— Этого я не могу понять.
— Меня? Да я всегда словно лучик солнца. — В подтверждение своих слов он раздвинул губы в подобии улыбки и включил радио на полицейской волне. Оно монотонно заверещало голосом диспетчера, сообщавшего последние новости о преступлениях и происшествиях. — Еще остается вопрос, — сказал Майло, когда мы были на полпути к участку, — каким образом к этой афере пристегнут Джерри Куик.
— Совесть всех нас делает трусами, Уиттэкер. Наш агент высказал одно предположение. Между прочим, этому юноше место в Скотланд-ярде, а не в лавочке Кихоля и Следжа. Так вот, он предполагает, что вначале, месяц или немного больше, Чэдбэнд аккуратно вел отчетность, пока почему-то не почувствовал себя в безопасности; после этого он стал запускать руку в доверенные ему средства когда вздумается. Аппетит приходит во время еды. Но чего, собственно, он опасался и чего перестал опасаться потом? Подумаем. Ага — вас!
— Может, он и не пристегнут. Гулл знал его только как отца Гэвина, и, возможно, в этом все дело. Джерри начал следить за Гэвином, поскольку тот повел себя странно. Гэвин этого не знал, увидел возле офиса машину своего папочки и записал номер. Травмированный мозг Гэвина всех воспринимал участниками заговора.
— Как меня?
— Да, вас, как ближайшего родственника мальчика, — может быть, даже отца его.
— Парень был параноиком?
— То есть?..
— Когда он увидел, что за присылкой этого безусловно слишком заметного венка больше ничего с вашей стороны не последовало, он успокоился, а теперь вы заставили его снова вернуться к этой мысли.
— Но, дорогой мой Хупер! Черт возьми! Вы же не думаете…
— Травма лобных долей может привести и к этому.
— Я нет. Но Чэдбэнд, возможно, думает. Вы не знаете, какое у него существует представление о людях нашего круга. Не вижу, почему он не мог бы вообразить себе этого хоть на минуту. На мой взгляд, вы едва ли выиграли бы от такого положения, но он может думать иначе.
— Встревоженный отец помог бы нам, Алекс, а не стал бы уничтожать улики и скрываться. Куик отсутствует сколько?.. Пять дней. Что, черт побери, стоит за всем этим?
— Чудовищно!
— Придет время, когда вам придется отказаться от этого крепкого портвейна после завтрака. У вас от него развивается подагра и портятся нервы. Мне это можно, а вам нет. У вас, должно быть, с гормонами не ладно… Но, во всяком случае, Чэдбэнд — человек не очень осведомленный. В такого рода делах всегда нужно учитывать слабые места противника. Он, возможно, думает, что существует какой-то предусмотренный законом контроль над опекунами. Такого контроля нет, хотя он необходим. Необходим какой-то общественный орган вроде опекунского совета. Когда-нибудь он будет создан. Но не об этом речь. Одно совершенно очевидно: любая проверка обнаружила бы, что его отчеты неудовлетворительны, и это-то его и пугает. Он попросту списывал с текущего счета своего подопечного, когда хотел, продавал его ценные бумаги и расширял дело: сегодня пристроит новый класс, потом крыло для третьего дортуара. И нам нужно только одно: добраться до его банковской счетной книжки.
— Хороший вопрос.
— Это невозможно!
— Нет, возможно.
— То, что Гулл не в курсе об участии в афере Джерри Куика, еще не значит, что Куик совершенно чист. Мы имеем дело с парнем, который нанимает стриптизершу якобы в качестве секретарши, оставляет презервативы в своем чемодане, чтобы посыпать солью раны жены, лезет на собственную невестку, не платит вовремя по своим счетам. Мне кажется, что он образец недобросовестного гражданина, которому понравилось бы что-то вроде \"Стражей справедливости\". Я соглашусь с версией о заботливом отце до определенного момента… момента, когда Куик поставляет Гэвину Кристи Марш. В результате она тоже убита. Куик понимает, что, если все это всплывет, у него будут большие проблемы не только с семьей, но и с законом. Поэтому он срывается и бросает Шейлу на произвол судьбы.
— Но как?
— Интересно, как поживает Шейла?
— И притом без малейшего ущерба для вашей высокой репутации.
— Нет, вы только подумайте. Жена доверенного служащего фирмы. Черт знает что! Пожалуйста, оставьте эти разговоры. Это очень неприятно. Возникнет вот такой слух, в котором нет ни слова правды, и пойдет гулять, не остановишь.
— Ты как психотерапевт можешь заехать к ней домой и немного ее подлечить. Видит Бог, Шейле это нужно. А я тем временем буду отрабатывать зарплату, которую получаю от города. — Мы проехали квартал. — Я благодарил тебя за помощь?
— Виноват. Больше не буду… Когда я выдвинул предложение относительно банковского счета, мне еще не был ясен способ, как его осуществить. А теперь я придумал.
— Ну?
— Не один раз.
— Вот как, — объявил сэр Рэмболд. — Вы должны мальчику солидную сумму.
— Это хорошо, — сказал он. — Становлюсь культурным.
— Что за ерунда?
— Да. Вы должны ему сто с лишним фунтов.
— Час от часу не легче. В первый раз слышу.
— Дело в том, что у вас введены в систему комиссионные отчисления в пользу штатных работников в виде премии, выплачиваемой при уходе с работы.
Глава 42
— Это для меня новость.
— Ну, ну. Вы ведь не можете знать все, что делается в вашей фирме. Этого и требовать нельзя. Слушайте, что я говорю. Не перебивайте. Я ведь для вас стараюсь. Пусть эта премия существует больше в мечтах, но факт, что, она откроет нам доступ к счетной книжке Чэдбэнда, а нам только того и нужно.
Южная Камден-драйв в два часа дня — очень приятное место.
— Он просто положит в карман лишнюю сотню фунтов. Как вы ему помешаете?
— Очень просто.
Мягкая погода Беверли-Хиллз, не поддающаяся перемене времен года, хорошие дома, хорошие машины, хорошие садовники, обихаживающие хорошие лужайки. Кварталом выше дома Куика какой-то старик брел по тротуару при помощи крошечной филиппинки-служанки. Когда я проезжал мимо, он улыбнулся и помахал мне рукой.
— Не понимаю, как.
Счастье… как оно мало зависит от состояния твоих костей!
— А вот слушайте. Вы должны удостовериться, что эти деньги помещены наиболее выгодно — в бумагах, акциях или еще как-нибудь. Предоставьте это мне. И вот тут-то мы и запустим свои любопытные лапки в опекунские дела почтенного Майэма. Мы навестим его. Поглядим на него пристально. Начнем спрашивать о разных незначительных подробностях. И тут, как-то совершенно не к месту и несправедливо, на сцену выползет словечко «растрата». Теперь ваш неповоротливый, но солидный ум охватил ситуацию?
— А если он станет отбиваться, когда увидит, что его приперли к стене?
Дверь в дом была открыта, и пикап Шейлы стоял в боевой готовности на подъездной дорожке — выхлопная труба выплевывала небольшие облачка дыма, который тут же растворялся в теплом, мягком воздухе.
— Чэдбэнд отбиваться не будет. Поверьте мне. Он моментально захнычет.
На переднем пассажирском месте — силуэт женщины.
9. Из глубины взываю к тебе, Господи!
— Если бы не Господь был со мной, — начал м-р Майэм, — когда восстали на меня люди, то живого они поглотили бы меня, когда возгорелась ярость их на меня. Воды потопили бы меня, поток прошел бы над душой моей.
Я вышел из машины и подошел к пикапу, где обнаружил Шейлу, сидевшую с застывшим взглядом. Окошко с ее стороны было закрыто.
Да. Но ты сохранил его. Господи. Плач его обратился в радость. Благословен Господь, который не дал нас в добычу зубам их. Душа наша, как птица, избавилась от сетей ловящих: сеть расторгнута, и мы избавились.
Она не замечала меня, и я уже собрался постучать по стеклу, когда из дома вышла молодая женщина с большим свертком из толстой материи.
О, святые слова! Святые слова! Так поступил Ты с Давидом, слугою своим. Так поступаешь Ты со всяким раскаявшимся грешником. И неужели я взываю тщетно? Неужели эти святые слова не для меня? Из тьмы взываю к Тебе. Услышь голос мой.
Была поздняя ночь. М-р Майэм сидел у себя в кабинете, охваченный глубокой скорбью. Он боролся с Богом. Вот уже несколько месяцев жил он в полном душевном покое. И вдруг над ним нависла черная туча. Ощущение божественного промысла покинуло его. Он произнес эти давно лелеянные слова с глубоким чувством и остановился. Но не последовало никакого ответа в тишине — ни извне, ни внутри него.
Увидев меня, она замерла.
— Не скрывай лица Твоего от меня, — продолжал он. — В день скорби моей приклони ко мне ухо Твое. В день, когда я воззову к Тебе, скоро услышь меня. Ибо исчезли, как дым, дни мои и кости мои обожжены, как головня. Сердце мое поражено и иссохло, как трава, так что я забываю есть хлеб мой. От голоса стенания моего кости мои прильнули к плоти моей. Я уподобился пеликану в пустыне; я стал, как филин на развалинах. Не сплю и сижу, как одинокая птица на кровле. Всякий день поносят меня враги мои, и злобствующие на меня клянут мною. Я ем пепел, как хлеб, и питье мое растворяю слезами — от гнева Твоего и, негодования Твоего. Ибо Ты вознес меня и низверг меня…
Высокая, стройная, темные волосы кое-как забраны в хвост. Приятное лицо, не такое бесцветное, как на семейной фотографии. На девушке были синяя спортивная куртка с капюшоном, джинсы и белые кроссовки. Немного опущенные уголки глаз, крупный отцовский подбородок. Легкая сутулость — тоже от папочки — придавала девушке усталый вид. А может, она действительно устала.
Желанное успокоение не приходило.
На столе перед ним лежала Единственная Хорошая Книга, и в своем унынии и жажде спасительного руководства м-р Майэм прибег к старинному средству: он зажмурился, открыл драгоценный фолиант, положил палец на раскрытую страницу и в том месте, куда палец опустился, прочел пророчество о своей судьбе. Это был стих 23-й главы X Книги бытия, гласящей: «Сыны Арама: Уц, Хул, Гефер и Маш».
— Келли?
М-р Майэм погрузился в размышления, но текст ничего не объяснял, решительно ничего. Он повторил опыт и попал на стих 27-й главы XII Первой книги Паралипоменон: «И Иоддай, князь от племени Аарона, и с ним три тысячи семьсот…» Это было столь же туманно.
— Да?
«Три тысячи семьсот… — раздумывал он. — Нет. Ничего похожего. Абсолютно ничего похожего. Никак».
Тогда он обратился за утешением к своей богатой памяти, но не нашел утешения — ни ветра, ни грома, ни самого слабого голоса. Он стоял понурившись, обессиленный, беспомощный, забытый Богом.
— Меня зовут Алекс Делавэр. Я работаю консультантом в полиции Лос-Анджелеса…
— В полиции? Что это означает?
Покаяние и молитва. Он опустился на колени возле кресла у камина и стал молиться. Он молил бога просветить его, чтобы он мог хоть узнать, отчего Святой дух оставил его. И, наконец, по-прежнему коленопреклоненный, покаялся:
Первокурсница юрфака уже научилась анализировать ситуацию.
— Я согрешил, о Господи! Я больше недостоин называться сыном твоим.
— Я психотерапевт, меня пригласили участвовать в расследовании убийства вашего брата…
Огромная тяжесть, угнетавшая его, как будто стала легче.
Услышав слово \"психотерапевт\", она бросила на мать короткий удивленный взгляд:
— Я согрешил. Я проявил самонадеянность. Я взял на себя…
— Я только что приехала в город и ничего об этом не знаю.
Он тщательно взвешивал свои слова:
— Привет! — послышался сзади радостный голос. Шейла Куик, опустив стекло, махала рукой и улыбалась. — Еще раз здравствуйте!
— …больше, чем следовало… Пусть будет не как я хочу, но как Ты… Я был слишком самонадеян, и Ты покарал меня. Но Тебе, читающему в сердцах, известно: в гордыне своей я считал, что Ты возложил на меня обязанность взять это злонравное и лукавое бедное дитя и привести его к свету истины, образовать его сердце и душу, превратить его в одного из Твоих праведников, сделать его своим компаньоном, а в конце концов и преемником в сей школе Твоей — ибо Тебе одному хвала. Сделать эту школу школой души, истинной подготовкой к служению Твоему, источником света в этом темном мире…
Келли Куик встала между мной и своей матерью.
Святой дух по-прежнему не давал внятного ответа, но м-ру Майэму теперь казалось, что он слушает. Добряк продолжал нащупывать почву.
И мгновенно однокурсница расцвела. Потянулась к Ирине:
— Он из полиции, Келли.
— Но не таков был путь, предусмотренный Тобой, Господи. Не такова была воля Твоя — и Ты покарал меня. Ты поселил змею на груди моей…
— Я знаю, мамочка. — Девушка повернулась ко мне. — Простите, но мы торопимся.
М-р Майэм медлил, не находя слов.
– Кто? С кем?
— Он изощрил язык свой, как змея. Яд аспида под устами. Яд аспида… Гордые скрыли силки для меня и петли, раскинули сеть на дороге, тенета разложили для меня… Да падут на них горящие угли…
— Надолго уезжаете?
Он сделал паузу, чтобы последнее прозвучало достаточно ясно. Потом продолжал, обращаясь главным образом к Эдварду-Альберту:
– Нет, не надо… Потом… Хорошо? – Кивнула и пошла по улице, и радовалась энергичному, бодрому стуку своих каблуков, тому, что одета сегодня (точно предчувствовала, выбирая утром кофточку, юбку) нарядно, почти празднично…
— Что даст тебе и что прибавит язык лукавый? Изощренные стрелы сильного, с горящими углями дроковыми. Воистину так. С углями дроковыми. Горе мне, что я живу у шатров Кидарских. Долго жила душа моя с ненавидящими мир… Но ныне, о Господи, это миновало. Я отвергаю его по воле Твоей. Воистину отвергаю его, и пусть идет во стан злых. Прости ему. Господи, ибо он молод и неразумен. Запомни прегрешения его, чтобы он в конце концов получил прощение. Карай меня, да, карай, ибо я оказался дурным пастырем для него, но покарай и его тоже. Покарай и его. Господи. Покарай и верни его в срок, Тебе ведомый, на путь спасения.
Молчание.
Он остановился и глубоко вздохнул. Он сознавал все свое благородство, которое Дух Святой не может не оценить. Бэньяново бремя на плечах его стало заметно легче, но не исчезло.
— Куда, Келли?
Он медленно поднялся с колен и остановился с унылым видом. В дальнейшие свои обращения к Предвечному он ввел некоторый элемент беседы с самим собой.
Они договорились встретиться у выхода из метро «Площадь Мира». Вечер был теплый и сухой, тихий, какие большая редкость в апрельском Ленинграде, и потому Ирина сначала, и довольно долго, просто наслаждалась погодой, вдыхая вкусный, пахнущий молодой травой с газонов воздух, чуть солоноватый, чуть терпковатый, с легкой примесью аромата ее духов… Солнце спускалось к крышам, светя сбоку и окрашивая всё рыжеватым; звонко-весело позвякивали пробегающие через площадь трамваи… Ирина стояла на высоком крыльце станции, любуясь строгими и в то же время нарядными домами, прямоугольником обступившими площадь, наблюдая за людьми, каждый из которых казался ей сейчас симпатичным и добрым, счастливым, как и она сама…
— Я бы предпочла не отвечать.
— Если воля Твоя в том, чтобы я унизился, да исполнится она. Но как мне выплатить эти деньги, о Господи? Ведь Тебе ведомо, как обстоят дела. Если б я смиренно попросил их… Если б Ты смягчил их сердца… Если б, скажем, часть этой суммы обратил в закладную, первую закладную…
Суждения человека о ближних очень часто бывают необдуманны и опрометчивы. М-р Майэм не был тем Чэдбэндом, которого с такой беспощадностью изобразил Диккенс. Он верил искренне и серьезно. Он первый отверг бы неограниченные права разума. Он не претендовал на большую ученость. Только самые наивные члены братства воображали, будто он может читать священное писание в греческом и древнееврейском оригиналах. Но, как очень многие в этой маленькой общине, он обладал в избытке даром божиим. Какое значение имеют разум и ученость для того, кто наделен этим сокровищем? При его наличии вы можете кого угодно наставлять во всем, что важно в этой жизни и в будущей. Такова была всегда сила веры — с тех самых пор, как существует религия.
— К тетушке Эйлин?
Но вспомнила, зачем стоит здесь, взглянула на часики, и солнце, смеющееся в ней, стало тускнеть: Сергей опаздывал, опаздывал уже почти на десять минут. «Ну вот, – хмыкнуло злорадно в груди, – раскатала губы… Дура!» И, как это иногда показывали в кино, закрутилось пленкой в обратную сторону ее будущее – ее будущая, и теперь, сейчас, не сложившись, уже бывшая семья с мальчиком и девочкой, и красивый, интеллигентный, правильный муж, ее спокойная и в то же время интересная работа после института, уютная квартира… Пленка бежала, скручивалась спиралью и падала, стекала куда-то вниз, в какой-то темный, мусорный ящик. А в груди продолжало хмыкать и шепелявить: «Ну вот! Во-от!..»
Дары божий так изобильны, наследие христианства так обширно и многообразно, что в этой необозримой сокровищнице возвышающих душу, но противоречивых суждений и преданий можно разыскать любой вид верования, за исключением монизма и атеизма. Ортодоксальные и еретические взгляды в равной мере представляют собой лишь отдельные образчики этого ошеломляющего изобилия. Все официальные религии предпочитали, в интересах самосохранения, не допускать слишком тесного знакомства верующих со Священным Писанием. Но изобретение бумаги и печатного набора привело к тому, что христианский мир был наводнен библиями, — и в результате появились анабаптисты, общие баптисты, частные баптисты и огромное множество других сектантских групп.
— Я бы предпочла не отвечать. — Келли Куик протиснулась мимо меня к пикапу, подняла заднюю дверцу и поставила в машину сверток. Там уже лежали два больших чемодана.
— По-прежнему ничего от Джерри, — сказала Шейла. — Мне кажется, что он мертв!
Между прочим, все изложенное вовсе не является рассуждением, отвлеченными выкладками, «идеями» или чем-нибудь в этом роде. Мы не нарушаем своих обязательств. Это только простое и ясное описание основных процессов, совершавшихся в бедной, путаной, понурой, волосатой голове м-ра Майэма. Он был верным сыном маленькой кэмдентаунской церкви и очень ревностно выполнял указания насчет тщательнейшего изучения Библии. Смысл этого изучения для группы верующих, к которой он принадлежал, сводился к следующему: они искали в Писании таких абзацев или фраз, а нередко даже обрывков фразы или поддающихся перетолкованию вставок, которые могли бы служить подтверждением их собственному, уже твердо установившемуся образу мыслей. Все это они отбирали, а остальное, непригодное для их целей богатство оставляли без внимания. Они были слепы к нему. Библия кишит всевозможными противоречиями, и хотя миллионы по обязанности читают и перечитывают Писание чуть не каждый год, яркий свет их веры не позволяет никому из них заметить ни одной несообразности.
Стоять здесь, на этом высоком крыльце, на виду у всех, стало стыдно. Перед собой унизительно… Ирина сунула правую руку в карман пальто, пальцы сразу наткнулись на металлический блинчик. Вынула его, несколько долгих секунд разглядывала непонимающе, что это такое. «А-а, пятак… – наконец сумела понять, объяснить себе. – Пятак на проезд. До общаги!»
Голос, однако, был радостный.
— Мама!
М-р Майэм был до мозга костей приверженец учения библейских христиан-тринитариев и нисколько не сомневался, что Дух Святой, без видимых причин избрав его для вечного блаженства среди скопищ безнадежно погибших, теперь с помощью Всемогущего Провидения вступил с ним в назидательную борьбу вольного стиля — ради спасения его души. Светила небесные, водоворот времен, сложные чудеса Непознанного были лишь чрезвычайно внушительными, но сравнительно несущественными украшениями ризы, облекающей того Господа, который подвергал м-ра Майэма столь суровому испытанию в эту ночь. В этом великолепном матче не было ни грана притворства. М-р Майэм боролся с Богом совершенно добросовестно и всерьез.
Резко повернулась спиной к площади, с огромным усилием сделала шаг, трудный, медленный, как против ветра, а потом – много легче – второй. Стеклянная дверь с надписью «Вход в метро» ближе. Еще шаг, еще… И рука поднялась, потянулась, чтоб толкнуть ее.
— Нет нужды что-то скрывать, Келли. Я уже сыта по горло всяким враньем.
Когда он поднялся наверх, борьба его с Духом все еще продолжалась.
– Ир! – короткий, запыхавшийся выдох почти в самое ухо. – Прошу… прощения!
— Мама! Пожалуйста!
Жена кашлянула и проснулась.
— Как ты поздно, Абнер, — сказала она. — Что-нибудь случилось?
Большая ладонь легла ей на плечо, чуть сжала, удерживая, и тут же отпустила, исчезла. И этого выдоха, мгновенного прикосновения хватило, чтоб снова на душе посветлело и слезы вернувшейся неожиданно радости защипали глаза… Она не оборачивалась, опустила лицо, пытаясь спрятать их, но, подталкиваемые другими, первые слезинки уже бежали по щекам горячими каплями.
— По крайней мере ты сказала \"пожалуйста\". — Повернулась ко мне. — Я учила их быть вежливыми.
— Десница господня отяготела на мне, — ответил он. — Бог… я не могу говорить об этом. Но великая тьма объяла душу мою.
— Куда вы едете?
Он молча скинул пиджак и жилет, надел длинную ночную рубашку из серо-зеленой фланели, потом со всей возможной скромностью снял ботинки и брюки. Это, между прочим, было самое откровенное дезабилье, в котором ей когда-нибудь случалось видеть его, — он же ее и в таком не видел.
– Извините, Ирина. Я понимаю – я поступил по-хамски.
— Я согрешил. Я был самонадеян, и Господь покарал меня за гордость. Этот Тьюлер…
Келли Куик опять встала между нами.
– Ничего. – Достала платок, вытерла щеки, глаза, сморкнулась, продышалась. Не оборачивалась.
Он остановился.
— Мы торопимся. — Ее губы дрогнули. — Пожалуйста.
— Мне всегда казалось, что в нем есть что-то подлое. Молю Бога, чтобы он дал мне сил когда-нибудь простить его.
Стоя все так же за ее спиной, Сергей натужно, неуверенно предложил:
Как страшно произносить такие слова!
— Келли — разумная девочка, — сказала Шейла Куик, — у нее с мозгами все в порядке. Она всегда была отличницей. У Гэвина были шарм и приятная внешность, а у Келли оценки.
И всю ночь м-р Майэм ворочался, метался и говорил во сне. Иногда он молился. Он молился о том, чтоб Господь ниспослал ему смирение, смягчил горечь чаши, которую ему предстояло испить, дал ему сил и помог вернуть благоволение Свое. Иногда он как будто решал какие-то арифметические задачи. Или же как будто обращался к Эдварду-Альберту в выражениях, хотя и не нарушающих библейского стиля, но не слишком ласковых. Под утро он, видимо, пришел к какому-то решению. Он заговорил, словно наяву.
Глаза девушки затуманились.
– Пойдемте?
— Я должен покориться судьбе, — очень громко произнес он и затих.
— Можем мы поговорить, Келли? Всего минуту?
После этого он сейчас же крепко уснул и стал издавать сильный храп.
Потом, позже, через несколько лет, когда осталась одна, точнее – с дочкой, но без него, без Сергея, она часто, были периоды, что и каждую ночь, вспоминала это их первое свидание, начавшееся вот так. Ведь стоило, стоило же ему опоздать еще на полминуты, и она бы встала на эскалатор, она бы уехала, а назавтра уже наверняка (да, да!) не простила бы. Скорее всего… И не было бы тех месяцев счастья, что навсегда остались лучшими в ее жизни, не появилась бы у нее Алинка, но зато бы не было и тех невыносимых, убийственных лет брошенности и ненужности, безысходных, черных лет. Не появился бы в ее жизни Борис, хороший человек (да, хороший!), хотя и слишком уж вялый, однообразный, пресный какой-то. Но он спас ее, вытащил из ямы ранней старости, и за это ему можно простить его пресность, можно вытерпеть его порой почти мертвенную однообразность… Да, всё могло бы получиться иначе (но как?), опоздай Сергей еще на каких-нибудь полминуты…
— Господь ниспосылает сон возлюбленным чадам своим, — прошептала преданная супруга.
Взмах ресниц, вызывающее движение бедром. Намек на юношескую задиристость, которой практически не осталось.
Она наблюдала все эти тревожные симптомы с сочувствием и вниманием. Видимо, ему пришлось выдержать сильную борьбу, из которой он вышел победителем. Она подавила приступ кашля, чтоб не разбудить его. Потом тоже погрузилась в сон.
— Хорошо, но только минуту.
Вот какой глубокий душевный конфликт пришлось пережить м-ру Майэму из-за того, что двое непосвященных сошлись в так называемом Реформ-клубе, и раскинули сети на его дороге, и злоумыслили против него, и, ничего не понимая в этом деле, обозвали его «Чэдбэндом». Разве Чэдбэнду, этому сознательному лицемеру, была бы доступна суровая самоотверженность, с которой м-р Майэм принялся теперь снова приводить в порядок дела Эдварда-Альберта? Это противоречит версии о Чэдбэнде. И разве жалкий эгоист Чэдбэнд обнаружил бы столько негодования по поводу предполагаемой низости поступков Эдварда-Альберта? Гнев м-ра Майэма не был гневом Чэдбэнда или Чэдбэнда-Сквирса: негодование и гнев его были негодованием и гневом Давида, царя Израильского, — в более скромной обстановке, конечно.
Мы отошли на несколько ярдов от пикапа.
Единственные слова, которые мне приходят в голову, чтобы покончить с этим эпизодом (хотя точный смысл их мне не совсем ясен):
— Чэдбэнд! Вот уж действительно!
Спектакль должен был состояться, кажется, в районном Доме культуры в окрестностях площади Труда, и идти пришлось достаточно долго. Сергей, сначала натужно, а потом увлекшись, с каждым словом всё интереснее, рассказал, что он не просто сухой математик, что увлекается театром, даже сам иногда играет и пытается ставить спектакли; спросил Ирину, как она относится к Товстоногову, к Любимову, Эфросу. Растерявшись, Ирина пожала плечами, забормотала:
— Куда это вы вдвоем?! — крикнула Шейла.
И на этом поставим точку.
Без всякого сомнения, м-р Майэм был из того самого теста, из которого делаются святые. Наше повествование должно быть прежде всего правдивым, и это правда — как о м-ре Майэме, так и о святых.
– Да я как-то… как-то не разбираюсь. Редко хожу…
— Секундочку, мам. — Повернулась ко мне. — Что вы хотите?
10. Вера и надежда
— Если вы едете к тете Эйлин, то это будет легко установить.
– Жаль, жаль, – сочувствующе-неодобрительно произнес Сергей и стал расспрашивать, откуда она, почему поступила именно на архитектурный, как ей Ленинград…
И вот в конце концов Эдвард-Альберт Тьюлер предстал перед Джимом Уиттэкером. Его провели по длинным переходам, заставленным блестящими, сверкающими стеклянными и фарфоровыми предметами, в большую светлую контору, где м-р Джеме Уиттэкер диктовал письма молодой золотоволосой стенографистке.
— Вот и Тьюлер, — сказал он, обернувшись на мгновение. — Рад тебя видеть, мой мальчик. Садись вон там, на диван. Через две минутки я покончу с письмами, и мы поговорим.
— Мы не… мы вправе ехать туда, куда хотим.
Да, в театре она хоть и нечасто, но бывала, и думала, что и теперь будет как обычно: фойе, гардероб, зрительный зал с огромной, блещущей десятками лампочек люстрой, будут разноцветные фонари, кулисы. Тем более что и шли-то они в Дом культуры – тот же, в общем, театр. А оказалось совсем иначе, совсем непохоже. Просто какая-то огромная комната в старинном доме (может, бывшая бальная зала), без мебели, с залепленными кусками алых полотнищ окнами. У дальней стены слабое подобие сцены – полукруглое возвышеньице, наверное для оркестра; было и подобие фонарей – две настольные лампы по краям возвышеньица. А на самом возвышеньице стояло несколько скелетообразных металлических стульев.
Мечты о роли исчезнувшего наследника, потерянного сына или сводного брата безвозвратно исчезли. Эдвард-Альберт вновь занял свое место в феодальной системе. Он четыре дня готовился к этой встрече, главным образом в Публичной библиотеке, с помощью библиотекаря, и его размышления и исследования не остались бесплодными.
— Конечно, вправе, и я здесь не для того, чтобы останавливать вас.
— Пока все, мисс Скорсби, — сказал м-р Уиттэкер и быстро повернулся в кресле, в то время как золотоволосая секретарша стала собирать свои блокноты и карандаши.
Правда, обстановку комнаты Ирина рассмотрела чуть позже, когда они с Сергеем заняли места на полу, усевшись по-турецки, и ждали спектакля. А поначалу всё ее внимание было обращено на публику…
— Тогда для чего?
Эдвард-Альберт никогда не видел вращающегося кресла.
В толпе на Невском, в метро, в кафе она часто встречала странного вида парней и девушек. Одни были длинноволосые и лохматые, в каких-то слишком цветастых рубашках навыпуск, в тертых до белизны джинсах, другие – в слишком шикарных пиджаках и платьях, в которых только, кажется, консерваторию посещать, с прическами, будто минуту назад из парикмахерской вышли, в руках у некоторых молодых людей были тросточки, а у девушек (скорее юных дам) – солнцезащитные зонтики. Но и те и другие, одетые совершенно по-разному, были именно странными, слегка даже пугающими и в то же время притягивающими взгляд, вызывающими у Ирины, да и явно у многих, кто на них смотрел, какую-то раздражающую зависть… И вот сейчас таких собралось в этой тоже странной, как не из нынешнего века, многооконной зале человек пятьдесят. Они курили, собравшись кучками, разговаривали между собой вроде и по-русски, но непонятными Ирине фразами, с непривычной интонацией; компашка ребят с одинаково крашенными в коричневый цвет, стоящими дыбом волосами и спускающимися чуть не на шею узенькими бакенбардами, гоняла по кругу бутылку вина.
— У вас есть какие-нибудь сведения об отце?
— Дайте поглядеть на вас, молодой человек. Покажите, какие у вас руки.
Молчание.
Эдвард-Альберт поколебался, но, уступая настоянию, вытянул руки вперед.
Сергея узнавали, останавливали на каждом шагу, здоровались, улыбались ему, и он тоже здоровался и улыбался, но не как равным, а как-то несколько свысока. Хотя, может быть, Ирине просто казалось это из-за его высокого роста, ее нежелания видеть Сергея кому-то равным… Он ни с кем не знакомил Ирину, и ее вроде как не замечали, и ей становилось обидно. Будто Сергей прицепил ее, как какую-то брошку или запонку, мелкую безделушку, о которой каждую минуту вспоминать необязательно. Да, впрочем, и сам он откровенно не выражал особого желания разговаривать со встречающимися, а поздоровавшись, перебросившись фразой-другой, шел дальше, к подобию сцены.
— Он связывался с вами и дал какие-то распоряжения?..
— Совсем не похожи на отцовские. У него были шире. Ты случайно не чертишь, не рисуешь?
— Он не связывался. О\'кей?
— Нет, сэр, — ответил Эдвард-Альберт.
– Эй, Серёг, здорово! – раздалось хрипловатое, бесцеремонно-громкое приветствие.
— Хм-м. Не занимаешься резьбой или лепкой?
— Я уверен, он попросил вас ничего нам не говорить. Я также уверен, вы думаете, что таким образом поможете ему выпутаться.
— Нет, сэр, ничего такого я не умею.
Среди всеобщего шелеста голосов, десятков предыдущих мягких «привет», «хай», «о-о» уличное, почти наглое «эй» и тяжелое «Серёг, здорово» ужалили Ирину, точно короткие удары током. И почему-то захотелось прокашляться… А Сергей остановился, огляделся, отыскивая того, кто их послал.
— Можешь опустить. Хм-м… Значит, в этом отношении вы не в отца. Жаль. Что же мне с вами делать, мистер Эдвард-Альберт Тьюлер? Даже не придумаю. Старый Майэм взорвался, как пороховой склад. Он, видимо, не слишком тебе симпатизирует. Чем-то ты его очень донял…
— Я никого не слушаюсь. Я сама по себе. Нам нужно ехать.
— Я вовсе не хотел обидеть мистера Майэма, сэр, вовсе не хотел. Он добрый. Он в самом деле добрый. Но мне казалось, что я имею право вас повидать. После того как вы прислали этот венок и вообще. Но он узкий человек, сэр. Вот в чем дело. Он забрал себе в голову, что вы дурной христианин и что знакомство с вами принесет мне один только вред. Так что уж он во все тяжкие пускался, только бы помешать мне увидеть вас. Как он только меня не обзывал, сэр, просто сказать страшно. И змеей, сэр, и ехидной. Говорил, что на мою голову должны посыпаться угли драконовы. Что это такое, угли драконовы, сэр? Объявил мне бойкот в школе. Никто из мальчиков не должен заговаривать со мной и отвечать мне. Видеть тебя не могу, говорит. Ты, говорит, семя дьявола. Запретил мне ходить на уроки, и мне пришлось просиживать целый день в Публичной библиотеке. Это несправедливо, сэр, несправедливо. Я вовсе не хотел обижать его.
У батареи на корточках одиноко сидел щуплый патлатый паренек в оранжевом свитере грубой вязки, голубоватых и грязноватых джинсах. Ирине показалось, что ему лет пятнадцать, не больше… Сергей вдруг посветлел, заулыбался искренне, резко шагнул к сидящему; державшую его под руку Ирину дернуло. «Как болонка на поводке», – кольнуло сравнение.
— Вы не можете сказать куда?
Он сидел на диване, наклонившись вперед и положив руки на колени, — невзрачное, тщедушное существо, заморыш и недоучка, изо всех сил старающийся не погибнуть и как-нибудь найти свое место в жизни, о которой он, в сущности, знал лишь одно: необходима осторожность. Он больше чувствовал, чем понимал, какого рода феодальная связь вынуждает м-ра Джемса Уиттэкера позаботиться о нем.
Патлатый медленно, словно бы нехотя поднялся, вытер ладонь правой руки о штанину…
— Это не важно… правда не важно. Моего брата убили, а мать… У нее проблемы. Я должна о ней позаботиться, и все.
— Значит, он запретил тебе иметь дело со мной?
— Откуда же мне было знать, сэр, что он так рассердится из-за этого?
— А как же отец?
– А ты чего здесь, сторонник антисоветского реализма? – спросил Сергей, и в голосе появилась еще не слышанная Ириной игривость.
— А до того, как он узнал об этом, он обращался с тобой хорошо?
Она посмотрела под ноги.
— Он был строг, сэр. Но он вообще строгий. Такой уж это человек, сэр. Он терпеть не может непослушания.
– Да как, – патлатый покривил тонкие губы, – абсурд тоже ведь явление антисоветское. А если как следует поразмышлять, то реализм и абсурд в процессе бытия оказываются синонимами.
— Келли, у него могут быть серьезные неприятности. Людей, с которыми он имеет дело, нельзя недооценивать.
— Точь-в-точь, как его хозяин, — заметил Джим Уиттэкер, но, к счастью, это кощунство было недоступно пониманию его собеседника. — А потом ты стал аспидом и прочее и прочее?
– Хм, не размышлял, – усмехнулся Сергей, – но – наверное. С тобой, Джек, не поспоришь. – И, словно наконец вспомнив об Ирине, представил ее патлатому, а патлатого – ей: – Знакомьтесь. Ирина, студентка, будущий архитектор. А это Евгений Ищенко, очень известный в узких кругах драматург и режиссер. Недавно поставил «Котлован», нажил благословенные неприятности.
Девушка подняла глаза, но смотрела мимо меня.
— Да, сэр.
— Никто лучше вас не понимает, насколько беззащитна ваша мать…
— А что это за драконовы угли, о которых ты говорил? — спросил Джим Уиттэкер. — Я что-то никогда не слыхал о них.
– Что? – не поняла Ирина, но патлатый не дал Сергею объяснить – пожимая ей руку, уточнил:
— Прошу вас, — перебила она меня, — не делайте все еще хуже.
— Я сам не знаю как следует, что это такое, сэр, но уж, наверно, что-нибудь очень плохое, сэр, раз он выискал их в Библии. Они сыплются человеку на голову, сэр, понимаете?
– Можно звать просто Джек. Так привычней.
Слезы выступили у нее на глазах — глазах пожилой женщины на молодом лице.
— Значит, это когда попадешь в ад?
— По-моему, раньше, сэр. Я думал, вы знаете, сэр.
Я отошел к своей машине. Келли вернулась к пикапу, села на водительское место, закрыла дверь. Пока она возилась с педалями, Шейла что-то лепетала и радостно размахивала руками.
Ирине он не понравился. Низенький, достающий макушкой ей до переносицы, худой, но с уже выпирающим под свитером брюшком мальчишка, а на мальчишеских щеках и подбородке с ямкой – густая, совсем не мальчишеская щетина. И кличка эта собачья, на которой он настаивал… К тому же, что было всего неприятнее, Сергей вроде бы заискивал перед ним, по крайней мере – потерял свою очень симпатичную независимость, отстраненность.
— Нет. Надо будет посмотреть это место. Так, значит, ты не принадлежишь к числу верующих, Джо… то есть Эдвард. Рано же ты начал сомневаться.
Келли была мрачна, руки лежали на руле. Никуда не поедет, пока я здесь.
— Нет, нет, сэр! — воскликнул Эдвард-Альберт в страшной тревоге. — Не думайте, так. Я надеюсь, что тоже спасусь. Я верю, что мой Искупитель жив. Только мне кажется, сэр, что верующий человек вовсе не должен быть упрямым. Вот этим-то я, как видно, и обидел м-ра Майэма.
И потом, позже, ее антипатия к этому Джеку не прошла, а усилилась. Это он, пусть, может, и невольно, стал одной из причин того, что Сергей бросил работу, свихнулся, и в итоге их семья развалилась… Конечно, с какой-то там исторической точки зрения они оказались правы, они стали героями, а с точки зрения жизни, ежедневной, с потребностью питаться, одеваться, воспитывать рожденных детей, содержать дом, любить, в конце концов, они оба принесли своим близким одни несчастья. Да.
Я выехал на шоссе. Доехав до поворота, взглянул в зеркало заднего вида — пикап все еще стоял на месте.
— Это интересно. Расскажи мне подробней про свою веру… Если тебе это не неприятно.
Майло не было, поэтому я спросил детектива Шона Бинчи.
Эдвард-Альберт напряг все свои умственные способности.
А спектакль тот оказался просто каторгой. Длиннющий, скучный, тягомотный, без декораций, даже почти без актерской игры. Четверо парней и три девушки просто сидели на стульях и по очереди выдавали реплики:
— Христианская вера, сэр. Всякий англичанин знает, что это такое. Христос умер ради меня и так далее. Я думаю, он знал, что делал. Он пролил свою драгоценную кровь за нас, и я, конечно, искренне благодарен, сэр. Это в символе веры, сэр. Чего же тут выходить из себя и грубо обращаться с людьми, ругать их нехорошими словами из Библии и обходиться с ними так, словно это какие-то обманщики…
— Так вы полагаете, что мистер Куик звонил дочери? — переспросил он.
— Но ты ведь не думаешь, что все спасутся? Это, знаешь ли, была бы большая ересь, Тьюлер. Я забыл, какая… Перфекционизм или что-то в этом роде… Но безусловно — ересь.
— У меня сложилось такое впечатление.
– Куда мы все-таки едем?
— Совсем не думаю, сэр. Я слишком мало знаю. Я только считаю, что если Христос умер, чтобы спасти нас, грешников, он не стал бы потом сам поднимать шум и лишать большинство из нас спасения. Так мне кажется, сэр. А вы как думаете, сэр? Если человек искренне раскаивается и верит?
— И она, видимо, знает, где он. Думаете, мне стоит объявить пикап в розыск?
— А ты веришь?
– А вам не все равно?
— Конечно, сэр. Не подумайте, сэр. Я молюсь каждый день и надеюсь получить прощение. Я всеми силами стараюсь быть хорошим. Я никогда в жизни не насмешничал. Никогда не сквернословил. Никогда. Слышал, как другие это делают, но чтобы сам — никогда! Нет, сэр.
— Я бы посоветовался по этому поводу с Майло. Когда он вернется?
— И чем меньше говорить об этом, тем лучше. Верно?
– Нет!
— Да, сэр!
— Он не сказал. Вроде как отъехал на ленч в Марину. Думается, у него там какие-то дела, но он выразился именно так.
Он произнес это с таким жаром и таким очевидным облегчением, что Джиму Уиттэкеру стало ясно: святой Инквизиции здесь делать нечего.
– А мне – да!
Час спустя Майло появился у меня дома и начал рассказывать.
— Ну, перейдем к делу. У нас тут было нечто вроде дискуссии с твоим почтенным опекуном. Он по-прежнему… — Уиттэкер подобрал единственное подходящее выражение, — он в гневе на тебя. В страшном гневе.
– И мне!
— Отведал приятный прохладительный напиток в \"Бобби Джейс\", — сказал он, почесывая брюшко. — Нашел официантку, которая помнит, что Флора и Дегусса бывали у них несколько раз. Ленч и обед. Она их запомнила, потому что эта парочка показалась ей странной.
Эдвард-Альберт выразил на своем лице подобающее обстоятельствам огорчение.
– И мне!
— Учительница и головорез.
— Он объявил, что желает, чтобы ты оставил его… аристократическое заведение и нашел себе другое местожительство.
– А мне не все равно!
— Официантка сказала, что Дегусса бесстыдно заигрывал с ней, а Флора безропотно проглатывала это. еще она сказала, что Дегусса очень смешно ел… горбился над едой так, будто хотел ее спрятать.
— Но где же мне жить?
– Вы ненормальный.
— Я думаю, это можно будет устроить. Дело в том, что у тебя будут некоторые средства.
— Тюремная привычка. Она когда-нибудь видела Флору с ван Дайном?
– Нормальный.
— Как? Мои собственные? И я смогу их тратить?
— Нет. Или это было не в ее смену, или старина Брайен не произвел на официантку впечатления. Дополнительная благодарность тебе за наводку на Марину. Я обнаружил там адрес Беннетта Хэкера.
– Не спорьте.
— Мы думаем, что их можно будет тебе доверить. Но ты должен быть осторожным.
— Я думал, что он живет на Франклин.
— Осторожность необходима.
— Еще семь месяцев назад он заимел два адреса: квартиры на Франклин и на Марина-уэй. По второму адресу он, возможно, отдыхает в уик-энды.
– Я просто хочу знать, куда мы едем!
— Да, это — основное правило. Видишь ли, твоя мать оставила тебе некоторое состояние — на текущем счету в сберегательной кассе и в виде разных вложений. Сумма небольшая, но вполне достаточная для твоего существования. А мистер Майэм от твоего имени вложил почти все в свою школу. И мы теперь с ним договорились, что это будет оформлено в виде первой закладной на его собственность с приемлемым для обоих вас порядком выплаты…
— Представляю, во что ему все это обошлось. Интересно, сколько он получил от \"Стражей справедливости\" в виде взяток?
— Я не очень хорошо знаю, что это такое — закладная, — заметил Эдвард-Альберт.
– Успокойтесь. Едем и едем.
— Общая сумма компенсаций за шестнадцать месяцев составила миллион с четвертью, поэтому там всем хватило. Ларсен и Мэри могли отстегнуть Хэкеру и Дегуссе треть и все равно получить солидный навар.
— Тебе и незачем знать. В конторе Хупера обо всем позаботятся. Ты — кредитор по закладной, а Майэм — твой должник. Это очень просто. Он закладывает тебе свою школу. Понимаешь? Закладывает. И в общем ты будешь получать что-то около двух с половиной гиней в неделю, из которых примерно пять шиллингов пойдут на восстановление основного капитала — тебе придется их откладывать, или контора Хупера может это делать за тебя; а на остальные ты будешь жить и, мне кажется, вполне можешь дотянуть, пока не станешь сам зарабатывать на жизнь. Таковы перспективы. Следующий вопрос заключается в том, куда ты хочешь поступить. В зависимости от этого и решим, где тебе жить, и все прочее. Как ты об этом мыслишь, Тьюлер?
– Куда?