Этим своим принципам Замятин следует в первые годы советской власти. И так как он не прибегает к стыдливым формулировкам — «некоторые», «кое-кто», — а всегда называет своих идейных противников, чиновников от литературы, поименно, да еще с достаточно обидными эпитетами, то и они копят злобу, надеясь отомстить.

Для чиновников новой генерации революция благополучно завершилась. Они срочно строят догму, незыблемую, покрытую твердой коростой непогрешимости. И писатели честные, независимые, далеко не всем угодны. Хотя тронуть Замятина пока трудно — он старый революционер, он на виду, он признанный вождь ленинградских писателей.

К другим подбираются. С другими можно расправиться, чтобы Замятиным неповадно было витийствовать.

…Горький с Замятиным возвращались из Петрограда в Москву. «Была ночь, весь вагон уже спал. Вдвоем мы долго стояли в коридоре, смотрели на летевшие за черным окном искры и говорили. Шла речь о большом русском поэте Гумилёве, расстрелянном за несколько месяцев перед тем. Это был человек и политически, и литературно чуждый Горькому, но тем не менее Горький сделал все, чтобы его спасти. По словам Горького, ему уже удалось добиться в Москве обещания сохранить жизнь Гумилёву, но петроградские власти как-то узнали об этом и поспешили немедленно привести приговор в исполнение. Я никогда не видел Горького в таком раздражении, как в эту ночь».

Сегодня мы знаем, что Гумилёв не был заговорщиком, террористом и врагом советской власти. Он был оклеветан, ибо мешал тем, кто вскоре примется за Замятина…

Замятин был убежден, что советская литература двадцатого века — это, в первую очередь, литература фантастическая.

Это убеждение исходило из двух важных предпосылок.

Первая: художник должен быть еретиком. Только еретики могут двигать вперед социальный прогресс, будоражить и разрушать догмы. Фантастика — наиболее удобное и точное оружие в руках художника, особенно в стране, пережившей революцию и гражданскую войну. Только она должным образом может отразить грандиозные перемены и перспективы общества. Из различных его высказываний на этот счет можно привести такое: «Окаменелая жизнь старой дореволюционной России почти не дала — не могла дать — образцов социальной и научной фантастики… Но Россия послереволюционная, ставшая фантастичнейшей из стран современной Европы, несомненно отразит этот период в своей истории и фантастике литературной». В одном из споров с вождями ненавистного ему РАППа, которые требовали от литературы оперативных откликов на достижения народного хозяйства, Замятин говорил: «Дело специалиста говорить о средствах, о сантиметрах; дело художника говорить о цели, о километрах, о тысячах километров… о великой цели, к которой идет человечество».

Вторая предпосылка неизбежности фантастики как господствующего рода литературы в социалистическом государстве исходила из замятинского приложения диалектики к литературе. Плюс, минус и отрицание отрицания — таково движение литературы. Согласно убеждению Замятина, реализм — это литература со знаком плюс. Футуризм, символизм и прочие направления в литературе начала века — это отрицание реализма. «Реализм видел мир простым глазом: символизму мелькнул сквозь поверхность мира скелет— символизм отвернулся от мира. Это тезис и антитезис. Синтез подошел к миру со сложным набором стекол, и ему открываются гротескные, странные множества миров: открывается, что человек — это вселенная, где солнце — атом, планеты — молекулы». Синтез в понимании Замятина — это и есть фантастическая литература, одна лишь способная отразить современный мир. «Сегодня, — продолжает он в предисловии к альбому рисунков Ю. Анненкова, — апокалипсис можно издавать в виде ежедневной газеты; завтра мы спокойно купим место в спальном вагоне на Марс. Эйнштейном сорваны с якорей самое пространство и время. Искусство, выросшее из этой, сегодняшней реальности — разве может быть не фантастическим?.. Но все-таки есть еще дома, сапоги, папиросы; и рядом с конторой, где продаются билеты на Марс — магазин, где продаются колбасы. Отсюда в сегодняшнем искусстве — синтез фантастики с бытом».

Я позволил себе столь широко цитировать Замятина, публицистика которого, к сожалению, забыта, потому что хотел донести до читателя живой голос писателя, его рассуждения. И для того, чтобы понять, почему же его роман отвергла официальная критика после гибели нэпа, а сам Замятин был вычеркнут из советской литературы.

Итак, завершается гражданская война, уже заросли травой могилы первой мировой войны. В голодном Петрограде живет, борется, созидает лебедянский «англичанин», почитающий себя одним из участников революции, несущих полную человеческую и гражданскую ответственность за то, куда она поведет страну дальше.

Замятин уже пришел к выводу, что только фантастика может дать ему возможность подняться от сантиметров к километрам. Но какая фантастика?

В отличие от Уэллса, Замятин уже пережил и мировую войну, и революцию, и войну гражданскую: он знает, насколько ненадежны прогнозы и предвидения. В то же время он математик, конструктор, верящий в диалектику, верящий в поступательное движение истории. Он не может писать утопию, потому что она статична и мертва. Он не может воспевать догму, потому что он страстный противник догмы. «Революция — всюду, во всем, — скажет писатель вскоре, — она бесконечна. Последней революции нет, как нет последнего числа».

И тогда, в 1920 году, Замятин открывает основную функцию фантастики XX века — функцию предупреждения. Его участие как художника в революции, его служение ей — быть набатом. Только в гласности он видит возможность очищения общества от слишком быстро растущих антиреволюционных догматических сил.

Есть сегодня упрощенный, но распространенный взгляд на нашу историю: якобы в 1937 году кучка отступивших от принципов социализма людей, поклонников «культа личности», устроила побоище партийных и хозяйственных кадров, в результате чего погибли некоторые невинные люди, которых впоследствии реабилитировали…

Террор против собственного народа, совершившийся в полной мере в 1929 году и уничтоживший многие миллионы людей, мог начаться только потому, что уже тогда к нему были готовы исполнители. И не единицы, а десятки тысяч. Историкам еще предстоит изучить и понять процесс появления этих кадров, корни которого надо искать в первой мировой и гражданской войнах — времени ненормального существования государства, в котором насилие стало нормой жизни, а физическое уничтожение идейного противника — обычным явлением по обе стороны баррикады.

Но Замятин при том не замкнут в стенах своего холодного дома. Он отлично знает Европу, только что пережившую подавление революций в Германии и Венгрии, он видит рост фашизма в Италии — он ощущает движение мира, опасное движение, очевидное лишь наиболее прозорливым одиночкам. Овладев могучим орудием фантастики и знанием диалектики социального развития, Замятин приходит к выводу о вполне реальной опасности ближайших лет: возникновение тоталитаризма, уничтожение индивидуальности, превращение человека из сердцевины мироздания в винтик, удобрение, пустую цифру в равнодушной отчетности.

Для Замятина это видение — правда. Еще не сбывшаяся, но от этого не менее реальная. И он считает своим долгом ее огласить, потому что она — главное мерило художественного творчества. «Правды, — напишет он, — вот чего в первую голову не хватает сегодняшней литературе. Писатель изолгался, слишком привык говорить с оглядкой и опаской. Оттого очень мало литература выполняет даже самую примитивную, заданную ей историей задачу: увидеть нашу неповторимую эпоху — со всем, что в ней есть отвратительного и прекрасного, записать эту эпоху, какой она есть».

Фантаст должен быть смелым и писать правду. И потому очевидна предопределенность в том, что именно Замятин написал роман «Мы».

Действие романа, который создавался в конце гражданской войны, происходит в вымышленном государстве, а может, даже на иной планете. Но как ни назови — это будет наша Земля и наши дни.

С точки зрения Благодетеля — это утопия, это общество счастливых и удовлетворенных людей, которых, как положено по Ленину, загоняют к счастью железной рукой.

Кажется, что именно к ним, к вождям той страны обращены слова Павла в повести Николая Федорова. Все сыты, все имеют работу и жилище. И все — рабы.

Герой романа — высокопоставленный специалист, конструктор номер один, создатель Интеграла — межпланетного корабля, который что-то должен осуществить, к чему-то унести героев… а впрочем, никому и дела нет до этого Интеграла.

Это тот коммунизм, который являет собой линию горизонта, удаляющуюся по мере приближения к нему.

Мир героя — город, замкнутый стеной, потому что за стеной остался живой мир, населенный свободными существами, хоть и дикими, с точки зрения горожанина. Зато внутри города полный порядок. Каждый имеет свой номер, чтобы его могли, если нужно, найти и воздать по заслугам. Номер настолько слился с человеком, что и люди именуют себя по номерам. То есть если в «Вечере в 2217 году» номер нужен для внешнего потребления, для официальной регистрации, а в общении люди еще называют друг друга по именам, то в «Мы» имена забыты настолько, что за весь роман ни один из героев не вспоминает об имени. Правда, порой его могут назвать по функции — Благодетелем или Конструктором.

У героя Д-503 есть своя женщина, которую он, как и все мужчины, получает по розовым талонам. Это уж точно как у Федорова.

Герой встречает женщину. По имени 1-330. Она иная. Она из мира восстания против цифр и порядка. Она, когда герой теряет голову от любви к ней, неверной, отрицающей порядок розовых талонов и дисциплину, уводит его за пределы города в мир леса и дикарей, людей, которые предпочли отказаться от благ цифровой цивилизации ради свободы.

А кончается все печально. Хранители города выслеживают героев, и наш Конструктор, запутавшись в тенетах между любовью и долгом, соглашается на операцию по ампутации фантазии. И становится человеком без чувств, без риска, без любви, — послушной машиной бесчеловечной утопии. Он равнодушно предает любимую, которая не желает сдаваться. Прекрасную героиню пытают под воздушным колоколом, «из-под которого, поместив туда сначала жертву, выкачивают медленно воздух, пока она не признается или не потеряет сознания». Три раза она проходит эту пытку и, не выдав товарищей, погибает.

А счастливый герой возвращается к своему труду. И к розовым талонам… «Дома — скорей в контору, сунул дежурному свой розовый билет и получил удостоверение для сексуальных дней. А так… мы живем всегда на виду, вечно омываемые светом. Нам нечего скрывать друг от друга. К тому же это облегчает тяжкий и высокий труд Хранителей. Иначе мало ли бы что могло быть…»

Получился саркастический роман. Написанный сразу после революции.

В 1921 году Замятин уже представляет его цензуре.

И тут он попадает на глаза товарищу Зиновьеву, полномочному князю и властителю Петербурга. Который уже и до этого не выносил писателя Замятина.

Жизнь уже сталкивала этих людей в Англии. Но Зиновьев жил там как подозреваемый иммигрант, перебивавшийся партийными подачками; Замятин же был персоной грата, уважаемым инженером, а после революции не сгинул и не сбежал с белыми, а превратился в председателя Союза писателей и одного из ведущих писателей страны.

На личное недоброжелательство накладывалась ситуация в Петрограде. С одной стороны — вчерашняя столица, колыбель революции, крупнейший город в стране, с другой — средоточие чиновничества и буржуазии, а главное — интеллигенции, которая революционеров, даже к ней принадлежавших, всегда раздражала. Здесь то возникала рабочая оппозиция, то поднимали голову эсеры. Зиновьев был партийной метлой и пресекал все отклонения от линии партии куда жестче, чем это делалось в Москве.

Г. Зиновьев лично прочитал роман Е. Замятина «Мы» и увидел в нем то, что писатель прямо не называл, но явно имел в виду.

Мир несвободы с пытками и манипуляциями над мозгом людей — завтрашний день советской республики. А кто такой Благодетель? Не сам ли Зиновьев?

И Замятину, который и не ожидал такой быстрой и резкой реакции партийной цензуры, заявили, что его роман не может быть напечатан.

Однако в те дни цензура и идеологический гнет не были еще столь всеобъемлющими. Замятин спокойно читал свой роман в салонах, давал его знакомым и вскоре отправил экземпляры за границу. Впрочем, кто только ни печатался в те дни в Берлине и Париже! От Оренбурга и Алексея Толстого до Бунина с Куприным!

Любопытно обратиться к книге Виктора Шкловского «Гамбургский счет», изданной в 1923 году, когда Шкловский после кратковременной эмиграции вернулся домой.

Замятина он ставит не очень высоко. О романе «Мы» пишет так: «Мы», роман. 200 стр. Еще не напечатан».

Очевидно, он выражает общее мнение. Вот удастся сломить сопротивление Зиновьева, и роман появится в свет.

И еще Шкловский пишет: «У Замятина есть роман «Мы», который, вероятно, скоро появится в английском переводе. Так как этот роман по случайным причинам не напечатан по-русски, то я не буду его детально анализировать.

Роман этот представляет из себя социальную утопию. Как это ни странно, утопия эта напоминает пародийную утопию Джерома К. Джерома «Новая утопия». Дело доходит до мелочных совпадений… фамилии людей заменены номерами: четные у мужчин, нечетные у женщин… Мир этот у Замятина… мир плохой и скучный. Кажется мне все же, что это замятинский потолок. Очень уж беспомощен автор… Несмотря на присутствие в «Мы» ряда удачных деталей, вся вещь совершенно неудачна и является ярким доказательством того, что и в своей старой манере Замятин достиг потолка».

Не столь важны для нас сегодня презрительные уколы Шкловского, которые указывают скорее на ограниченность критика, чем на его дьявольскую эзоповскую хитрость. Но обратите внимание: в 1923 году Шкловский не сомневался в том, что роман будет напечатан и вовсе не страшился публикаций в Европе, даже на английском языке.

В течение нескольких лет роман был переведен на многие иностранные языки, он стал известен во всем мире. Правда, в те годы его мало кто мог оценить по достоинству, осознать всю глубину предвидения и силу предупреждения.

Должно было пройти еще несколько лет, чтобы изменилась ситуация в мире, прежде чем антиутопия, рожденная Замятиным, стала важным жанром в фантастике.

Самолет Замятина взлетел чуть-чуть раньше времени. Гитлеризм станет реальной опасностью для человечества лишь в начале тридцатых годов, а человеческая цивилизация окажется на грани гибели еще позднее. Поэтому, когда в Англии в 1932 году вышел роман Хаксли «О, дивный новый мир!» — талантливое подражание роману Замятина, — он привлек больше внимания, чем «Мы». То, что в дни, когда Замятин писал свой роман, было лишь предгрозовой тревогой, к тому времени станет видной всем тучей над горизонтом. А когда сразу после второй мировой войны выйдет роман Оруэлла «1984» — он превратится в одно из наиболее важных событий в литературе именно потому, что туча уже излилась на землю железным дождем, но небо не стало чистым. А ведь Оруэлл — ученик Замятина.

* * *

Сначала ничего особенного не происходило. Замятин работал, его критиковали, начало выходить собрание сочинений писателя, много сил он отдавал постановке пьесы «Блоха». В 1924 году она была поставлена в Художественном театре, а через два года в Большом драматическом в Ленинграде. Фантазия Лескова была близка замятинской, и пьеса, полная импровизации, яркая и веселая, стала вехой в истории советского театра.

Замятин внимательно следил за развитием фантастики во всем мире и, в первую очередь, в нашей стране. В 1922 году он выпускает книгу об Уэллсе, пишет ряд статей о литературе.

В них, во многом еще не собранных, не найденных, не открытых, Замятин обращается к фантастическим работам своих современников, стараясь отыскать ростки Большой фантастики в советской литературе. «Логична в сегодняшней литературе тяга именно к фантастическому сюжету или сплаву реальности и фантастики. На Западе сейчас десятки авторов… в этот поток понемногу начинает вливаться и русская литература: роман «Аэлита» А. Толстого, роман «Хулио Хуренито» И. Эренбурга, роман «Мы» автора этой статьи, работы писателей младшей линии — Каверина, Лунца, Леонова».

Характерная деталь: Замятин убежден, что его роман — уже сбывшееся явление именно отечественной литературы.

Его суждения о конкретных романах и повестях советских писателей бывают субъективны, с некоторыми можно спорить, но они всегда интересны и остры. Разбирая «Аэлиту» Алексея Толстого и отмечая ее достоинства, Замятин тем не менее упрекает Толстого в доминанте быта: «А. Толстой из почтового поезда попробовал пересесть в аэроплан фантастики — но только подпрыгнул и, растопырив крылья, сел на землю, как галчонок, выпавший из родного гнезда (быта)… Красноармеец Гусев — единственная в романе по-А. Толстовски живая фигура: он один говорит, все остальные — читают».

Мне кажется, что тут дело не столько в господстве быта — сам-то Замятин многократно ратует за сплав быта и фантастики, полагая, что именно в этом путь к наибольшим достижениям в литературе. В самом деле причина спора лежит глубже — Замятин против упрощения, оглупления людей и ситуаций, сведения проблем километровых к сантиметрам, иллюстрирования лозунгов. Наверное, поэтому, хоть Оренбург далек от него как художник, Замятин очень высоко оценивал «Хулио Хуренито», утверждая, что «Оренбург, пожалуй, самый современный из всех русских писателей». И как бы продолжая спор с Толстым, он пишет о романе Оренбурга: «Едва ли не оригинальней всего, что роман — умный и Хуренито — умный. За малыми исключениями, русская литература за последние десятилетия специализировалась на дураках, идиотах, тупицах, блаженных, а если пробовали умных — не выходило умно. У Оренбурга вышло. Другое — ирония. Ото — оружие европейца, у нас его знают немногие: это — шпага, а у нас дубинка, кнут. На шпагу поочередно нанизывает Оренбург империалистическую войну, мораль, религию, социализм, государство — всякое».

Впрочем, ирония как оружие — любимая шпага Замятина. Говоря об авторе «Хулио Хуренито», он не удерживается от иронического укола: «Грядущий интернационал он чувствует так живо, что уже заблаговременно стал писателем не русским, а вообще — европейским, даже каким-то эсперантским».

Уже в раннем Булгакове Замятин почувствовал литературную и идейную близость. Он увидел и отметил «Дьяволиаду» Булгакова, хотя далеко не всем она его удовлетворила. Повесть не отвечала Космическому философскому мышлению Замятина — он требовал от Булгакова большего: «У автора, несомненно, есть верный инстинкт в выборе композиционной установки: фантастика, корнями врастающая в быт, быстрая, как в кино, смена картин — одна из немногих формальных рамок, в какие можно уложить наше вчера — 19, 20-й год».

Но именно принцип кино, по мнению Замятина, обедняет «Дьяволиаду», лишая ее глубины. И потому «абсолютная ценность этой вещи Булгакова, уж очень какой-то бездумной, не так велика, но от автора, по-видимому, можно ждать хороших работ».

К сожалению, «главной работы» Булгакова Замятин не дождался.

* * *

Гром грянул в конце двадцатых годов.

Это было закономерно. Бойкие дельцы от литературы захватили административные посты, и каждое слово Замятина, сказанное прежде и повторяемое ныне, было для них опасным вызовом. Е. Замятина нельзя было сломить и заставить петь аллилуйю — он был не только одной из самых авторитетных фигур в советской литературе, он был воплощением принципиальности и честности. Это дерево необходимо было срубить не только потому, что вершина его поднималась слишком высоко, но и чтобы испугать его меньших братьев.

Перелом во внутренней политике в государстве сопровождался переломом в литературе и искусстве. Функции карательных органов были переданы в литературе РАППу, и одной из основных жертв этой кампании стал Замятин.

В письме к Сталину в 1931 году Замятин писал: «Организована была небывалая еще до тех пор в советской литературе травля, отмеченная в иностранной прессе: сделано было все, чтобы закрыть для меня всякую возможность работы. Меня стали бояться вчерашние мои товарищи, издательства, театры. Мои книги были запрещены к выдаче из библиотек. Моя пьеса («Блоха»), с неизменным успехом шедшая во МХАТе 2-м уже четыре сезона, была снята с репертуара. Печатание собрания моих сочинений в издательстве «Федерация» было приостановлено…»

Замятину, по существу, был вынесен смертный приговор.

«Для меня как для писателя именно смертным приговором является лишение возможности писать, а обстоятельства сложились так, что продолжать свою работу я не могу», — писал он Сталину.

Два великих советских писателя, попавшие в сходные условия, отчаявшись, написали письма генеральному секретарю партии с просьбой о помиловании. Оба прожили после того недолго и умерли (смерть их была ускорена травлей) в расцвете сил: Булгаков и Замятин. В остальном их судьба сложилась по-разному.

Для Замятина решающую роль сыграла дружба с Горьким. Уже в 1930 году он обратился к Горькому с просьбой помочь ему уехать на время за границу, чтобы избавиться от повседневной отвратительной травли.

Замятин был убежден, что господство РАППа и создавшаяся трагическая ситуация в нашей литературе — явление временное. Что страшные предчувствия романа «Мы», разгаданные охранителями догмы, не сбудутся. Не сегодня-завтра победит трезвость, разум.

Эту точку зрения разделял и Горький. И неудивительно, что он в ответ на просьбу Замятина заметил: «Подождите до весны. Увидите — все изменится».

Наступила весна 1931 года. Ничего не изменилось. Стало еще хуже. И когда весной Замятин — усталый, больной, страдающий от обострившейся астмы — пришел к Горькому снова, тот согласился помочь. Тогда и было написано письмо Сталину с просьбой отпустить писателя на некоторое время за границу. Горький сам отвез это письмо Сталину и смог добиться его согласия.

Разговор с Горьким состоялся у того на даче.

«— Ваше дело с паспортом устроено, — сказал Горький. — Но вы можете, если хотите, вернуть паспорт и не ехать.

— Я поеду, — ответил Замятин.

Горький нахмурился и ушел в столовую к гостям».

Потом, прощаясь, как вспоминает Замятин, Горький сказал: «Когда же увидимся? Если не в Москве, то, может быть, в Италии? Если я там буду, вы ко мне приезжайте, непременно! Во всяком случае, до свидания».

Они больше не увиделись. Замятин был последним писателем, который получил разрешение уехать. Даже самому Горькому такого разрешения уже не дали.

Сведений о жизни Замятина в Париже немного — друзья и знакомые его умерли далеко от родины, да и мало с кем Замятин общался. Прожил он после отъезда чуть больше пяти лет. Жил в бедности, замкнуто. Что написал? Несколько статей, в том числе большую и очень теплую на смерть Горького. Перебивался сценариями, в частности написал сценарий для французского фильма «На дне» по Горькому.

Его друг А. М. Ремизов вспоминал: «Он приехал с запечатанными губами и запечатанным сердцем». Он ждал возвращения.

И с каждым годом все более понимал, что возвратиться не может.

Как-то незадолго до смерти они встретились с Ремизовым на рынке, где покупали картошку. Ремизов с горечью спросил: «Когда же вы заговорите своим голосом?» Замятин улыбнулся и ответил: «Будет».

В марте 1937 года Замятин умер.

Один из его знакомых вспоминает, что лестница в доме № 14 на улице Раффе, где жил Замятин, была такая вьющаяся и такая узкая, что гроб спускали в вертикальном положении. Гроб был простой, дощатый, и отвезли его на далекое кладбище в предместье Парижа, где хоронили «русскую бедноту». Было Замятину пятьдесят три года.

«Замятин даже в гробу, — продолжает парижский знакомый, — сохранил улыбку и стоя — не лежа, а стоя! — спустился с улыбкой по винтовой лестнице из своей бедной, заваленной книгами и рукописями квартиры на пути к бедному кладбищу».

С его смертью на много десятилетий из русской литературы ушла антиутопия. Возвратится она лишь в семидесятые годы в романах Стругацких.

Зато осталась и расцветала особая, советская социалистическая утопия тридцатых годов.



_{(Продолжение следует)}





ЭКСПЕРТИЗА ТЕМЫ

Антиутопий хватает, но возможен ли в современной фантастике жанр утопии?



Ольга ЕЛИСЕЕВА:

Когда Томас Мор писал свою знаменитую «Утопию», жизнь большинства его сограждан была настолько невыносима, что многие предпочли бы ей смерть. В таких условиях не мудрено было написать книгу об обществе, где у каждого есть кусок хлеба и крыша над головой.

Казалось бы, в современной России почва для создания утопий благодатна. Бедность, отсутствие надежд на будущее, незащищенность основной массы населения. Чем не Англия XVI в. — эпохи первоначального накопления капитала? Отчего не потешить сограждан рассказом о справедливом обществе? Вместо этого российские авторы все время сбиваются на антиутопию, живописуют ужасы тоталитарного «счастья». Не тянет нас на иллюзию благополучия. И вот что любопытно: иллюзии славы, силы, возрождения былого могущества России все еще востребованы, а вот рассказы о царстве справедливости — нет. А ведь были времена, когда Сен-Симоном и Оуэном в России зачитывались как ни в одном другом уголке мира. Что же произошло?

XX век подарил России и всему миру страшный опыт реально осуществленных утопий. Социальная утопия в СССР, национальная — в фашистской Германии, религиозная — в Иране. В течение семи десятилетий мы жили внутри утопии и сумели осознать ее как антиутопию. Из утопического пренебрежения к отдельной человеческой судьбе, к правам одного индивида вышло колоссальное горе многих людей. Постепенно внутрь нашего культурного кода было вплавлено понимание: цена за гипотетическое счастье всех столь велика, что перечеркивает любые достижения.

Наша культура, несмотря на серьезные сложности в сегодняшней России, все же культура очень зрелая и получила все полагающиеся европейской цивилизации «прививки». Мы просто «переросли» утопию и, сталкиваясь с описанием благополучного общества, грустно спрашиваем: «А за чей счет этот банкет?» Я полагаю, что всерьез создание утопии в современной России невозможно. Даже с таким новым направлением, как гендерная утопия, столь популярная у феминисток на Западе, наш читатель начал знакомство как бы «с изнанки» — с антиутопии Александра Громова «Тысяча и один день». Видимо, прививка против «золотого сна» оказалась слишком действенной.



Святослав ЛОГИНОВ:

Вот странный вопрос: «Почему сегодня не пишутся утопии?» — а их вообще когда-нибудь писали? По-моему — нет. Произведений, повествующих о всевозможных устройствах общества, во все времена было пруд пруди. Встречались среди них и те, в которых автор объявлял, что вот это — наилучшее. Беда в том, что эти так называемые утопии живописуют устройство государства, говорят от имени государства, а о людях думают в самую последнюю очередь. Не утопия подстраивается под человека, а человек должен в точности соответствовать требованиям утопии.

Если рассматривать утопию как общество, в котором читателю хотелось бы жить, то первым известным мне образцом будет, конечно же, Телемская обитель. Вот только несбыточность такой утопии заметна самому неискушенному глазу. Конечно, добрый Гаргантюа выделил для обителей лучшие земли и немало денег. При этом Рабле деликатно не уточняет, за чей счет обитатели Телема ведут сладкую жизнь: кто им прислуживает. Красивая жизнь для немногих никак не может считаться образцом для будущих поколений. Таким образом, в обществе, основанном на частной собственности, утопии либо нет вообще, либо она совершенно фантастична. В этом плане примечателен чудесный рассказ «Искусники с планеты Ксанду» Т. Старджона. Вот уж где мы видим утопию! Вот только существует она благодаря очень фантастическим поясам, которые помогают жителям с легкостью справляться с любой проблемой. И даже гостей перевоспитывают с помощью BQe того же чудесного ремня. Ремень, как орудие воспитания, вообще характерен для того, что называют утопией. Даже в «Полдне» Стругацких дети воспитываются в строгости и в отрыве от родительской ласки. Что уж там говорить о холодноватой утопии Ефремова. Такова жесткая, ригористическая утопия социалистического толка.

И все-таки в годы раннего застоя у нас были книги, которые подавляющим большинством читателей воспринимались как книги о счастливом будущем. А на Западе существовала технологическая утопия азимовского толка. В настоящее время оба эти направления стали неинтересны. Что толку писать о том, что, вот, наизобретаем мы умных роботов и станут они нас холить и лелеять? Технологический прогресс, на который возлагалось столько надежд, дал очень многое, но породил и массу проблем. Точно так же брежневские времена остудили энтузиазм, вызванный хрущевской оттепелью. После 1968 года коммунистические утопии если и писались, то лишь по инерции и были слабыми подражаниями ранним повестям Стругацких.

Утопия — настоящая, в которой хочется жить — непременно должна отвечать каким-то, пусть невысказанным, желаниям читателя, его мечтам и светлым идеалам. К несчастью, два последних бурных десятилетия нашей истории нанесли им изрядный урон. Сегодня большинство населения мечтает о тишине, покое, отдыхе и благополучии. А тишина и покой — не тема для фантастического произведения. Вторжение в жизнь фантастического элемента сходу уничтожает и тишину, и покой. Будущее требует, чтобы его делали — какой тут отдых?.. Впрочем, попытаться можно, и тогда у нас появится еще один вид социальной утопии — «роман усталости», — и наши энергичные потомки будут с удивлением перелистывать эти книги, будучи не в силах понять, для кого и зачем они написаны.



Валентин ШАХОВ:

Берусь утверждать, что утопия не только не исчезла с литературной сцены — она медленно, но верно становится одним из самых популярных жанров НФ.

Правда, происходит это в западной фантастике, а точнее, в ее англо-американской ипостаси. Открыв для себя возможности Сети, писатели, не скупясь, забросали человека будущего самыми разнообразными подарками. Если киберпанк еще сомневался в величии техноцивилизации, то новейшие авторы по большей части увлечены ее благами. С каждым годом «сетевой» мир становится все утопичнее, с легкостью исцеляя застарелые болячки человечества: войны, телесные страдания, загрязнение окружающей среды, нищету, национальные и религиозные конфликты. Теперь он готов исполнить вековечную мечту — дать каждому личное бессмертие.

Литературные догматики могут возразить, что с формальной точки зрения подобные произведения утопиями не являются, поскольку, во-первых, в них ослаблена социально-политическая составляющая (основной «кит» классических образцов жанра), а во-вторых, отсутствует авторская (положительная) оценка описываемой модели. Но ведь разнообразие социальных схем, приоритет личных свобод, видимое снижение роли «управленцев», явленные в подобных произведениях, сами по себе свидетельствуют о достаточной устойчивости общества и, главное, в умах читателей служат его косвенной оценкой. Причем, оценкой положительной, ибо любители фантастики являются наиболее интеллектуально свободной частью читательской аудитории.

У нас освоение «сетевого» мира пока только начинается. Мы пока еще грустим и задаем этому миру вопросы, на которые он не способен ответить, поскольку ответы должен находить сам творец.

Но вот это уже, конечно, утопия…

МЕЖ ДВУХ МИРОВ

Майский вопрос на сайте «Русская фантастика» журнал «Если» сформулировал следующим образом: какие направления и темы НФ, связанные с развитием компьютерных технологий, вам кажутся наиболее перспективными? Как и в прошлый раз, в качестве эксперта мы предложили выступить не критику, а человеку, чьи профессия и увлечение непосредственно связаны с компьютерными технологиями — главному редактору сервера «Русская фантастика».



Результаты голосования: виртуальная реальность — 27 %;

проблемы искусственного интеллекта — 22 %;

киберпанк — 18 %;

взаимоотношения человека и машины — 17 %;

новеллизации компьютерных игр — 8 %;

эта область НФ меня не интересует — 5 %.

На 26 мая в голосовании приняли участие 375 респондентов.



Результаты опроса весьма интересны. Обратите внимание: два первых места заняли новейшая тема НФ (виртуальная реальность) и классическая тема фантастики — проблемы ИИ.

Мне, кандидату физико-математических наук и научному сотруднику ВМиК (вычислительная математика) МГУ, всегда любопытно слышать и читать высказывания интересующихся на тему искусственного интеллекта. Конечно, нейронные сети и генетические алгоритмы существуют и даже благополучно функционируют, однако до описанного в фантастических романах искусственного разума еще ох, как далеко. Даже если этот разум на уровне домашних киберов.

Да-да, я знаю, какие игрушки делает компания «Sony». А вам, думаю, будет небезынтересно узнать, что на базе Института механики МГУ уже два года подряд проводится молодежная конференция «Мобильные роботы», в программе которой есть и такая занятная вещь, как виртуальный футбол. Сотрудники поставили перед собой «простую» цель: на чемпионате мира в 2050 году команда роботов должна победить команду людей-футболистов. Но уже сегодня вы запросто можете посмотреть на забавные попытки роботов сориентироваться после столкновения на поле. Поднимите материалы о роботехнике сорокалетней давности и оцените прогресс. Не таким уж и стремительным оказался его «паровоз».

Почему же фантасты (и читатели) по-прежнему проявляют большой интерес к теме искусственного интеллекта? Мне кажется, это вполне закономерно. Ведь НФ, как и вся остальная литература, в первую голову исследует человека. Поэтому и поднимаемые фантастами проблемы интеллекта искусственного все равно преломляются в призме проблем человеческих (в том числе, и человеческого интеллекта).

И пускай роботы еще многие годы останутся для нас всего лишь игрушками, читать про них все равно будет интересно. То же касается взаимоотношений человека и машины. Что и подтверждают результаты этого опроса.

Гораздо любопытнее то, что абсолютный лидер опроса — виртуальная реальность — набрал всего 27 % голосов. И это при том, что сегодня многие молодые люди проводят в ВР даже больше времени, чем в «реале». Для них не особенно важны «географические координаты» путешествия — будь то командная игрушка или чат. Главное, что ТАМ можно общаться, ТАМ есть свои цели, есть свои средства. И ТАМ можно просто жить. Но не слишком значительный (на мой взгляд) интерес к этой теме имеет свои причины. Во-первых, фантасты серьезно отстают в описании реально существующих проблем виртуальных миров. Большинство нынешних НФ-произведений, эксплуатирующих тему виртуальности, отлично читались бы где-нибудь в середине 1980-х. Сегодня — они бесконечно устарели. Сразу же по выходе в свет.

К тому же фантасты новой России — примите уж удар, — как правило, чудовищно слабо подкованы технически.

И наконец, главное: нашим популярным фантастам реальный мир как объект для художественного исследования все еще интереснее виртуального. Да и в жизни они предпочитают потратить свободное время на РЕАЛЬНЫЕ встречи с читателями, РЕАЛЬНЫЙ отдых где-нибудь на Кипре, РЕАЛЬНУЮ работу, РЕАЛЬНЫЕ посиделки с РЕАЛЬНЫМИ друзьями.

А среди постоянных, «коренных» обитателей виртуальности все еще на редкость мало тех, кто владеет писательским мастерством.

Временное это явление или постоянное? Увидим.

По правде говоря, для меня не явилось откровением то, что большинство респондентов «недооценили» киберпанк — лишь 18 % голосов, третье место. Да, в российской фантастике в начале — середине 90-х был период увлечения «модной штучкой» с Запада — как раз тогда, когда там направление уже угасало. Да и «роман»-то получился кратковременным, мимолетным. Ну, не прижился природно американский жанр киберпанка на российской почве. Не только в литературе, но и в читательском восприятии (прослойка фанатов движения у нас весьма узкая).

И уж совсем предсказуемым оказалось «выпадание из обоймы» новеллизаций компьютерных игр. Ну, скучно это, согласитесь! В игры интересно играть, а не читать их пересказ.




Дмитрий ВАТОЛИН




Курсор

Проникновение

отечественной литературной фантастики в кинематограф идет полным ходом. Компания «Централ Партнершип» приобрела у издательства «Азбука» права на экранизацию четырех книг Марии Семёновой о Волкодаве (четвертая выйдет в сентябре). По заверениям представителей компании, в отечественной практике еще не было кинопроектов такого масштаба. Экранизация одной из самых популярных российских фэнтези-саг будет отвечать всем западным стандартам: высокий бюджет, компьютерные эффекты и прочее. Первая картина появится на экранах в 2005 году, впоследствии предполагаются съемки телесериала и выпуск нескольких сиквелов.



Премия Артура Кларка

вручалась 17 мая в Лондоне, в Музее науки. Лучшим британским произведением прошлого года объявлен роман ветерана жанра Кристофера Приста «Разделение», написанный в ключе альтернативной истории и повествующий, каким стал бы современный мир, если бы Германия и Британия в 1941 году подписали мирное соглашение и прекратили войну.



Перенесены сроки

«Аэлиты». Как всегда, конвент пройдет в Екатеринбурге, но с 31 июля по 3 августа. На фестивале ожидается присутствие известного западного фантаста; возможно, это будет Гарри Гаррисон или Роберт Шекли.



Исполнилось 20 лет

московскому КЛФ «Три парсека». Клуб основан в 1983 году при МВТУ им. Баумана. Многие бывшие участники клуба сейчас профессионально трудятся на ниве фантастики — среди них есть писатели, издатели, журналисты, критики, которые и встретились на торжественном вечере, посвященном юбилейной дате.



Новая трилогия

о мирах Эмбера появится на американских книжных прилавках. Ее автор — Грегори Бетанкурт. Первая книга «Рассвет Эмбера» уже вышла в свет. Трилогия станет приквелом к десятитомной саге покойного Роджера Желязны и расскажет, откуда же, по мнению Бетанкурта, возникли Эмбер и Двор Хаоса. В первой части солдат по имени Обер из нашего мира неожиданно попадает в Дом Дворкина.



Оригинальное решение

предложил режиссеру «Ночного Дозора» Сергей Лукьяненко. В одном из эпизодов фильма в качестве массовки будут задействованы ведущие московские фантасты, критики и журналисты. В сцене обучения основам практической магии недавно инициированных Светлых за партами будут сидеть писатели Александр Громов, Олег Дивов, Леонид Каганов, Эдуард Геворкян, Владимир Васильев, Леонид Кудрявцев и другие, наблюдая за действиями мага-двоечника, роль которого сыграет сам автор книги и сценария.



Алиса Селезнёва,

самый популярный в России персонаж детской фантастики, появилась на американском книжном рынке. Сборник повестей Кира Булычёва «Девочка с Земли» («Девочка, с которой ничего не случится», «Путешествие Алисы», «День рождения Алисы» и «Остров ржавого лейтенанта») вышел в США в переводе Джона Костелло и с оригинальными иллюстрациями Евгения Мигунова. Журнал «Analog», сообщивший своим читателям об этом событии, почему-то предостерег автора: мол, Гарри Поттером его Алисе не стать. Кстати, сейчас готовится к изданию за океаном книжка Гуслярских историй Булычёва, но от чего на этот раз будут предостерегать писателя, пока неизвестно.



Грядут экранизации

классических фантастических произведений. В Ванкувере начались съемки фильма по рассказу Филипа Дика «Гонорар». Историю инженера-электрика, неожиданно обнаружившего, что из его памяти стерты два года жизни, и пытающегося выяснить истину, поведает кинозрителям знаменитый экс-гонконгский режиссер Джон By («Трудная мишень», «Без лица»). Главную роль сыграет Бен Аффлек.

Другой известный режиссер Даррен Аронофски («Пи») собирается взяться за весьма сложный проект — киноверсию романа Курта Воннегута «Колыбель для кошки». А компания «Capitol Films» готовит экранизацию классической детской фэнтези Эдит Несбит «Пятеро детей и Чудище» (1902), рассказывающей историю пятерых ребят и их дяди (его сыграет Кеннет Бранна), неожиданно выкопавших восьмитысячелетнее чудовище (его озвучит Эдди Иззард), которое стало исполнять их желания — по одному в день.



Очередной «ФорКон»,

конвент российского фэн-клуба Лоис Макмастер Буджолд, собравший около 80 участников из городов России и Украины, состоялся 18–20 апреля под Москвой. В рамках «ФорКона» прошла павильонная ролевая игра «Год взятия Комарры», была представлена первая рок-опера по саге о Форкосиганах — «Легенда о принце», организованы семинар с дискуссиями об «имперской идее» в книгах Лоис и обсуждение последних вышедших в свет романов писательницы. Завершили конвент костюмированный бал, стрелковые соревнования и традиционная форская ярмарка.



Ажиотаж

вокруг пятой книги Джоан Роулинг о Гарри Поттере подогрело известие об аресте водителя автокара одной из типографий в восточной Англии. Рабочий пытался продать оттиски трех глав книги «Гарри Поттер и Орден Феникса» за сорок тысяч долларов. Сорокачетырехлетний Дональд Парфит был арестован и признан виновным в краже. Вместе с ним взяты под стражу трое подростков-поттероманов, взалкавших приобрести главы любимого сериала раньше всех. Им предъявлено обвинение в скупке краденого.



Поток сиквелов

приобретает признаки лавины. Не успела выйти на экраны третья часть «Терминатора», как прошел слух, что компания «Warner Brothers» уже начинает разработку четвертого фильма. А сценарист и продюсер «Дня Независимости» Дин Делвин пишет совместно с режиссером Роландом Эммерихом сценарий продолжения этого крупнобюджетного блокбастера. Делвин считает, что если сценарий получится достойным, то ему удастся вернуть в картину всех ведущих актеров первого фильма — Уилла Смита, Билла Пулмана и Джеффа Голдблюма. Джеймс Камерон, создатель одного из самых успешных сиквелов в истории кино — ленты «Чужие» (1986), вознамерился сделать римейк оригинала— классической ленты Ридли Скотта «Чужой» (1979), но на совершенно новом техническом уровне.




Агентство F-пpecc




PERSONALIA

КАПЛАН Виталий Маркович

Коренной москвич Виталий Каплан родился в 1966 году. После окончания Московского государственного педагогического института им. В. И. Ленина (ныне — МПГУ) преподавал математику в школе. В настоящее время работает начальником компьютерного отдела в Государственном центральном театральном музее им. А. А. Бахрушина, с 1995 года руководит подростковой литературной студией «Кот в мешке».

Дебют Каплана-фантаста состоялся в 1997 году, когда его рассказ «В два хода», присланный в «Если», завоевал первое место в конкурсе «Альтернативная реальность» и был опубликован на страницах журнала. В 2001 году увидела свет первая авторская книга фантастики — «Корпус», получившая на ЕВРО-КОН Е-2002 поощрительный приз за лучший дебют. В 2003 году вышла вторая книга писателя — философско-фантастический роман «Круги в пустоте», высоко оцененный критиками и читателями.

В. Каплан и сам активно выступает в качестве литературного критика, его рецензии и статьи, посвященные современной российской НФ и фэнтези, регулярно публикуются на страницах журналов «Если», «Новый мир» и других изданий. Является членом межрегиональной группы «Лоцман», которая занимается исследованием творчества В. П. Крапивина.



ЛЕРНЕР Эдвард

(LERNER, Edward М.)

Эдвард Лернер родился в 1949 году в Чикаго. До того, как начать писать научную фантастику, Лернер закончил университет с дипломом физика и специалиста по компьютерам, работал по специальности в знаменитых компаниях «Bell Laboratories» и «Honeywell» — в частности, принимал участие в американских космических программах.

В 1991 году писатель дебютировал в научной фантастике рассказом «Что за чудо природы — человек». В том же году выпустил роман «Зонд». С тех пор Лернер опубликовал еще один роман в межавторской серии «Вероятность: ноль» и около десятка рассказов, связанных, в основном, с компьютерными технологиями и построенных по принципу детектива.



МАКБРАЙД Салли

(MCBRIDE, Sally)

Канадская писательница и редактор Салли Макбрайд родилась в 1951 году в провинции Онтарио. Первый рассказ — «Танец на забытом берегу» (1988) — написала в соавторстве с Аланом Дином Фостером. С тех пор Макбрайд опубликовала более десятка рассказов и повестей, одна из которых, «Хрупкость орхидей» (1994), была признана лучшей научно-фантастической канадской повестью года и принесла автору высшую национальную премию в жанре — «Аврора». Повесть была номинирована на премии «Хьюго» и «Небьюла».

В настоящее время Макбрайд живет в Торонто вместе с мужем Дэйлом Спроулем (в соавторстве с которым написала несколько произведений) и работает над первым романом.



МАКЛАУД Иэн

(MacLEOD, Ian R.)

Английский писатель Иэн Маклауд родился в 1956 году в городе Солли-халле под Бирмингемом и закончил колледж с дипломом юриста. Сменил немало работ и в конце концов остановился на преподавании английского языка и литературы в колледже.

В фантастике Маклауд дебютировал в 1989 году рассказом «Сквозь». В последующие годы опубликовал более 30 рассказов и повестей в различных субжанрах: от «твердой» НФ до альтернативной истории и фэнтези. Выпустил два романа — «Великое колесо» (1997) и «Световые века» (2003). Короткая повесть «Летние острова» (1998) и рассказ «Шоп-девочка» (1999) принесли автору по Всемирной премии фэнтези, другие произведения номинировались на премии «Хьюго» и «Небьюла».



ПИЩЕНКО Виталий Иванович

Писатель-фантаст и редактор Виталий Пищенко родился в Новосибирске в 1952 году, но большую часть жизни провел в Тирасполе. После окончания Новосибирского сельскохозяйственного института и аспирантуры работал ответственным секретарем журнала «Сибирские огни», преподавал в вузах. В 1989–1996 годах возглавлял Всесоюзное творческое объединение молодых писателей-фантастов (ВТО МПФ) при издательстве «Молодая гвардия», давшее путевку в жизнь многим ныне известным фантастам. В настоящее время — главный редактор отдела фантастики московского издательства «Вече». Член СП России, Приднестровья и Крыма, член-корреспондент Академии изучения проблем национальной безопасности. С 2001 года живет в Москве.

Как писатель-фантаст В. Пищенко дебютировал в 1981 году рассказом «Равные возможности». Фантастические произведения его объединены в авторских сборниках «НЛО из Грачевки» (1988; в соавторстве с Михаилом Шабалиным), «Баллада о встречном ветре» (1989), «Разлом времени» (2002). Кроме того, выпустил несколько книг очерков и детских сказок.

В. Пищенко лауреат литературной премии им. Константина Симонова, Государственной премии Приднестровской Молдавской Республики в области литературы и других.



ПЛАНТ Брайан Ричард

(PLANTE, Brian Richard)

Американский писатель Брайан Ричард Плант родился в 1956 году в Стейтен-Айленде (штат Нью-Йорк). Родители его были цирковыми артистами. В юном возрасте он сбежал из дома и перепробовал множество занятий: работал на ферме, преподавал русскую литературу, выступал музыкантом, запатентовал ряд изобретений. Впервые имя Планта в фантастике появилось в 1993 году над рассказом «Выключено-включено». За десять лет Плант опубликовал около тридцати рассказов в ведущих американских журналах и антологиях.



САМУСЬ Юрий Николаевич

Юрий Самусь родился в 1963 году в Одессе. Окончил Одесское мореходное училище и Приднестровский Государственный университет им. Т. Г. Шевченко. В жанре дебютировал в 1990 году рассказом «Друзья», опубликованным в местной газете. С тех пор рассказы молодого фантаста публиковались в периодической печати России и Приднестровья, в коллективных сборниках ВТО МПФ. В 2002 году Ю. Самусь попробовал себя в роли журналиста, выпустив журнал фантастики «Млечный путь».

Ю. Самусь — член Союзов писателей России и Приднестровья. Живет в г. Бендеры (Приднестровье).



ТЮРИН Александр Владимирович

Александр Тюрин родился в 1962 году в Одессе. В 1967 году вместе с ро-дителями переехал в Ленинград. Здесь он получил профессию моряка и приобщился к фантастике. Первые опыты в жанре относятся к 1984 году, позже А. Тюрин стал участником Семинара Б. Н. Стругацкого, а в 1988 году в журнале «Костер» состоялась первая публикация — повесть для подростков «Клетка для буйных» в соавторстве с Александром Щёголевым, которую критики тут же окрестили «русским киберпанком». Дебютная книга с тем же названием получила в 1992 году премию «Старт». С тех пор из-под пера «самого последовательного киберпанка российской НФ» вышло 10 книг, среди которых — «Каменный век» (1992), «Сеть» (1993, в соавторстве с Александром Щёголевым), «Падение с Земли» (1995), «Волшебная лампа генсека» (1995), «Фюрер Нижнего Мира» (1996), «Топор гуманиста» (2003).

А. Тюрин — член Союза писателей с 1994 года. В настоящее время вместе с женой и двумя детьми живет в Кёльне, где работает программистом, не расставаясь, однако, с российской фантастикой.




Подготовили Михаил АНДРЕЕВ и Юрий КОРОТКОВ