудзы из-за своей ярости, из-за бессмысленной смерти жены... — торопился он поведать ей то, что только сейчас ему самому стало ясно. — Я был разгневан на себя, а не на тебя, и не на мир якудзы. Ведь полюбив тебя, я полюбил и весь тот мир. Так же, как раньше мой отец. Я пытался подавить это чувство, ибо оно оказалось несовместимым с моими представлениями о чести и прямом пути воина.

— Знаешь, я никак не могла понять одной вещи — прервала его Коуи. — Они в свое время были в обществе отщепенцами. И у тебя были все основания пристать к миру якудзы — ведь они такие же изгои. Это казалось таким естественным, и все же...

— В ниндзютцу есть только черное и красное, добро и зло, и нет полутонов между ними. Именно так я и смотрел на мир. Не мог до конца понять, как среди лучших друзей моего отца мог оказаться оябун якудзы. Ведь дело тут было не в расчете. Я знал, что отцу приказали работать с членами этого клана, но никто не заставлял его дружить с ними. Жить с этим чувством мне было невыносимо трудно, и я старался запрятать его как можно глубже. Я почитал своего отца, любил его, но я же и ненавидел его за то, что он стал другом Микио Оками.

— Да, но ведь и ты взял меня в подруги, а я тоже из мира якудзы...

Слушая девушку, Николас вдруг вспомнил слова Сейко: «Ненавижу тебя за твою прямоту, за твое неумение различить массу оттенков серого между черным и белым!» Сейко знала его лучше, чем он сам. Почему так случилось, изумился он, что неразгаданнее всего для него оказалась его собственная душа?

Он стоял рядом с любимой и чувствовал, как рушится время, а годы улетают прочь, словно опавшие осенью листья.

— Я объясню тебе, что нас с тобой сблизило: мы были так похожи. Но мы постоянно ранили друг друга. — Она подняла голову и уставилась на него огромными глазами. — Потому что я не хотела лгать тебе. Но как я могла высказать то, в чем не могла признаться и себе самой?

— Это была карма, — прошептал он, — и мы оба страдали, каждый по-своему.

Она положила руки на его плечи.

— Я так долго ждала этого мгновения. Кажется, всю жизнь.

Их губы сблизились. Боковым зрением Николас увидел, как змеи, извиваясь, раскручивались и скручивались в кольца. Бедра девушки раздвинули его бедра, она провела розовым кончиком языка по его губам.

Змеи чувствовали их страсть. Очнувшись от спячки и приподняв плоские головки, крайты, в такт дрожи Коуи, бились блестящими телами о бамбуковые прутья клеток, а их ядовитые зубы, обычно прижатые к небу, высунулись наружу.

Он расстегнул легкую блузку и положил руку на ее грудь. Когда его пальцы коснулись сосков, она наклонила голову и, прерывисто дыша, укусила его в шею. Их кровь кипела, а сердца бились в унисон.

Проворные пальцы женщины расстегнули его пояс, и брюки соскользнули вниз. Николас поднял юбку Коуи, собрав ее вокруг бедер, и прижал девушку к стене. Коуи направила его в себя, и в это же мгновение его губы скользнули по ее губам. Их рты сомкнулись, и она раскрыла себя целиком.

Ее стоны и всхлипывания рвались из ее рта прямо в его рот. Откинувшись назад, она прильнула к нему как можно плотнее, приспосабливаясь к движениям его плоти и стараясь проникнуть в него столь же глубоко, как и он проник в нее.

Ее грудь вздымалась, как кузнечные мехи, в душе не было ни тоски, ни боли. Ни одна мысль больше не мучила ее, существовало только чувство, которое сжигало ее лоно, груди и чрево. И она вдруг с изумлением поняла, что ее сущностью стал освобожденный дух, на котором прошлое не оставило шрамов. «Я существую, — изумленно подумала Коуи, — о Боже, я живу!»

Она не была новичком в любви, но сейчас все происходило совсем по-иному. Чувство к Николасу словно распахнуло темницу одиночества и смирения, в которой она пребывала долгое время. Ей казалось, что она очнулась от долгого сна и ныне, слившись с любимым, раскрылась навстречу всему сущему.

Шатаясь как пьяная, Коуи совершала яростные толчки, стремясь прижаться к Николасу так же крепко, как и он прижимался к ней; пот ручьями стекал по ее лицу и грудям. И когда наступила разрядка, она почувствовала, как нечто выпорхнуло в раскрывшееся пространство, нечто таинственное, особенное, принадлежащее только ей, и это ощущение не покидало ее, когда она прижималась к нему, вторя его последним содроганиям и захлебываясь созданной им аурой, которая нахлынула на нее, как волна на берег океана.

— Я не должна была, — прошептала она в духоте змеиного сарая, — делать некоторые вещи... которые я делала.

Николас, еще не опомнившийся от того, что только что произошло, продолжал прижимать ее к себе. Она дышала по-прежнему часто, и он слышал гулкие удары ее сердца, будто бы в ней открылся новый источник энергии.

Вокруг них буйствовали змеи, обезумевшие от запаха любви. Внутренность сарая содрогалась от их ударов, когда они изливали свой яд на прутья клеток.

— Что ты здесь делала? — спросил наконец он.

— Ты знаешь. Ждала тебя.

— Что случилось после того, как я... как мы расстались?

Она показалась ему неповторимо прекрасной; должно быть, такими же глазами смотрел Минамото Есицуне на Сидзуки в Ёсино тринадцатого столетия.

— Мне все стало противно. После того как ты оставил меня, я не могла выносить мужского прикосновения. От одной мысли о сексе я застывала как камень. Я разучилась смеяться и, честно говоря, хотела умереть. Мне некого было винить, кроме себя самой. Я ведь знала, как важна для тебя честь, и мне следовало понять, какому риску я подвергаюсь, обманывая тебя.

Коуи внимательно посмотрела на Николаса, слушавшего ее в глубоком молчании, и продолжала:

— Одно время я думала, что пойду в монастырь. Жизнь монахинь казалась мне размеренной и безопасной. Как же я была глупа! — она усмехнулась. — Я не могла стать монахиней, для этого мне не хватало веры, а ведь это самое главное. В конце концов, я уехала в Ёсино и стала брать уроки, чтобы стать Мико, танцовщицей в священном храме Сюгендо.

Не могу сказать, чтобы эта жизнь мне не нравилась. Религия Тиньто увлекла меня своей естественностью и простотой. Я не обрела счастья, но, по крайней мере, там мне не приходилось бороться с воспоминаниями.

Вскоре приехал Томоо Кодзо. Он сказал, что по воле моего отца явился сватать меня за одного человека. Брак, в который я должна вступить, имеет большое значение для будущего. Это мой долг по отношению к моему отцу, клану Ямаути и к нему самому. Сначала я подумала: \"Ну что ж, по существу, я не живу на свете, а только существую. Мне все равно, что со мной будет. Но шесть месяцев спустя я поняла, что ошиблась. Оказалось, что я еще жива и мне отнюдь не безразлична моя судьба. Что мне оставалось делать? Я не могла выйти замуж за этого человека, не могла вернуться к родным или в Ёсино, где меня нашел Кодзо. Поэтому я сделала единственное, что могло прийти мне в голову.

Я убежала к кайсё. — Коуи взглянула на Николаса. — Меня послал сюда Микио Оками.

— Разве он знал о наших отношениях?

— О да! Мне было страшно тяжело и надо было с кем-нибудь поделиться, вот я ему все и рассказала. Но Микио и без этого знал почти все.

— Откуда?

— Я думала, ты знаешь — удивилась Коуи. — Все, что связано с тобой, его очень интересует. Именно поэтому он решил взять меня под свое покровительство.

Где-то далеко, у горизонта, загрохотал гром, воздух внезапно наполнился прохладой. Солнце зашло за тучу, но влюбленные даже не заметили перемены в погоде.

— Я должна еще кое-что тебе рассказать, — продолжала девушка. — Тот человек, за которого меня сватал Кодзо... с которым я была шесть месяцев... это был Майкл Леонфорте.

Николас почувствовал себя так, будто его со всей силы ударили в солнечное сплетение.

— Тот самый Леонфорте, партнер Рока в Плавучем городе?

— Да. Он и Рок повстречались в Лаосе. Майкл был тогда как одинокий волк. Его завербовала группа американских шпионов, работавших внутри Пентагона. Он должен был обеспечивать безопасность провоза наркотиков из штата Шань в Бирманских нагорьях. Но они ошиблись в Майкле, потому что, вместо того чтобы выполнять задание, Леонфорте стал работать на себя. В 1971 году эти люди послали несколько человек, в том числе Рока, чтобы захватить Майкла живым или мертвым. Но вместо того чтобы убить Майкла, Рок и еще один человек — вьетнамец по имени До Дук — дезертировали и присоединились к нему.

Итак, До Дук, Рок и Майкл Леонфорте были партнерами. Великий Боже, — подумал Николас, — не удивительно, что Рок жаждет моей смерти, я ведь убил До Дука!\" Ван Кьет полагал, что Рок преследует его, потому что охотится за микросхемой компьютера второго поколения, которой, как думали, владел Николас. Теперь же ему представилась схема гораздо более обширного заговора, гораздо более кошмарного, чем он мог вообразить. Один Леонфорте работал во Вьетнаме с наркотиками и оружием, добытыми незаконным путем от правительства Соединенных Штатов. В то же время другой Леонфорте был главой «Зеркала», самой законспирированной организации во всей истории Америки. Правда ли, что эта организация стояла за переправкой наркотиков во время вьетнамской войны? Если да, значит, рука американского правительства замешана в сделках с наркотиками.

— Какую роль сыграл Кодзо в связи клана Ямаути с Миком Леонфорте?

— Это были не Ямаути и даже, по сути дела, не якудза. Это были Годайсю. Тогда я этого не знала, и никто не знал, кроме двух-трех человек, но уже тогда вынашивались планы, чтобы убрать Оками с поста кайсё. Сначала заговорщики — Тёса, Акинага и дайдзин Наохиро Усиба — хотели всего лишь отстранить его. Кодзо, действуя по приказу Акинаги, поручил До Дуку убить Оками и еще двух человек, которые тайно присоединились к нему: Доминика Гольдони и Чы Дика. Из-за того, что ты устранил До Дука, им удалось убить только Гольдони. Теперь ты понимаешь, что Плавучий город оказался чрезвычайно важен для Годайсю — для новых боссов Годайсю, работающих независимо от Оками. На этом деле с Роком и Майклом произошел раскол во внутреннем совете. Акинага и все остальные его члены хотели наладить постоянное сотрудничество с Плавучим городом, а Оками выступал решительно против. Он знал Рока и Майкла и не желал иметь с ними дела. Они были мятежниками даже в преступном мире. Они хотели по-настоящему царствовать. Они управляли Плавучим городом, как боги, сосредоточив в своих руках и бизнес, и правосудие.

Дождь застучал по рифленой жестяной крыше навеса, отчего змеи снова принялись извиваться и шипеть. Крупные капли покатились вниз по водостокам, их впитывала в себя затвердевшая земля. Потом небо почернело, и начался настоящий потоп.

— Зная репутацию этих людей, Акинага и Кодзо сочли необходимым укрепить связь с ними. Они полагали, что, если я выйду замуж за Майкла Леонфорте, он никогда не посмеет предать их.

— И они решили принести тебя в жертву.

— Ты же знаешь, что они никогда не смотрят на вещи с такой точки зрения.

— А Леонфорте? Откуда они могли знать, что он хоть как-то заинтересован в этом браке?

— Всех их интересовала только сделка, всех. Любовь, или хотя бы секс, никто не принимал во внимание. Это было чисто деловое соглашение.

Как ни ужасно это звучало, но Николас знал, что подобного рода браки-сделки веками заключались в Азии. Все же он спросил:

— Одного не могу понять, как на это согласился Мик?

— Многие этого не понимали, — мягко ответила Коуи. — Это говорит лишь о том, что будь ты как угодно умен, а чужую душу никогда до конца не узнаешь. Как это ни странно, Майкл влюбился в меня.

* * *

Когда Танака Джин появился у дверей дома Акиры Тёсы, за ним последовали три телохранителя Тёсы, прилипшие к нему как крабы к кораллу.

— Прокурор, — обратился Тёса к Джину, открывая дверь своей квартиры, — это частный визит? Для работы время, пожалуй, неподходящее?

Танака Джин показал Тёсе свой значок.

— Я здесь по долгу службы, — сказал он.

— Уже почти полночь, — пробурчал Тёса, Он был одет в домашнее шелковое кимоно и уже готовился ко сну.

— Но вас недавно видели в «Чернильной парочке». Я не хотел мешать вашим развлечениям.

Тёса пожал плечами и посторонился.

— В спальне меня ждут две дамы, они будут весьма разочарованы, если вы останетесь здесь надолго.