Гершун говорил очень мало. Затем он щелкнул крышкой золотых часов и сказал, что им пора идти на ярмарку. Так произошло примирение между Гершуном и его старухой. Но дальше Гершун не шел. Пока адвокат добьется, чтобы суд рассмотрел требования матушки Гершун, сам Гершун будет уже далеко отсюда. Он ведь ездит со своей каруселью с ярмарки на ярмарку. Извольте-ка его поймать! Гершун раз навсегда поклялся ничего не платить жене.

— Меня побили кнутовищем, и мне же платить?! Где тут справедливость?

Нет, этого кнутовища он никогда не забудет. Скажите пожалуйста! За пятнадцать лет один-единственный раз он напился, один-единственный раз! А ведь он купил у Яна из Комбеза эту кобылу, что останавливалась перед каждым трактиром. Но хоть Гершун и хвастался почем зря, не все в его жизни было так уж гладко и хорошо.

Через несколько дней все заметили вдруг, что у Гершуна на лбу огромный кровавый шрам. Это он свалился с карусели. Дело в том, что карусель была с секретом. В электрической шарманке была маленькая полка, и на полке Гершун держал бутылку коньяку. Исполнив «Пупсика», он обычно испытывал усталость и делал глоток из бутылки. И так шло с четырех часов дня до полуночи. Пока он был трезв, он стоял между вздыбившимися конями всегда на одном и том же месте, но, как только начинал пьянеть, выходил на самый край карусели, и чем больше он пил, тем смелее становился. Он стоял, выставив носок сапога за край мчащегося диска, и трубил своего «Пупсика» на удивление народу. Порой случалось, что он вдруг терял равновесие и срывался с карусели. У него уже был некоторый опыт, как нужно падать, но вечно это ему не будет проходить даром. Стефан, Стефан, берегись, когда-нибудь мчащийся диск раздробит тебе череп!

Да, вот что сталось с Гершуном, он теперь совсем барином заделался. Каждый вечер он бывал в «Парадизе», разглагольствовал там, но никого не угощал. И с девицами больше не заигрывал. Из прежних девиц здесь осталась только черненькая француженка. Она надеялась получить от Гершуна, как и в прошлый раз, полтораста крон — mon dieu, mon dieuСсылка17, но из этого ничего не вышло, так как вертлявая кассирша сидела рядом с Гершуном и он не смел даже взглянуть на француженку.

XV

В северной части города горела одна из скважин. В Анатоле это давно уже никого не трогало. Каждые две недели где-нибудь загоралась нефть. Неприятно было только то, что ветер относил весь зловонный чад в город. Все улицы заволок густой туман, в котором ничего не было видно; люди задыхались. Это горела скважина номер тридцать два «Национальной нефти», самая доходная из всех скважин компании, проработавшая всего какую-нибудь неделю. Она была глубиной в тысячу двести метров, и бурение ее стоило огромных денег. Нефть горела широким и мощным пламенем. Казалось, целая часть города объята огнем. «Национальной нефти» не везло: скважина номер тридцать два еще, быть может, спасла бы компанию. С расстроенным лицом промчался через город Борис. Он утверждал, что скважину подожгли его враги.

Целую неделю горела скважина, и только на восьмой день удалось потушить пожар. Оказалось, что нефть почти вся выгорела. Добыча была мизерна. С этого дня Борис уединился в своем доме. Его почти не видели в городе. Это несчастье подкосило его. Всё было против него. «Боги против меня!» — мрачно сказал он. Скважина номер тридцать два выбрасывала ежедневно почти три железнодорожных поезда нефти, и Борис, который совсем было пал духом, снова начал надеяться. За несколько дней все могло бы измениться, счастье должно же когда-нибудь улыбнуться им! Но скважина выгорела!

«А вот Янко, — думал он, — этому во всем везет. Во всем!» Мисс Сильверсмит уехала домой в отпуск. Ему пришлось уволить нескольких директоров и инженеров, и печать резко нападала на него. А теперь это несчастье с номером тридцать два! Какие-то негодяи, действовавшие через своих подручных, подожгли нефть, — он был в этом твердо убежден. «Анатолийская нефть» только и ждет, чтобы погубить его. Эти молодчики не отступят ни перед чем.

Борис позвонил и приказал подать ему виски и подложить дров в камин. Вечера стояли уже холодные. Его голос звучал, как всегда, спокойно и тихо, ничто не выдавало страшного волнения, которое он испытывал, только его холодное холеное лицо было бледным. Он долго сидел перед камином, вытянув ноги и глядя в огонь. Он всё видел в игре пламени: свою судьбу, свой закат. Вот плывет яхта сэра Джона: там сидят за ленчем. Борис видит Мери; она склоняет голову над тарелкой, ест финики. Солнечный луч искрится в ее светлых волосах... Мери лежит в голубых широких брюках в кресле на палубе. Ее маленькие загорелые ноги засунуты в плетеные сандалии, ногти на ногах подкрашены красным лаком. Подходит сэр Джон и садится рядом. Он говорит с ней. Борис видит, как движутся его губы. Он узнаёт по движению губ, что они говорят по-английски. Он даже слышит, что именно говорит сэр Джон, только отдельные слова он не может разобрать. Сэр Джон всё еще носит свой солитер на мизинце левой руки. Зеленый огонь вспыхивает в нем при каждом движении руки. Может быть, он подарит Мери на память это кольцо, или старинные китайские чаши, или черную вазу Уан-ши, которая стоила пять тысяч фунтов. Мери любит знаки внимания. Разумеется, ее любовь нельзя этим купить, но все же ей нравятся подарки. Сэр Джон до сих пор пользуется успехом у женщин, хотя ему за шестьдесят. Может быть, Мери уже отдалась ему, как знать? Вот она смеется. Если бы Борис был с ней, она, может быть, отдалась бы ему. А может быть, и нет, как знать? У Бориса сжалось сердце. Пламя в камине задымило. Мери и Джон исчезли. Ах, какой всё это вздор!..

Борис ясно сознает, что у него нет спасения. Знаки на рассыпающихся поленьях говорят слишком ясно. Он привык жить широко, таков его стиль. Первоклассные отели! Он не может есть, если лакеи плохо вышколены, лучше он будет голодать. Спальные вагоны, каюты первого класса, выхоленные, утонченные женщины, театры, званые обеды — вот его мир. Если «Национальная нефть» рухнет, что с ним будет? Кто он такой? Мелкий помещик, который не в состоянии даже платить проценты за свои обремененные долгами имения.

Его жизнь кончена. А ведь он мечтал стать консулом его величества британского короля! Его всегда интересовал только политический момент, только политический курс его страны. Иначе он никогда не оставил бы своей должности при посольстве в Лондоне. Он потерпел крушение, погас, как задутая свеча, умер. Он перестал быть европейцем. Берлин, Париж, Лондон — все куда-то кануло. Поезда-люкс, отели, театры, женщины, Мери — все в прошлом!

Борис осушает стакан и встает. Он очень худ и бледен, но лицо его спокойно и сосредоточено.

— Мне осталось только одно, — тихо говорит он по-английски , — Янко!

Только Янко еще может спасти его. Он решил обратиться к Янко, как ни трудно было ему пойти на это унижение.

XVI

Однажды утром Жак в необычно ранний час появился у нового дома Янко. Жак неторопливо брел, заложив руки в карманы брюк. Янко удивился.

— Смотри на меня, Янко, — со смехом крикнул Жак. — Я могу теперь разгуливать, я в отпуску на неопределенное время!

И он снова засмеялся, но Янко по его голосу услышал, что он взволнован.

— Что случилось?

Случилось вот что: сегодня утром Жак нашел свою контору запертой, и Брааке, сочувственно пожав плечами, передал ему телеграмму, полученную в эту ночь из Брюсселя. Приказ всемогущего Шарля Журдана.

— Вот копия телеграммы.

Янко прочел медленно и обстоятельно. Он покачал головой.

— Невероятно! — воскликнул он. — И они осмелились на такой шаг?

«Контору господина Грегора сегодня же опечатать. Компания сообщит о своих дальнейших решениях. Господин Грегор неоднократно грубо нарушал параграф седьмой договора, запрещавший ему всякие частные дела».

Жак отнюдь не отрицал, что занимался частными делами, например спекулировал земельными участками вместе с Франциской и за свой собственный страх и риск. Каждый на его месте поступал бы точно так же, если он не круглый дурак.

— Что же ты будешь делать, Жак? — в волнении спросил Янко. — Ты будешь жаловаться на них? Подай в суд.

Но Жак только рассмеялся.

— Как я могу вести судебное дело против полумиллиарда? Скажи сам, Янко! А кроме того, всё это только пустое запугивание, больше ничего. Брааке уже взял на себя посредничество и телеграфировал в Брюссель. Журдан хочет принудить Жака отказаться от своего договора о тантьеме, который он в свое время заключил с Альвенслебеном, только и всего! Журдан не любит договоров о тантьемах. Миллионеры никак не могут понять, что другие люди тоже хотят зарабатывать. Они суют себе в карман миллионы, но когда кто-нибудь другой хочет положить себе в карман сотню тысяч, они зовут адвоката. Они хотят взять себе и эти сто тысяч, вот в чем дело! Они образуют трест и не желают пускать в свой круг никаких посторонних.

Янко не понимал спокойствия Жака. Янко был возмущен. Договор в конце концов налагает известные обязательства, а «Международная ассоциация» в свое время обещала сохранить в силе все договоры Альвенслебена.

— В конце концов, ведь ты же и открыл здешнюю нефть! — воскликнул Янко.

Жак снисходительно улыбнулся:

— Эти люди не привыкли разводить сантименты! Как этот Журдан обошелся с Франциской? Несколько месяцев назад Журдан продлил свой договор с ней на три года. А через две недели он попытался урезать на одну треть ее тантьему: дела, видите ли, идут неважно. Франциска протестовала и грозила обратиться в суд. На следующий день все работы на участке Франциски были приостановлены, и ей пришлось сдаться. Ну, я мог бы тебе рассказать и другие истории. Нет, нечего и думать тягаться с трестом.

Они сидели на солнце и болтали. Изредка хорошо и побездельничать! У Янко в автомобиле нашлась бутылка виски и ледяная сельтерская вода. Это было весьма кстати — день был жаркий. Жаку понравилось здесь, он лежал в траве, смеялся, но всё-таки настроение у него было желчное. Уж эти всемогущие тресты, а еще хуже эти цезари современной экономики, которые в наши дни сменили абсолютных монархов! Прежде их называли Петрами Великими. А теперь они носят имя Журдана, с той только разницей, что у этих Журданов в сто раз больше власти, чем было у какого-нибудь Петра Великого. Вообще, если хорошенько задуматься над современной экономикой, то приходится признать, что этот сумасшедший Лео Михель вполне прав: капитал порабощает всех людей, и не только рабочих, — о нет! — но также и инженеров, и директоров, и ученых. Все они рабы, он сам, Жак, в том числе. Только там, на самой верхушке, еще есть отдельные свободные люди, властители!

— Но всё это не нужно принимать слишком серьезно, — со своей прежней, несколько легкомысленной улыбкой сказал Жак, по-видимому примиряясь с судьбой. — Только одно важно, Янко, — это выбраться самому наверх, а тогда жить можно! Ну, теперь довольно об этом. Пойдем смотреть твой новый дом.

Удивительный человек этот Янко! Ведь он по своей натуре совершенно нетребователен. Сейчас он живет в простом, невзрачном доме, а как начал строить, так подавай ему нечто необыкновенное, пышное гигантское: какой-то египетский дворец, который стоит безумных денег. Жак лазил по лесам наполовину выстроенного дома, дивился и только покачивал головой: «Что с Янко? Уж не заболел ли он манией величия?»

— Ты что, и в самом деле хочешь позолотить колонны, Янко? — чуточку насмешливо спросил Жак.

Да, конечно, он так решил.

— А ты не боишься, что это будет уж слишком пышно?

О нет, этого Янко не боится. Пусть всё будет как можно роскошнее. Ему хочется, чтобы кое-кто позеленел от зависти. Жак дал Янко еще один добрый совет:

— Прикажи построить вокруг всего парка стену в четыре метра высотой и заведи себе десяток злых собак.

— Как? — Янко не понял. — Непременно десяток?

— Не смейся, — продолжал Жак, — я говорю серьезно. Ты не знаешь людей. Я боюсь, что тебя как-нибудь затащат в горы и потребуют огромного выкупа. Затрудни им по крайней мере задачу!

Янко только рассмеялся в ответ.

Две недели Жак каждый день приходил к Янко. Он лежал в тени старых деревьев и наслаждался свободой. Так чудесно было разгуливать без всяких обязанностей. Янко и Жак распорядились, чтобы им доставляли еду сюда, и обедали на свежем воздухе. Ежедневно между Анатолем и Брюсселем летали телеграммы. Торговались из-за новых условий. Однажды утром Жак получил телеграмму: Журдан ждет его в Брюсселе для подписания нового договора. Жак выехал на следующий же день. Перед отъездом он не без удовольствия услышал, что «Национальная нефть» окончательно обанкротилась.

Журдан лично принял Жака в Брюсселе и говорил с ним десять минут. Это было большим отличием. Журдан в конце концов был не такой уж людоед. Теперь, когда он настоял на своем, он даже расщедрился: предложил Жаку заключить новый, чрезвычайно выгодный договор и поручил ему объездить в целях изучения все крупные месторождения нефти Северной Америки и Мексики. По возвращении его в Европу «Международная ассоциация» предоставит ему руководящую роль на каком-нибудь из своих нефтепромыслов за границей.

— Au revoir, monsieur Gregor!Ссылка18

Жак решил поехать на одном из огромных первоклассных лайнеров, отплывавших в ближайшие дни из Шербура. Когда он садился в Шербуре на пароход, его губы дрожали от сознания своего торжества. Юным студентом он рисовал себе в мечтах, как взойдет когда-нибудь на белые палубы океанского гиганта. И вот теперь он тут! В мечтах он часто воображал себя одним из тех великих мира сего, которые владеют рудниками, железными дорогами, пароходами. Может быть, судьба действительно подарит ему всё это, как он когда-то мечтал? Кто знает?

Когда пароход вышел в море, Жак послал по радиотелеграфу привет Янко. Янко был единственный, с кем Жак попрощался. На следующее утро стюард передал ему ответ Янко:

«Счастливого пути! Очень недостает тебя. Я совсем одинок!»

XVII

Акции «Национальной нефти» были сняты с котировки. Это был конец. Борис распустил три четверти состава служащих. Он разом приостановил работы: о дальнейшей добыче не могло быть и речи. Компании пришлось ликвидировать дела.

Да, теперь Борису не оставалось больше никакого пути, как только в Каноссу. Янко! Другого спасения не было. В последние страшные дни Борис мысленно сто раз набрасывал это письмо, так что теперь написал его сразу, в один прием, почти не думая. Он писал с полной откровенностью, — только так можно было апеллировать к Янко, Борис знал это. Дело идет о чести Стирбеев, о чести этого старинного рода. Он писал с холодным, искаженным лицом, с застывшим взглядом. Он жестоко страдал; он унижался, и чем дольше он писал, тем становился бледнее. Если Янко с его деньгами, его кредитом, его скважинами поддержит Бориса, то он спасен, если Янко откажется, он погиб. Утром того же дня Борис получил телеграмму от Мери из Триеста: яхта две недели будет стоять в триестской гавани, Мери ждет его. Он ответил почти резко. Он был зол на Мери, но сам не знал почему. Наконец страшное письмо было готово. «Твой глубоко несчастный брат». Он позвонил, приказал отнести письмо на почту. Завтра утром оно будет в руках Янко.

Янко прочел письмо около десяти часов утра, когда встал с постели. Он побледнел, руки его затряслись. Наконец-то настало это мгновение! Он наслаждался каждым словом, он перечел письмо дважды, трижды. Он упивался триумфом. «Имя Стирбеев»! Какое ему дело до этого имени? Какой вздор! «Твой несчастный брат»!

— Каким дураком он считает меня, каким простофилей! — кричал Янко, бледнея от бешенства. — В своем высокомерии он воображает, что достаточно одного письма, и я всё забуду. Янко не забывает ничего. «Ты знаешь Диану!» Ах, каким дураком он меня считает!

Борис писал, что приедет в час дня. Янко приказал закрыть ставни во всем доме и запереть все двери, собаку посадить на цепь. Это был огромный пес меделянской породы, очень добродушный. Но, как только его сажали на цепь, пес начинал яростно лаять и метаться. В половине первого Янко созвал всех слуг в кухню и приказал им не выходить и сидеть тихо, что бы ни случилось.

Ровно в час черный лимузин Бориса остановился перед подъездом. Заскрипели тормоза; лакей соскочил с визитной карточкой Бориса в руке. Собака сейчас же начала бесноваться и рваться с цепи. Затаив дыхание, Янко наблюдал за происходящим из-за прикрытой ставни, и сердце его бешено стучало. Он видел бледное лицо Бориса за стеклом, — оно было неподвижно, и в то же время каждый его мускул был напряжен до предела.

Слуга стучал, а собака в это время бесновалась больше и больше. Никакого ответа! В доме всё как будто вымерло, — только собака гремела цепью и неистово лаяла. Слуга постучал сильнее. Ничего! Тогда Борис наклонился вперед и раздраженно забарабанил белыми пальцами по стеклу. Едем, едем! На лице его было такое выражение, точно он публично получил удар плетью. Прочь отсюда! Слуга быстро влез в машину. Скорей, скорей!

Автомобиль умчался.

Искаженное лицо Янко было покрыто потом.

— Так тебе! Убирайся отсюда! — кричал он. — Вон! Вон!

Он совершенно обезумел, а затем с ним сделался истерический припадок.

XVIII

Янко заболел от волнения. Он пролежал несколько часов в постели и лишь к полуночи почувствовал себя лучше. Он встал и отправился в «Рюсси» с намерением напиться. В баре он встретил Яскульского, они играли до утра, и Янко спустил десять тысяч крон. Ну конечно, сегодня ему не следовало играть...

Яскульского теперь прямо не узнать, таким он стал франтом. Еще прошлой зимой он носил потрепанную жалкую шубу, а теперь!.. Скоро он появится в цилиндре! Он даже делал маникюр. А из верхнего кармана выглядывал лиловый надушенный шелковый платочек. Карола перевоспитывала его. Своими большими глазами кроткого животного и гладкой кожей она добивалась от него всего, чего хотела. Скряга Яскульский заново обставил весь дом и завел чудесный белоснежный «Мерседес». Каждый вечер Каролу с ее дочуркой можно было видеть разъезжающей по городу. Девочка была наряжена как маленькая принцесса, такого хорошенького ребенка еще не видели в Анатоле! Когда Яскульский сопровождал Каролу, девочка сидела у него на коленях, и лицо Яскульского так сияло, точно он был ее отцом. Сперва люди отворачивались, но через несколько недель привыкли. После того что здесь происходило ежедневно, никто в городе ничему больше не удивлялся.

Рауль еще раз ошибся, теперь он это понял. Он преспокойно мог бы жениться на Кароле. Люди поговорили бы об этом недели две, только и всего! О, какого дурака он свалял! Нож поворачивался у него в сердце, когда он видел Каролу. И как она ему улыбалась! Какой прекрасной, почти нежной улыбкой. А ее мягко мерцавшие глаза говорили ему: «Почему ты так долго колебался? Ах, глупый! Ты ведь знаешь, что я предпочла бы образованного человека, хотя бы и не миллионера».

Иногда Яскульский приглашал Рауля к обеду. Из деловых соображений приходилось соглашаться, но для Рауля это было настоящей пыткой. Яскульский превозносил до небес ум и знания Каролы, его нежность была даже немножко смешна. — Необыкновенная женщина, Рауль, — говорил он. — А какое тело! Точно из алебастра! Я чувствую себя двадцатилетним, стоит мне только взглянуть на нее!

В конце концов в доме Яскульского разыгрался из-за Каролы крупный скандал, но и это скоро было забыто. У Яскульского была дочь Катинка, темная, совершенно неотесанная крестьянка, лет под сорок. Она так и не научилась ни читать, ни писать. Яскульский взял двух служанок, потому что так пожелала Карола, но Катинка по-прежнему хозяйничала на кухне. Она привязалась к девочке Каролы, боготворила ее. Но Карола не хотела, чтобы ребенок проводил много времени с Катинкой: ведь она была необразованная женщина, и ребенок мог научиться от нее дурным выражениям. Она запретила девочке ходить на кухню. Это оскорбило Катинку в самых добрых ее чувствах, она очень расстроилась: два дня ничего не говорила, а ночью плакала в своей каморке. Она возненавидела Каролу, и ее неповоротливый ум начал работать. «Ведь отец, чего доброго, женится на ней, к этому идет! — думала она. — И все деньги тогда перейдут к ней. А я должна еще угождать ей и на нее готовить! Нет, хватит!» И вот однажды она взбунтовалась и заявила, что не будет больше готовить для этой Каролы.

— Это еще что за новости? — Яскульский сперва онемел от удивления, а затем побагровел от гнева. — Повтори-ка еще раз!

— Я больше не буду готовить для нее! — заявила Катинка и сейчас же вся съежилась.

Яскульский размахнулся и отвесил ей две такие пощечины, что кровь хлынула изо рта и ушей, а потом вышвырнул ее из дому.

— Ступай на улицу и зарабатывай себе на хлеб, дурища! — кричал он.

Когда Яскульский вспылит, с ним шутки плохи! Катинка кинулась к Раулю и долго плакала навзрыд и причитала у него в кабинете. Она хотела подать в суд на отца и на «его мамзель». Но Рауль отослал ее к своему коллеге Розенбергу: он не хотел ссориться с Яскульским. Ему нужен был его голос на предстоящих выборах бургомистра. Розенберг тоже не пожелал ссориться с миллионером, и Катинка бегала от адвоката к адвокату, но никто не хотел портить отношения с Яскульским. Она побежала к врачам, но те сказали, что ничего особенного у нее не находят. Она побежала в полицию, и так бегала целыми днями по городу. Из сострадания ей то тут, то там давали поесть. А отца ее ценили уже в два-три миллиона. Ну и люди здесь! Весь город был возмущен. Лео Михель горячо принял сторону Катинки в своем «Прожекторе»: «Похотливый старик покупает красивую дамочку из бара и выбрасывает собственную дочь на улицу». Яскульский пошел к Михелю и так избил его, что тот несколько дней не мог шевельнуться. «Вот тебе за похотливого старика, можешь жаловаться!» Скандал на весь город! В конце концов стало известно, что в дело вмешалась сама Карола. Она убедила Яскульского назначить дочери ежемесячное содержание в триста крон. Вот что значит доброе сердце!

XIX

Дамы Ипсиланти в это время находились в Монте-Карло. Баронесса решила, что надо же когда-нибудь познакомиться с Монте-Карло! Она играла очень осторожно и радовалась как дитя тем маленьким суммам, которые выигрывала. «Если бы у меня была моя прежняя энергия, — говорила она, — я могла бы здесь выиграть целое состояние».

Однажды, когда она лежала в шезлонге, ей принесли визитную карточку: «Франциска Маниу-Паррамон». Баронесса вскрикнула от удивления.

— Соня! — позвала она. — Франциска Маниу здесь. Иди сейчас же сюда.

А Франциска уже входила в комнату, сияя здоровьем, расфранченная, только что вышедшая из рук первых парижских художников моды. Баронесса Ипсиланти бросилась ей навстречу, вскинула свои детские ручки Франциске на плечи и расцеловала ее в обе щеки.

— Какая приятная неожиданность! — повторяла она без конца. — Ну, как дела в Анатоле? Расскажите! Это моя дочь Соня, невеста барона Янко Стирбея. Вы ее знаете, конечно? О, как это мило, что вы оказали мне честь вашим посещением!

Соня ошеломленно остановилась на пороге. Мать обнимает Франциску Маниу! Она ее почти не знала: иногда видела на улице и отворачивалась с презрением. А теперь казалось, что они связаны многолетней тесной дружбой!

— Доставьте нам удовольствие, пообедайте сегодня с нами, дорогая! Тогда у нас будет время спокойно поговорить. Видели вы Янко перед отъездом? Счастье, кажется, по-прежнему верно ему. А Борис окончательно обанкротился, пишут мне? Правда ли, что правительство оказывает поддержку «Национальной нефти»?

Франциска с благодарностью приняла приглашение. Она так счастлива побеседовать со своими соотечественницами. Она только что приехала из Парижа и хочет возвратиться домой через Венецию. Франциска говорила только по-французски. Она была очень свежа, казалась совсем юной и даже какой-то облагороженной, выхоленной: что за брови, что за руки! Чудеса, да и только! Баронесса смотрела на нее с удивлением. Правда, она никогда не видела Франциску так близко, но всё-таки она прекрасно помнила, что у нее не было такого красивого правильного носа. Ее бюст уже несколько погрубел и располнел, а теперь у нее была упругая девическая грудь. «Ах ты лиса! — подумала баронесса, внезапно осененная догадкой. — Меня-то ты не проведешь! Ты побывала в каком-нибудь институте красоты в Париже, вот в чем секрет!»

— А как вы узнали, что мы здесь, милочка?

Вчера вечером Франциска случайно встретила в казино молодого Находа, и он сказал ей об этом.

— Наход? Наход?

Да, это молодой человек, немного бледный, — наверно чахоточный, — ему еще нет двадцати; он каждую ночь проигрывает в казино огромные суммы, просто срам! Разве баронесса не помнит эту семью? В Анатоле был торговец шерстью Наход, которого убил какой-то кузнец, — Франциска не может вспомнить его фамилию. На земле Находов оказалась нефть в огромном количестве. Участок был заарендован «Национальной нефтью», а молодой человек, который играет в казино, — это внук старого Находа.

— Ах ну да, конечно! — теперь баронесса вспомнила. Франциска остановилась в Монте-Карло только на несколько дней. Она дала в честь дам Ипсиланти обед у себя в отеле, — ничего подобного баронесса в жизни своей не видывала. Сервировку стола и убранство зала взяла на себя фрейлейн фон Пельниц. За каждым стулом торжественно стоял лакей, похожий на графа чистейшей крови. За всё время, что дамы были вместе, Франциска не сказала Соне и десяти слов; она обращалась к ней с подчеркнутой вежливостью, в которой сквозило даже безотчетное преклонение, но не делала никаких попыток сблизиться с ней. Само собой разумеется, что Франциске пришлось взять с собой маленькие подарки для Янко и поклясться передать их ему лично. Она это охотно сделает.

— Передайте ему, нашему любимому Янко, горячий привет, — попросила баронесса и прибавила, понизив голос: — Мне пишут, что последнее время он играет каждую ночь и проигрывает значительные суммы. Скажите ему, прошу вас, путь он подумает о том, что у него есть невеста! Вы, конечно, найдете удобную форму, чтобы сказать это.

Но Франциска в ответ только рассмеялась.

— Пусть играет, — он может себе это позволить! — ответила она.

Она прислала баронессе чудесный букет живых цветов и уехала.

— Очаровательная женщина! — воскликнула восхищенная баронесса, вдыхая аромат белых роз.

В Италии цвели еще розы в садах, но, когда Франциска приехала на родину, там уже лежал глубокий снег. Не успела она выйти из вагона, как ей бросились на шею Гизела и Антония. Какая радость! Они приехали в своем автомобиле в Комбез встречать ее. Гизела и Антония уже несколько месяцев не работают в магазине, — отец им просто не позволяет. Ах, им нужно ей столько рассказать! Еще две недели назад они играли в теннис и гольф, а затем как-то сразу настала зима. Зимний сезон начался, и на этот раз он обещает быть чудесным: концерты, театры, балы!.. Как хорошо, что Франциска опять здесь!

— К сожалению, мистер Гаук и Мадсен уехали, — сказала Гизела.

Франциска была огорчена:

— Очень жаль!

— А Жак в Америке, — сказала Антония.

Это Франциска знает.

— У Яскульского был страшный скандал из-за дочери, — сообщила Гизела.

Об этом Франциске тоже писали.

— А за последнюю неделю в городе было шесть самоубийств , — прибавила Гизела.

— Шесть самоубийств? Из-за чего же, боже мой?

— Всё этот Борис. Тысячи людей он сделал несчастными.

Многие совершенно разорились, а эти шестеро просто взяли и покончили с собой.

— Ах, это ужасное несчастье!

— А его тетка, — продолжала Гизела, — баронесса Персиус в Будапеште, которая отдала ему всё свое состояние, старуха семидесяти лет, — она отравилась.

— О, какой ужас, какой ужас!

— А папа, слава богу, ничего не потерял, — воскликнула Антония, — он давно уже продал все акции «Национальной нефти»!

— Какое счастье, какое счастье!

Дамы закутались в шубки и сели в автомобиль. Гизела управляла машиной, — она хотела показать свое искусство; фрейлейн фон Пельниц ехала за ними с багажом в экипаже Франциски. Вдоль дороги тянулись мрачные, унылые, засыпанные снегом поля.

— А в Италии — подумайте! — еще цветут розы, — меланхолично сказала Франциска. — Люди поют на улицах. Давайте поедем ко мне, выпьем пуншу, согласны?

Сестры охотно согласились.

— А где же Борис?

— Борис уехал в свое имение, его почти не видно в городе. Он теперь живет отшельником.

— Вот как? — Франциска не слышит, что говорит Антония: ее мысли сейчас в Венеции. Как-то вечером один итальянец поцеловал ее в коридоре отеля. Больше ничего не случилось, но она не может забыть этот поцелуй...

XX

Франциска сдержала слово и лично передала Янко подарки, привезенные ею от баронессы и Сони. Он принял эти маленькие знаки внимания с такой благодарностью и радостью, что со стороны могло показаться, будто эти чувства немного преувеличены. Он расцеловал Франциске руки, и вид у него был такой, точно он вот-вот расплачется. Так, значит, они вспоминают о нем!

— Я слышал, что они отправляются в Сицилию? — спросил он.

— Да, они хотят через Флоренцию и Рим проехать в Сицилию и провести зиму в Таормине.

Франциска была испугана видом Янко. У него был нездоровый цвет лица, как у пьяниц; бледное лицо стало одутловатым; глаза потеряли свой блеск, смотрели тупо, а руки так сильно дрожали, что он лишь с трудом вскрыл письмо Сони. Гизела и Антония уже рассказали Франциске, что Янко «совсем загулял» с тех пор, как переселился в свой новый дом.

Янко провел Франциску по всему еще не вполне законченному зданию, и оно не понравилось ей. Везде мрамор, чрезмерная роскошь, нигде ни одного уютного уголка, Франциска и дня не могла бы прожить здесь. Янко просил ее считать его дом своим: она принадлежит к его друзьям, и он всегда рад видеть ее у себя, в любое время дня и ночи.

По возвращении Франциска тотчас же начала свой обычный светский образ жизни. Она делала визиты, устраивала вечера, давала обеды, но не забывала также и своих интимных друзей. Она часто бывала у Янко, в доме которого собиралось теперь множество гостей, и несколько раз в неделю показывалась в своей ложе в новом театре.

Актер Александер, молодой человек с необыкновенно гладкой кожей и дерзкими черными глазами, в этом году, разумеется, тоже подписал ангажемент в анатолийский театр. Но Франциска больше не аплодировала, когда он выходил на сцену, не бросала ему цветов и, казалось, не обращала на него никакого внимания. И всё же она часто виделась с ним. Разве можно так скоро забыть столь красивого и страстного поклонника! Александер приходил к ней в сумерки, и она сама открывала на его стук потайную дверь. Никто и не подозревал, что он у нее бывает. О, Франциска многому научилась теперь, это нужно признать. Как наивна, как проста, скажем прямо — как глупа была она прежде! С тех пор как дом Бориса закрыл свои двери, дом Франциски считался первым в городе. Получить приглашение к ней было большой честью. Новый командир полка завез ей визитную карточку, и она стала приглашать его на свои обеды. Полковник принадлежал к одной из лучших семей в стране; светский человек, очень статный и очень остроумный. Это была незаурядная личность, и Франциска всегда бывала ему рада. Он целовал ей руки и намекал, что начинает тяготиться одиночеством. Франциска смеялась. Что это ему вздумалось? Ему ведь уже за пятьдесят! Фаркас тоже часто посещал ее и приносил подарки. Как смешны все эти мужчины! Кто он такой? Мелкий полицейский чиновник, только и всего! Просто можно умереть со смеху. Старший прокурор сделал ей формальное предложение. Это был известный юрист и красивый мужчина. Франциска поблагодарила. И Рауль часто бывал у нее, но у него было достаточно благоразумия, чтобы не ухаживать за Франциской. Он без всяких церемоний попросил ее оказать протекцию: скоро должны состояться выборы нового бургомистра. Франциска обещала ему сделать всё, что было в ее силах. Она публично грозила уехать из города и не платить больше ни гроша налогов Анатолю, если будет приглашен бургомистр со стороны. Нет никого более подходящего на этот пост, чем доктор прав Рауль Грегор! Она твердила это без всякого стеснения, и теперь можно было не сомневаться в том, что Рауль будет выбран.

Были и другие мужчины, которые увивались вокруг нее. Ах, как они все глупы! Что они воображают? Франциска пока что не намерена связывать себя, а если она в конце концов и решится, то никто из здешних мелких людишек ей всё равно не подойдет. Тогда она подыщет себе что-нибудь особенное — полярника, или знаменитого киноартиста, или человека, который ничего собой не представляет, только чтобы был душка и интересный мужчина. Со времени своего последнего путешествия она хорошо знает, что может получить, кого она захочет. Мужчин можно так же покупать, как и женщин.

Как-то раз утром Франциске подали визитную карточку: «Таке Попеску. Бухарест». Таке Попеску?! Из Бухареста? Франциска вскочила с места. Она покраснела, сердце ее быстро забилось. Ее бросало то в жар, то в холод. Таке Попеску! Быть того не может! Ну, господин Майер из Бреслау, что бы вы теперь сказали? Этот противный скептик (сразу видно, что немец!) не верил в существование капитана Попеску, который опускал шпагу, когда скакал во главе своего батальона мимо окон Франциски. Майер считал его просто плодом ее фантазии! Вот вам Попеску, явился собственной персоной!

Господин Попеску входит в комнату. Он прижимает маленькую пухлую ручку к груди и кланяется несколько театрально. Он коренаст, у него двойной подбородок, черные усы и круглое брюшко. Мелкими быстрыми шажками он направляется к Франциске, раскрывая объятия:

— Франциска!

Франциска отступает от него и заливается неудержимым смехом.

— Садитесь, пожалуйста, господин Попеску, — говорит она. — Какими судьбами вы здесь?

— «Вы»? — обиженно спрашивает он. — С каких это пор? — С оскорбленной миной он пятится, садится и закидывает одну за другую свои толстые ножки. Он смотрит на Франциску большими голубыми глазами.

— Как поживаешь, Франциска? — спрашивает он после продолжительного неловкого молчания. — Хорошо? Да, тебе очень повезло!

Но он приехал, конечно, вовсе не потому, что ей повезло, — он рад за нее и поздравляет, — вовсе не потому, о нет! Он всё равно приехал бы, чтобы сдержать свое слово, которое он когда-то дал ей в Бухаресте, — слово жениться на ней.

Господин Попеску торжественно поднимает маленькую жирную ручку. Слово есть слово! Франциска не может сдержаться — она бесцеремонно хохочет своим прежним грубоватым мужицким смехом. Фрейлейн фон Пельниц с ужасом качает за дверью своей седой головой: очевидно, ее ученица вдруг всё забыла. Но господин Попеску страшно серьезен, только немного ошеломлен и обижен. Он всегда держит свое слово!

— Разве ты забыла, Франциска, — спрашивает он, влюбленно улыбаясь, — наши прогулки, эти дивные часы, когда мы были вместе?

Франциска снова смеется.

О нет, она ничего не забыла, она всё помнит. Садики при дешевых ресторанчиках, ипподром, номер в гостинице, в котором постель никогда не приводилась в порядок. Она не отрицает, что у нее с господином Таке Попеску была связь; она и не думает этого скрывать. Ведь она не родилась миллионершей! Но она просто не может теперь понять всё это. Неужели она действительно была так страшно влюблена в этого человека? Таке! Ведь он никогда не был капитаном, это он сочинял. Он был просто мелким чиновником в интендантстве. Ах, как ее терзали клопы, когда ночью она засыпала в его тесной, дурно пахнувшей постели! Вот как было дело! Франциска знает жизнь! И как смешон этот Попеску! Он, кажется, сделался меньше, или это она выросла? А его двойной подбородок и глупые голубые глаза! Неужели у него и тогда был такой же вид? Нет, невозможно! Ведь она закатывала ему бешеные сцены ревности. Неужели всё это правда?

Господин Попеску жестикулировал маленькой круглой ручкой и рассказывал, что он пережил в эти годы разлуки. Он всё время грустил, всё время ждал ее. Честное слово!

Франциска звонит. В комнату входит фрейлейн фон Пельниц, и дамы разговаривают по-французски. Потом Франциска встает и просит господина Попеску извинить ее. Ее ждет неотложное дело. У Попеску глубоко несчастный вид, и Франциска приглашает его прийти к обеду. Что-нибудь должна же она сделать в конце концов!

Она совершенно забыла, что в этот день у нее должен быть Рауль. Господин Попеску явился уже несколько навеселе и за обедом усердно прикладывался к графину с вином. Он говорил Франциске «ты», «моя дорогая». Судя по тому, что он о себе рассказывал, его можно было принять за главнокомандующего румынской армией. Рауль улыбался. Да, бывают странные люди на свете. А фрейлейн фон Пельниц нервничала и говорила по-французски. Время от времени Франциска начинала громко смеяться. Чудесный обед! Встав из-за стола, господин Попеску не откланялся. Он исчез в уборной и больше не появлялся. Франциска приказала разыскать его, и горничная сказала, что господин улегся на диване в маленькой гостиной и спит.

Попеску приходил к Франциске каждый день. Никто не мог его спровадить. Он обещал Франциске жениться на ней и приехал сюда, чтобы исполнить свое обещание. И Франциска тоже клялась, тысячу раз клялась навеки остаться верной ему!

— Прощайте, господин Попеску, — сказала наконец Франциска с раздражением. — Разве вы не видите, что всё изменилось, и я также. Счастливого вам пути!

Счастливого пути? Ну, это не так просто. Это каждый может сказать. Она дала ему слово, она клялась!

— Дорогая, милая Франциска! Я уеду, но только с тобой!

Без нее он не может больше жить. Без нее ему ничего больше не остается, кроме его служебного револьвера. Он умолял, ломал руки. Его глупые голубые глаза наполнились слезами.

Франциску охватил гнев:

— Что за дурацкая комедия?

— Комедия? Ого!

Он поклялся, что не выйдет из ее дома до тех пор, пока она не сдержит своего слова.

Франциска уехала из дому. Вернувшись вечером, она узнала от фрейлейн фон Пельниц, что господин Попеску со своими вещами обосновался в комнатах для гостей. Франциска немедленно уехала опять. Она отправилась к Янко, танцевала всю ночь, позавтракала там же, а когда вернулась, то нашла Попеску лежащим на кушетке в библиотеке, с книгой в руке и сигарой во рту. Он всё еще был тут.

— Доброе утро, Франциска! Ну как, не передумала?

Франциска была в отчаянии. Она заплакала.

— Мое бедное дитя, — сказала фрейлейн фон Пельниц и поцеловала ей руку. — Я всё понимаю.

Франциска думала обратиться к Фаркасу. Но этот дурак Фаркас расскажет всё за столом своим собутыльникам, и весь город будет смеяться над ней. Наконец она решила послать фрейлейн фон Пельниц к Ники Цукору. Она порвала с ним, но почему бы ему не оказать ей разок услугу?

Ники разрешил возложенную на него задачу весьма умело. Войдя в библиотеку, он вежливо раскланялся с Попеску: Франциска просит его уехать, так как она ждет гостей.

Но Попеску об этом и думать не хотел.

— Тогда мне придется проводить вас до дверей, — так же вежливо сказал Ники и подошел к Попеску.

Попеску, дрожа от гнева, сжал кулаки.

— Не смейте прикасаться ко мне! — шипел он, брызгая слюной. — Я румынский офицер!

— Мы очень хорошо знаем, как выглядят румынские офицеры! — с прежней вежливостью ответил Ники.

Но вслед за этим он схватил маленького кругленького интенданта из Бухареста, потащил его к выходу, дал ему хорошего пинка, и Попеску очутился на улице. Больше он не появлялся.

Ах, как смеялась Франциска! Как зло она могла смеяться! А ведь когда-то она не на шутку была влюблена в этого человека...

XXI

Но всё же Франциска вовсе не была такой уже бессердечной. Это показала история с Лизой, которая разыгралась немного спустя после истории с Попеску. Расставшись с Франциской, Лиза — это была та самая Лиза Еллинек, которая сыграла такую важную роль в процессе Маниу и год просидела в тюрьме, — попала в один из домов Барбары и с тех пор работала там. Теперь она тяжело заболела, — у нее нашли туберкулез, и одна из девушек написала об этом Франциске. Лиза была слишком горда, чтобы написать самой. Что же сделала Франциска? Не колеблясь ни секунды, она села в свою коляску на резиновых шинах и поехала в цыганский квартал к Барбаре, на ту улицу, где находились все дома терпимости. О, это ее нисколько не смущало! Барбара жила в доме номер девятнадцать. Франциску ввели в гостиную. Это была та самая гостиная, в которой собирались девушки, как только Барбара закричит: «Девицы!» Здесь пахло табачным дымом, дешевыми духами, пудрой, человеческом телом. Франциска почувствовала волнение. Она сейчас находится в самом настоящем публичном доме!

Враскачку вошла Барбара, эта гора мяса, — на руках сверкающие драгоценные камни, лицо густо размалевано румянами. Франциска поздоровалась с ней и протянула ей руку. Она инстинктивно почувствовала, как тут надо действовать. Ей надо завоевать сердце этой женщины, иначе ничего не добьешься. Барбара согласилась, чтобы Франциска взяла с собой Лизу: эта девушка больше не годится для работы. Правда, за ней числится долг, восемьсот крон — за платье, белье, духи, шоколад и всякие мелочи, — девицы покупают всё это у Барбары. Франциска заплатила, не торгуясь.

Никакого сопротивления не было. Лизу усадили в коляску, а дома повели в ванну. Франциска ухаживала за ней, и через несколько недель здоровье Лизы значительно улучшилось. Впрочем, Франциска была не вполне бескорыстна. Она принялась расспрашивать Лизу, сидя у ее постели: «Мне ты можешь всё рассказать. Я такая же женщина, как ты, и не лицемерка, как здешние дамы. Ты сама хорошо это знаешь!»

— По субботам и воскресеньям нам здорово доставалось! — сказала Лиза.

— Ну, сколько мужчин за ночь? Да говори же!

Франциска громко рассмеялась. Да, трудно себе представить! Тут не мудрено получить кровохарканье!

Она отослала Лизу в санаторий. О нет, Франциска не забыла, что Лиза в свое время поддержала ее отца!

— Когда ты поправишься и вернешься сюда, мы выдадим тебя замуж за красивого парня. Чтобы ты наконец угомонилась!

XXII

Дамы Ипсиланти путешествовали по Италии, намереваясь задержаться подольше в Таормине. Но в эту зиму в Сицилии было страшно холодно, даже снег выпал, и баронесса решила опять запаковать чемоданы и двинуться в Египет. Она была счастлива, что выберется наконец из этой Европы. Африка! Пустыня! Пирамиды! Верблюды! Как она радовалась, что увидит наконец хоть уголок этого прекрасного мира. Ее страсть к путешествиям была ненасытна. Янко получал теперь письма из Александрии и Каира. Последнее письмо Сони пришло из Ассуан. Они хотят отправиться дальше к югу, до Хартума, а затем вернуться в Каир. На рождество они ездили к пирамидам и снялись там, сидя на верблюдах.

Янко не мог сдержать улыбки. Баронесса все молодеет. В беленьком платьице она выглядит такой свежей и резвой, точно ей двадцать лет. Соня кажется гораздо старше матери. Она похудела, у нее утомленное, скучающее выражение лица. Она пыталась улыбнуться, но улыбка в последнюю секунду застыла на ее губах. Она смертельно устала от этих вечных переездов, пишет она в каждом письме. Ах, эти седовласые американские дамы в пенсне, все на одно лицо, и совершенно одинаковые хорошенькие молодые девушки, ласково прижимающие висок к щеке танцора, одинаковые загорелые теннисисты с пустыми гладкими лицами, всю свою жизнь не знавшие никаких забот. У английских и американских туристов вошло теперь в моду таскать с собой граммофоны, и во всех отелях слышатся одни и те же душещипательные love songsСсылка19, которые распевают одни и те же шепчущие баритоны и пошлые негритянские хоры. С ума сойти можно! Но если она устала, почему она не возвращается? Тут снова вмешивается Жак со своим старым советом: просто не посылать больше денег. Жака, конечно, здесь нет, очень жаль. Он в Мексике. Но, несмотря на это, Янко видит, как Жак сидит в кресле, обхватив руками колено, и Янко беседует с ним. По вечерам, когда Янко остается один в своей комнате, он частенько ведет такие разговоры с Жаком. Да, Янко не нравится застывшая улыбка Сони. Но он не хочет показаться нетерпеливым. Соня обещала ему вернуться к первому апреля. А Соня никогда не нарушает своего слова, ты знаешь это, Жак! Янко не отрицает, что это вечное ожидание мучительно, он весь извелся... Но ведь оно не будет длиться вечно. «Ну, тогда возьми и слетай туда, — нетерпеливо говорит Жак. — Закажи себе по телеграфу билет, возьми саквояж и отправляйся! Ты летишь все на юг, потом через море, вот Александрия, вот Каир, все дальше, дальше, а вот и Ассуан, — стоп, приехали! Представь себе, какое удивленное лицо будет у Сони!» Янко отчетливо слышит голос Жака и его тихий довольный смешок.

Нет, он не может лететь туда. Как раз в эти дни не может. Он сделал Соне одно очень важное предложение, и она должна спокойно и не спеша обдумать его, для этого ей нужно время. За неделю до первого апреля он встретится с ней в Вене, он предложил ей обвенчаться там. Он рассказывает об этом Жаку, хотя тот и улыбается немного насмешливо.

Он рассказывает Жаку все. С кем же ему еще поделиться? Жак должен прочесть и последнее письмо Сони с ее рисунками. Соня просила Янко, чтобы он позволил ей самой обставить свои комнаты после приезда. Она день и ночь фантазирует и строит планы, и это помогает ей коротать бесконечные вечера, когда в холле гремит джаз-банд. Ей хотелось бы иметь свою библиотеку из лучших произведений мировой литературы, — пусть даже очень небольшую! Она уже сейчас так радуется этой библиотеке. Но самая заветная ее мечта — это музыкальная комната. Рояль, фисгармония и, если можно, Янко, маленький орган! Она была бы счастлива! Ее дом должен стать музыкальным центром города. Она прислала эскизы для музыкальной комнаты и спрашивала мнение Янко. На одном эскизе потолок был в виде глубокого свода, он должен быть темно-синий, как ночное летнее небо. На других набросках были египетские мотивы. Как просто и ясно пишет Соня!

Янко чувствует теперь, что Соня где-то совсем близко, рядом с ним. Она кажется ему прекрасным тихим пламенем, которое согревает его и своим невыразимо мягким светом освещает самые затаенные уголки его сердца.

Янко улыбается. Улыбка преображает его лицо, и он вдруг кажется на много лет моложе, совсем мальчиком. О, Соня не знает еще, какой он для нее приготовил сюрприз. Это пока секрет. Он строит для нее купальный бассейн! Бассейн будет находиться в зимнем саду, обставленном пальмами. Чудесно удался этот проект Фехери Дьюле, но идея принадлежит Янко. Как будет изумлена Соня! Он хочет, чтобы ей было хорошо и здесь, в этом далеком от больших центров городе. А потом они вместе поедут путешествовать. Они будут много ездить. Соня уже мечтает об этом.

Янко сложил письма в бювар. Тут же были и открытки от Жака, — ему никак не раскачаться написать письмо, все некогда. А вот письма Розы. Прежде она писала ежедневно. Теперь письма приходят все реже и становятся все короче. Янко это прекрасно понимает. Она молода, у нее, разумеется, много подруг и друзей, она веселится в Париже. Она живет среди художников, актеров, поэтов. Чудесный, увлекательный мир! О, как она благодарна Янко! Она делает большие успехи, друзья предсказывают ей блестящее будущее. За последние недели от нее совсем не было писем. Лишь изредка приходила телеграмма: «Как живешь, как Иоганн, телеграфируй». И он неизменно телеграфировал, что Иоганн и он сам чувствуют себя прекрасно. Но, по правде говоря, он и сам не знал, как поживает его сынишка. Часто по целым неделям он не видел ребенка. Ему всегда было трудно решиться съездить в деревню. На рождество он послал подарки с шофёром. Сейчас ему вообще трудно принимать какие-нибудь, даже самые незначительные решения. Что ж Иоганн! Ребенок как и все другие дети! Янко радовался, когда слышал, что он хорошо растет, но никаих отцовских чувств у него не было.

Янко встает и смотрит на часы. Как тянется время: десять часов! Он ожидает гостей — несколько певиц и певцов из театра. Но раньше двенадцати они не могут приехать. Янко отправляется в тот флигель, где скоро должна поселиться Соня, — теперь он наведывается туда каждый вечер. Он зажигает все лампы. Вот здесь будет библиотека, а здесь музыкальная комната. Вот ее будуар. Флигель уже вчерне готов, но пустые комнаты кажутся жуткими, точно здесь никогда и никто не будет жить.

За голыми окнами черной стеной стояла ночь. Такой зимы в Анатоле еще не бывало. Днем ни луча солнца, ночью ни одной звезды. Непрерывно шел снег. Ночи были точно сажа, точно бесконечно сыпавшаяся с неба угольная пыль. Они были как угроза, как разлитое повсюду предчувствие близкой беды. Янко не доверял этой зиме. Она предвещала что-то недоброе. Еще в октябре в его комнату залетела летучая мышь, а это дурная примета. Янко вздрогнул и быстро ушел из пустых комнат. И только в своем кабинете, где было светло как днем, он почувствовал себя в безопасности.

Неужели сейчас только четверть двенадцатого?! Да, время остановилось. Он пытался читать, но из этого ничего не вышло. Он чувствовал грозную, черную ночь там, за окнами. Она придвигалась все ближе, как стена, чтобы уничтожить его. Янко был полон страха и смутных предчувствий. Иногда он испытывал желание лечь на землю, и пусть судьба растопчет его, как слон. Он говорил с доктором Воссидло об угнетенном состоянии своей психики. Эта летучая мышь, эти постоянные страхи! Может быть, это от сердца? Воссидло высмеял его. «Если бы не твое здоровое сердце, тебя давно уже не было бы в живых, — сказал он. — Ты просто слишком много пьешь, Янко, вот и все! Остановись наконец. Так пить — это безумие. Этого ни один цыган не выдержит».

И за такие советы врачам платят деньги!

Янко не отрицает, что он пьет; он не может не пить. Порой он не приходит в себя по целым неделям. Он действительно много пьет, совершенно верно, но если он перестанет пить, его убьет одиночество.

«Поезжай же куда-нибудь, стряхни с себя эту одурь, глупец!» — яростно кричит ему Жак.

Да, Жак желает ему добра. Ничего, что Жак кричит на него. Но Янко не может уехать. Он не может стряхнуть с себя апатию, и сам не знает почему. «Это совсем так, как было тогда, — со страхом говорит он. — Не забывай, что один раз я уже умирал, Жак!»

Но Жак заявил, что все это вздор и юродство. Вдруг послышался шум подъезжавшего автомобиля. Веселые голоса, смех! Янко вскочил и бросился навстречу гостям. Слава богу, приехали! Наконец-то живые люди!

— О, какая ужасная зима, опять идет снег!

— Как чудесно, что вы приехали!

Янко смеется вне себя от радости. Теперь он совсем другой человек.

XXIII

Каждый вечер из города можно видеть прилепившийся на холме к западу от Анатоля крошечный светящийся кубик, не больше кусочка сахара. Это дом Янко. Автомобили мчатся вверх по склону холма. Янко проложил собственную дорогу. По ней можно ехать с любой скоростью. Два раза в день снеговой плуг очищает дорогу от заносов. Почти каждый вечер дом Янко полон гостей. Артистки приезжают прямо со спектакля, еще не успев снять грим со щек и ресниц. Каждую ночь там пьют, танцуют, играют в карты, дурачатся, веселятся до утра. Лишь бы только поскорей прошло время! Еще одна ночь со счета! Янко знал, как страшно долго тянется зима в Анатоле, а ведь она только что началась!

Иногда Янко приезжал в город; он пил в баре «Рюсси» или играл в «Траяне». Янко почти всегда проигрывал, часто большие суммы. Он играл крупно и легкомысленно. Часто после игры он среди ночи ехал на свои скважины. Его гнал сюда страх, что нефть вдруг может иссякнуть. Но нефть шла день и ночь; он мог спать, пить, играть, — скважины работали за него. Его новый дом давно был оплачен. Золото круглые сутки текло из земли. Несколько недель назад ему удалось пробурить в центре цыганского квартала еще одну необычайно продуктивную скважину, в девятьсот метров глубины. Это был второй «Голиаф». Нет, у Янко не было забот.

Только цифры добычи нефти еще интересовали его; он ежедневно требовал отчета об этом, а в остальном нисколько не заботился о своем предприятии. Раньше он выплачивал небольшое вознаграждение тем жителям, которых его скважины изгоняли из цыганского квартала. Иногда он предоставлял им грузовики для перевозки их скарба. Теперь он этого не делал; он даже не знал, что происходит на его участке. Это была не жестокость, это было равнодушие. Его служащие просто требовали от тех, кто жил там, освободить место к определенному дню и без всяких церемоний сносили глиняные или дощатые хижины. Иногда администрация действовала слишком уж круто, проявляя ненужную жестокость, дело доходило до драматических столкновений, и тогда на место происшествия вызывали полицию.

Лео Михель яростно нападал в своем «Прожекторе» на Янко. «В то время как нефтяной барон в своем пышном, безвкусном дворце устраивает оргии с актрисами и продажными женщинами из буржуазных кругов, полиция по его приказу изгоняет матерей с грудными детьми из их лачуг». Лео Михель клялся беспощадно направлять свой «Прожектор» на то общество, которое во дворце Стирбея предается порокам и разнузданному разврату. Он намекал на дочерей одного крупного местного коммерсанта, которые танцевали там такие бесстыдные танцы, каких нельзя увидеть даже в публичном доме. Часто дамы напивались до скотского состояния. Одну молоденькую танцовщицу ехавшие на рынок крестьяне нашли в снегу полуголой и почти замерзшей. Очевидно, она пьяная вывалилась из автомобиля. Да, весело они там проводят время! Барон Янко Стирбей пожертвовал в пользу бедняков сто тысяч и теперь может себе все позволить!

Этот Лео Михель действительно неприятный парень, и откуда он только все это узнает? Янко сменил весь штат прислуги, и все-таки Михелю на следующий день было все известно. Очевидно, кто-нибудь из гостей осведомлял его! Янко заподозрил Ники Цукора и перестал его приглашать. Но в одном из следующих номеров «Прожектор» обрушился на Ники и буквально смешал его с грязью. В статье говорилось об «известном бездельнике с крепкими мускулами, который живет шулерством».

Янко были неприятны эти вечные нападки «Прожектора», и в конце концов он послал к Михелю своего доверенного, чтобы позондировать почву. Но Михель принял оскорбленную позу и выставил этого доверенного за дверь. «Скажите барону, что мне его деньги не нужны, я борюсь за идеалы!» — кричал он.

Михелю действительно не нужны были деньги: «Прожектор» шел великолепно. Газету читали все, — каждому хотелось знать, какие еще новые скандалы произошли в Анатоле. Шулер в «Траяне», горничные в «Рюсси», актер, из ревности избивший за кулисами своего коллегу, двенадцатилетние и тринадцатилетние проститутки на буровых вышках... Неужели все это правда? Все, что пишет «Прожектор», преувеличено, а многое даже высосано из пальца, говорили в Анатоле.

К самым усердным читателям «Прожектора» принадлежал начальник полиции Фаркас. Он любил посмеяться, у него было здоровое чувство юмора. Фаркас читал газету в понедельник утром в своем служебном кабинете. Так, по крайней мере, неделя начиналась приятно. Опять этот писака продернул Янко! Здорово! На Фаркаса Михель остерегался нападать, только иногда чуть-чуть «подкалывал» его, как говорил сам Фаркас. Начальник одного правительственного учреждения поскандалил с официантками бара в «Рюсси», — ага, это о нем!

Но когда «Прожектор» всё больше и больше стал заниматься социальными отношениями в нефтяном округе, Фаркас нахмурил лоб. Язык статей и фельетонов Михеля с каждым днем становился всё резче. Михель часто выступал на собраниях, и однажды дошло до того, что нефтяники объявили стачку. Они замерзают в бараках; уже началась эпидемия гриппа с частыми смертными случаями. Бараки принадлежат «Анатолийской нефти». Там свирепствует чесотка. А венерические болезни! Что же смотрят власти? Нефтяная компания построила для рабочих дешевые дома; сквозь стены там дует ветер, так они тонки; дома совершенно не приспособлены для суровой зимы этого края. В то же время компания высчитывает с рабочих ростовщическую квартирную плату! И вдруг во всем нефтяном округе остановилась работа. Михель торжествовал! Рабочие шли по улицам и пели. Что-то теперь предпримет Фаркас? Подождите, он еще себя покажет. Один из нефтепроводов был выведен из строя, рабочие готовились захватить буровые вышки, — Михель сказал, что вышки принадлежат им. Тогда Фаркас выступил. Полиция оцепила весь нефтяной округ. Стоило хоть кошке пробежать, его люди открывали пальбу! Повсюду щелкали выстрелы. Жители Анатоля зарылись в свои пуховики. Что это? Революция? Но через три дня всё кончилось, и работы возобновились. Вот вам и Фаркас! Он справился своими силами, даже не вызвал войска.

Но Михель не угомонился. Он созвал собрание рабочих. Ночью после собрания на него напали и избили до полусмерти. На следующий день он опять хотел говорить, но Фаркас запретил собрание. Он даже запретил на месяц «Прожектор». Ведь всё, что этот субъект пишет в своей грязной газетке, — это прямое подстрекательство к бунту! Если этот Михель опять начнет драть глотку, Фаркас позаботится о том, чтобы его выслали. Фанфарон и дурак! Разве он изобрел буровые машины? Разве он выдумал перегонку нефти? Невежда! Проходимец!

Чего он, собственно, хочет? Фаркас мог разговаривать и другим тоном, если это было нужно!

— Нам не надо никакого социализма в Анатоле! — сказал он. — И баста.

XXIV

Точно дым, стояли за окнами непроглядные ночи, и Янко каждый вечер чувствовал глухую угрозу, которую они таили в себе. Он всё больше нервничал, всё чаще испытывал тревогу. Нет, добром это не кончится. Мир, в котором мы живем, гораздо загадочнее и таинственнее, чем думают многие. Например, Жак. Жизнь не математическая формула, не таблица логарифмов, о нет! Она устроена совсем, совсем иначе. Но пока ничего не случилось, ничего! Может быть, все предчувствия Янко обманывают его?

Однако в ночь под новый год это началось. Дом Янко был полон веселых гостей. И вдруг в час ночи позвонил телефон: «Горит скважина номер сорок три». Янко немедленно помчался в город. Такого пожара он еще не видел! Крутящийся столб дыма, закрывший целый квартал, поднимался высоко к небу. Внутри него бушевало пламя. Ручьи горящей нефти текли по земле. Казалось, весь город должен сгореть. Что это? Рабочие были пьяны или, может быть, кто-нибудь поджег скважину? Скважина номер сорок три находилась в каких-нибудь двухстах метрах от той улицы в цыганском квартале, где были публичные дома, и горящая нефть текла по сточным канавам вдоль улицы. Все окна были ярко освещены. Вполне понятно: новый год, большой наплыв посетителей. И вдруг в борделях началась паника. Распахнулись окна, послышались крики. На улицу выскочила одна девица, три, десять, сто! Они бежали в своих дешевых шелковых рубашонках сквозь дым. Бежали что было мочи и кричали. Мелькали красные, синие, зеленые чулки, тонкие и толстые ноги. Некоторые девицы были совсем голые, некоторые так пьяны, что беспрерывно падали. И вдруг появилась Барбара. Эта гора мяса! Она была в светлом распахнувшемся кимоно, а под ним — ничего. Почему же она не была одета, как ей подобало? Может быть, она «помогала», потому что был канун нового года? Или у нее был возлюбленный? Нет, очевидно, почтенная дама просто не хотела отставать от других, хотя ей было уже за сорок! Горящая нефть в сточной канаве подожгла ее кимоно. Она закричала, сбросила его и побежала сквозь дым голая. Эта гора мяса!

Пожар удалось погасить в три дня. Янко и тут повезло, как всегда. Но встреча нового года была испорчена, и друзья требовали, чтобы Янко устроил новый праздник. На этот раз веселились особенно разнузданно, и уже к полуночи все гости были более или менее пьяны — и женщины и мужчины. Под утро один актер, по фамилии Рамек, с пьяных глаз бросился на Янко с кинжалом. Что же он имел против Янко? У Рамека была очень красивая жена, но типа так называемых холодных красавиц. И Рамек утверждал, что Янко совратил ее. Янко совсем не любил холодных красавиц. Он просто из вежливости сказал ей несколько любезностей, вот и всё. К счастью, взбешенного актера удалось оттащить, прежде чем случилась беда. У Янко была лишь слегка ранена правая рука, об этом не стоило и говорить.

На следующий день Рамек в полном отчаянии прибежал к Янко. Его жена призналась, что она ему всё налгала: она хотела отомстить мужу за маленький флирт с одной актрисой. Всю эту историю пытались замять, но Лео Михель узнал о ней и разразился большой статьей в «Прожекторе». «Скандал в доме Стирбея! Актер мстит за свою оскорбленную честь!»

Пока что ничего особенного в сущности не произошло. Загорелась одна скважина, но она была потушена через три дня. Ревнивец бросился с кинжалом на Янко, но не успел серьезно ранить его. Янко не придавал этим инцидентам никакого значения. И всё же они были предзнаменованием того, что в эту зиму должна стрястись какая-то беда. Это была коварная зима, она предрекала что-то недоброе, он чувствовал это! Несколько недель спустя произошел печальный случай с Антонией. Собственно, Антония была женщина вовсе не в его вкусе, но ведь на свете всякое бывает. У Янко была небольшая интрижка с ней, одним словом, у Антонии были причины обратиться к доктору Воссидло. Допустил ли Воссидло какую-нибудь ошибку?.. Антонии не стало. Она умерла через двенадцать часов после операции. Янко был сражен. Бедная Антония! Янко лишился сна. Доктор Воссидло заявил, что здесь был совершенно особый, редкий случай. Ведь через его руки проходят сотни женщин. Она точно так же могла бы умереть и от нормальных родов. Но это было слабое утешение!

«Прожектор» занялся этим делом. Он взывал к прокурору. Взывай, взывай, — прокурор всё равно не услышит! Таких случаев в Анатоле — десятки. Да, плохая зима! Черные ночи без звезд.

XXV

Янко искал забвения. Он пил, играл в карты, ходил на балы, и всё-таки дни едва ползли, едва ползли ночи. Хорошо еще, что в эту зиму балы и празднества сменяли друг друга, и можно было развлечься. Все веселились: такой зимы еще не помнят в Анатоле. Франциска сняла большой зал в «Траяне» и дала бал, который стоил целое состояние. Она устраивала кабаре на дому для интимных друзей. Побывать бы Жаку на такой вечеринке!

Дамы Ипсиланти снова жили в Каире. Это уже было немножко поближе к Анатолю. До первого апреля оставалось только шесть недель. Соня писала, что в последних числах марта будет в Вене. Она очень тревожилась и жаждала поскорее увидеть его.

Янко ходил с сияющим лицом; друзья поздравляли его. Местная газета поместила заметку о скорой свадьбе барона Стирбея. Всё его дурное настроение вдруг исчезло. Он был полон мыслей о путешествии. Он даст еще один большой бал, который уже давно был обещан, но всё откладывался, и через несколько дней после этого уедет в Вену, чтобы там ожидать Соню.

Янко распорядился украсить стены и колонны своего зала цветами и еловыми ветками. Зал был похож на лес, где там и сям росли чудесно пахнувшие цветы. Праздник начался в одиннадцать часов. Приехали артисты из театра и разыграли несколько сцен из «Сна в летнюю ночь», а затем был показан небольшой балет. Всё было прекрасно и имело большой успех. Франциска — она была окружена толпой поклонников — сказала Янко, что она завидует его великолепной идее. Первой красавицей бала была, разумеется, Карола. Яскульский просил Янко пригласить ее и теперь наслаждался ее триумфом. Вот женщина, на которую не жалко затратить деньги, не правда ли? Яскульский в первый раз в жизни надел фрак. Одет он был безупречно. Его обычно взлохмаченные волосы были теперь тщательно приглажены и разделены пробором. Вид у него был внушительный, прямо как у сенатора. Вначале он держал себя очень церемонно, затем, наведавшись несколько раз в буфет, опять превратился в прежнего Яскульского. Он стоял с бокалом в руке, кричал и хвастался, совсем как прежде. Он утверждал, что вполне мог бы наплодить за свою жизнь двадцать тысяч детей.

— Двадцать тысяч маленьких Яскульских? Немыслимо!

Слушатели хохотали.

Всем бросилось в глаза, что Янко в этот вечер вел себя необыкновенно тихо и скромно. Он не танцевал, почти ничего не пил. Он расхаживал среди гостей, беседовал с ними, шутил. На губах его играла радостная улыбка, а глаза как-то особенно сияли. Он ходил по залу и улыбался, вот и всё. Приветствовал новых гостей, провожал до лестницы уезжавших друзей. Утром он получил телеграмму: баронесса и Соня уже в Неаполе. Соне удалось уговорить мать вернуться раньше. Пятнадцатого марта они уже будут в Вене. «С любовью, Соня». «С любовью, Соня»? Никогда еще Соня не обращалась к нему с такими нежными словами. Вот почему так по-особенному сияли глаза Янко! Завтра он приведет в порядок свои дела и через три дня уедет отсюда. А когда он вернется, всё пойдет по-другому: никаких попоек, никаких оргий, никакого баккара! О, все будут удивлены!

Под утро, когда веселье стало очень шумным, Янко исчез. Но никто не обратил на это внимания. Янко и раньше неожиданно уходил к себе, когда очень уставал или когда ему становилось скучно. На следующее утро в городе прошел слух, что барон Янко Стирбей в эту ночь скончался. Янко? Да, его гости еще танцевали, а его уже не было в живых. Его нашли мертвым в парке. А еще через час стало известно, что Янко был убит. Его застрелили: одна пуля попала в позвоночник, другая в голову. Никто не слышал выстрела, но это понятно: автомобили подъезжали и отъезжали всю ночь. Убит? Янко Стирбей? Кто же убийца? Какой-нибудь уволенный рабочий? Ревнивец? Преступник? Трудно поверить. Мертвенно-бледный выслушал это известие начальник полиции Фаркас. Не может быть! Это совершенно невозможно! Еще в четыре часа утра Янко проводил его до самой машины.

У Гизелы один истерический припадок следовал за другим. Пришлось вызвать врача. Это она первая увидела Янко, лежащего в парке. Она была на этом празднике, конечно, только как зрительница. Она не танцевала. Когда стало светать, она решила уехать и послала за автомобилем. Она вышла из подъезда, чтобы там подождать машину. Было уже довольно светло. Перед этим шел снег; легким пушистым покровом лежал он в парке. Закутавшись в шубку, она прогуливалась перед подъездом. И вдруг увидела, что на снегу под кустом лежит черное пальто, наполовину уже заметенное снегом. Должно быть, кто-то потерял пальто? Она указала на него лакею, который вышел из вестибюля. Лакей побежал поднять пальто. Но это оказалось совсем не пальто, — это был человек. И Гизела вдруг заметила, что снег под ним красный. Тогда она бросилась бежать, добежала до ворот, оглянулась и увидела, что гости толпой высыпали из зала, точно загорелся весь дом.

XXVI

Когда Жак остановился перед дверью Розиной комнаты в Париже, он услышал голоса и звонкий, как у ребенка, смех. Это была Роза, он сразу узнал ее манеру смеяться. Жак вошел. Роза стояла посреди маленькой гостиной и растерянно взглянула на него. Трое молодых людей в смокингах вежливо приподнялись. Роза была в нарядном вечернем туалете, на ее руках сверкали камни. Жак был поражен ее красотой. Черные волосы Розы были похожи на блестящие перья птицы, глаза — точно куски янтаря. И эта красавица прозябала когда-то в маленькой лавчонке в Анатоле! «Газель», как называл ее Янко.

Наконец Роза сделала попытку подойти к Жаку, но не могла сдвинуться с места. Она расплакалась. Она плакала, как ребенок, прижимая к глазам кулаки, рыдания сотрясали ее хрупкое тело. Она упала в кресло. Трое молодых людей стояли молча, затем подошли к ней, стали гладить ей плечи, волосы, руки.

— Вот так она всё время плачет, — сказали они. — Уже несколько недель. И поэтому ей нужно каждый день ездить в театр, в варьете, в цирк, ей необходимо рассеяться! Иначе она совсем изведет себя.

Роза никак не могла успокоиться.

— Надеюсь, господа позволят мне поговорить с ней на ее родном языке? — сказал Жак.

Три юных кавалера поклонились. Разумеется.

Жак сжал маленькие руки Розы.

— Могу я чем-нибудь помочь тебе? — спросил он. — Может быть, тебе нужны деньги? Помни, что ты всю свою жизнь можешь рассчитывать на меня, Роза!

Он хочет взять на себя воспитание ее ребенка и сейчас же написать об этом Раулю. О, Жак обязан это сделать из уважения к памяти друга. Роза всё еще рыдала. Нет, ей не нужны деньги. Янко присылал ей всё время очень много. Кроме того, у нее есть покровитель, он фабрикант и очень богат. Он ждет ее сегодня в театре. Эти господа — его приятели, они должны отвезти ее в театр. Но она откажется и проведет вечер с Жаком, если у него есть время. Нет, Жак сегодня занят: он должен вечером написать доклад для правления. Но он просит Розу посвятить ему завтрашнее утро. Он едет на Суматру по поручению «Международной ассоциации». Завтра в десять часов он выезжает поездом в Марсель.

— А как идет твоя работа?

Роза училась прилежно, даже очень прилежно, и через две недели она выступит в первый раз. Ее покровитель против этого, но она непременно решила танцевать. Все говорят, что ее выступление будет сенсацией! А на следующую зиму она хочет выступить в Анатоле и заранее этому радуется.

Теперь Жак опять заговорил по-французски. Один из молодых людей вынул часы. Да, им пора ехать. На улице перед домом Роза сказала:

— Поцелуй меня, Жак, поцелуй меня! Ты стал таким серьезным!

Жак поцеловал ее.

— Итак, завтра в двенадцать часов, и мы будем говорить только о нем, только о нем!

И Роза снова заплакала, она и не пыталась сдержать слезы. Трое молодых людей гладили ее шубку. Один открыл дверцу автомобиля, другой поддержал ее под руку, третий приподнял шляпу. Да, вот как вежливы эти французы! И в автомобиле Роза всё еще плакала. Но, когда машина уже тронулась, она вдруг резко постучала в стекло:

— Знаешь, Жак, кто здесь в Париже? Я совсем забыла сказать тебе. Ники Цукор! Если хочешь поговорить с ним, — ведь он тоже был на том балу, — так он каждую ночь до утра сидит в «Квин-баре» на Рю де ля Пэ! Ну, поцелуй меня еще раз, дорогой! Ах, ты единственный, кого он по-настоящему любил!

Она снова заплакала, и машина умчалась.

Ники в Париже! Жак непременно хотел поговорить с ним. Он поехал к себе в отель, написал свой доклад для «Международной ассоциации» и отправился на Рю де ля Пэ в «Квин-бар». И действительно, Ники был там. Он сидел на стуле, как наездник на скачущей лошади, жестикулировал и кричал. Волосы его торчали беспорядочной копной. Он был пьян. И общество за его столом (две сомнительного вида дамы и трое господ) было тоже достаточно навеселе. Целая батарея бутылок стояла на столе. Жак хлопнул Ники по плечу. Ники испугался и вздрогнул, лицо его вдруг побелело. Но затем он начал по своему обыкновению кричать:

— Ах, Жак, ты ли это? Вот так сюрприз! Здесь, в Париже? Боже мой, ты совсем американец! Самый настоящий модный янки!

Ники говорил со своими друзьями на ломаном французском языке. Разумеется, он должен побыть со своим другом Жаком Грегором. Это тот самый человек, который открыл в Анатоле нефть. Ники просит извинить его. Он подозвал официанта, вытащил из бокового кармана пачку денег и расплатился. Ники расплачивается! Жак не верил своим глазам. С каких это пор Ники стал платить? Теперь они остались одни и вместе вышли на улицу.

Да, Ники был на балу, на том балу, конечно! Ники подробно описал его. Сперва актеры сыграли что-то. Затем был балет. Ну а затем началось веселье, Жак знает, как всё это бывало у Янко. Он просто накачивал вином своих гостей. Но вот что странно: перед этим Янко по целым неделям не протрезвлялся, а в тот вечер не выпил и двух рюмок. Удивительно! Он показывал Ники телеграмму от Сони из Неаполя. Но Ники был так пьян, что ушел домой уже в четыре часа.

В последний раз Янко видели, когда он провожал Фаркаса. Это было около четырех часов.

— Да, да, да, ты прав, Жак! Непонятно, кто мог это сделать... Но послушай, ведь у него было столько женщин! И денег он на них не жалел, это всем известно. И балерины, и хористки, прехорошенькие девочки. У всех этих женщин были мужья или возлюбленные. Знаешь ли ты, что один актер, Рамек, из ревности бросился на Янко с кинжалом? Факт!

Жак этого не знал.

— А где был в ту ночь Борис? — спросил он.

— Борис? — Ники долго думал. — Не знаю, — сказал он. — Вернее, не знаю точно. Во всяком случае, его не было в Анатоле. Вероятно, он был в своем имении. Всю зиму его почти не было видно.

И Ники — он уже подвыпил — понес какой-то бессвязный вздор. Яскульский сказал, что он свободно мог бы наплодить за свою жизнь двадцать тысяч детей. Ники оглушительно захохотал. Кстати, Борис стал теперь английским консулом, Consul of his British Majesty. А Фаркас приказал арестовать Лео Михеля, но на другой же день принужден был выпустить его.

Жака нельзя было назвать нервным. Он всегда прекрасно владел собой. Но теперь его вдруг охватила ужасная тревога. Он почувствовал, что этот человек чем-то противен ему. В нем проснулось страшное подозрение. Почему Ники так испугался, когда Жак положил ему руку на плечо? Почему он так побледнел? Что это он так сбивчиво говорит, словно боится чего-то? И откуда у него деньги? Жак вдруг остановился.

— Доброй ночи, Ники, — поспешно сказал он. — Я совсем забыл, что у меня еще назначено свидание!

В два часа ночи! И он зашагал, не подав Ники руки. Ники кричал ему что-то вдогонку, но Жак не разобрал слов.

Темные улицы. Жак быстро идет по ним. Этот Ники знает больше, чем ему самому хотелось бы знать. Почему он так испугался? «Лично он этого не сделал, — говорит себе Жак. — Он не такой подлец. Но, может быть, он замешан в этом деле! Он ушел домой в четыре часа. По его словам, он был пьян. Но мы знаем, как Ники бывает пьян! Борис был у себя в имении! Борис... Он ведь так честолюбив... А тут еще банкротство... Может быть, он и руководил всем из своего имения?» Жак ничего не утверждает, он только предполагает.

Темные улицы, темные улицы. Жак останавливается и задумывается. «Всё теперь достанется Борису, — говорит он. — “Голиаф”, и скважина семь, и скважина сорок три. Всё! — Он злобно смеется. — Следовало бы купить акции “Национальной нефти”, теперь это самое верное дело... Никакого завещания, конечно, нет. У Янко ведь не было времени составить завещание. А Соня? Она слишком медлила. У жизни свои законы!..»

Жаку холодно. Он не знает, куда он попал. Он заблудился. Жак подзывает автомобиль и садится. Скорчившись, он сидит в автомобиле, охватив голову руками. Он глубоко несчастлив. Любовь к Янко была самым большим его чувством. Тоска овладевает им. Он плачет. Его ладони мокры от слез. Это продолжается лишь несколько минут. Затем он берет себя в руки. Мужества требует эта жизнь, мужества!...