Факсимиле листов из старинных рукописных книг. Рамы из спиральных и плетеных узоров, внутри — пучеглазые люди с книгами в руках. На одном из листов было нарисовано Распятие.
Подписей под иллюстрациями не было. Только номера.
— Здесь, на кресте — Иисус Христос, основатель одной из земных религий. Остальных не знаю.
— Кто это рисовал? Люди?
— Разумеется!
— Вот как, — если не интонация (эмулятор по-прежнему однообразно рявкал), то сама структура фразы была новой. Я бы сказал — ревнивой.
Лена потянула Морозова дальше, щебеча:
— Откуда эти листы? Отсюда? — спросила Ресту-Влайя, указывая на книгу, лежащую на полу особняком от других.
— Ух! Я и не знала, что тут так здорово! Так всего хочется!
— Кажется, да.
— Платить нечем, — хмуро сказал Игорь.
— Не важно. Найдем сына твоего, обживемся и вернемся сюда… Ох!
Она подняла толстый вишнево-красный том, открыла его, полистала.
Она чуть изменилась в лице и кивнула вперед.
— Он написан не на Языке.
Там, над головами людей, виднелась большая вывеска, сделанная из куска вздувшейся фанеры. На ней была нарисована свиная голова и красовалась крупная надпись: «Мясо».
Я пригляделся к обложке. Книга называлась «Hiberno-Saxon Art of Book Illumination»
[2]. Английская, стало быть. А что такое «гиберно-саксон»? Бог весть...
— Ходовой товар, наверное. — Игорь протиснулся поближе. Лена заметно напряглась, но нехотя пошла следом.
— Да, эту книгу издали не меньше пятисот лет назад. По нашим меркам, она достаточно ценная. Но, конечно, не такая ценная, как те уникальные рукописи, страницы из которых в ней воспроизведены.
Прилавком тут служил широкий стол. За ним возвышался огромный мясницкий пень. И было много мяса. Большие красные ломти лежали на столе-прилавке и на клеенке возле пня. Толстый мужик лениво помахивал веточкой, отгоняя мух.
— Не поняла. Изображения вашего религиозного лидера — они не создавались специально для этой книги?
Рядом топтались покупатели, крутилась пара мальчишек. Но никто не покупал. Сердитая тетка придирчиво рассматривала кость с небольшим куском мяса. В руки не брала, только смотрела.
— Разумеется, нет. Та книга, которую ты держишь, отпечатана в типографии. В количестве нескольких тысяч экземпляров. А иллюстрации, которые помещены на ее страницах, были созданы давным-давно в одном экземпляре. Им, наверное, две тысячи земных лет. Тогда на Земле не было типографий. Книги писали вручную. И снабжали картинками — тоже нарисованными вручную. Каждая такая книга уникальна.
Позади мясника, за пнем, стоял большой шатер.
— Эти рукописные книги сохранились?
Внезапно оттуда раздалось громкое, пронзительное блеяние. Лена взяла Игоря под руку и потянула прочь.
— Пойдем, а то тут язву желудка заработать можно.
— Большинство погибло. Но некоторые сохранились, конечно. Иначе что было бы изучать нашим ученым и тиражировать нашим типографиям пятьсот лет назад?
— Пойдем.
— А сейчас вы этим не занимаетесь?
Они уже развернулись, но тут их окликнули:
— Как тебе сказать... Есть чудаки, которые занимаются. Их, наверное, человек сто на все Сверхчеловечество.
— Лена!
Морозов обернулся, мельком отметив растерянное лицо Лены.
— Вы больше не рисуете так? — она показала мне книжный разворот, где слева был расположен текст, а справа — прямоугольник без текста, заполненный разноцветным головоломным узором. Я сравнил его с декоративным обрамлением поэмы, которую показывала мне Ресту-Влайя, и не без злорадства пришел к выводу, что безвестный земной мастер накручивал завитки, по меньшей мере, не хуже.
К ним шел высокий, бородатый, черноволосый мужик с кудрями, подвязанными веревкой. За ним, лениво раздвигая толпу, плелись еще пятеро. На поясе у бородатого болтался знакомый тесак.
Я заинтересовался иллюстрацией. Нашел в книге ссылку. Английский похож на Язык, поэтому худо-бедно мне удалось прочесть:
— Костя? — Лена бросила предостерегающий взгляд на Игоря.
— Лена, ты чего здесь? Опасно же. — Костя широко улыбнулся. Зубы у него были белые, большие, крепкие.
«Ковровая страница из Личфилдского Евангелия. Середина восьмого века. Раньше книга хранилась в Личфилдском соборе, теперь — в Британском Музее».
— Костя…
— Искандер, ты не ответил. У вас есть люди, которые умеют так рисовать?
— Я, как увидел, не поверил. Мы как раз домой собираемся. Всё, что нужно взяли. Нормально.
— Не уверен. По-моему, этому сейчас нигде не учат. Ты видела барельеф на башне нашего посольства?
Он попытался ее обнять, но она отстранилась.
— Уродство.
— Костя…
— Кажется, в последние века только это и считается красивым. Этому — учат. Другому — вряд ли.
— Ты чего?
— У вас звездолеты красивые, — неожиданно признала Ресту-Влайя. — А постройки никуда не годятся.
Игорь решил, что теперь самое время вмешаться. Демонстративно взял Лену за руку.
— Не буду спорить.
— Пойдем?
— Так, искусство у вас все-таки раньше было. А несколько веков назад закончилось. Остались только звездолеты и башни с барельефами. Я правильно понимаю?
— Да, сейчас… — Лена засопела и опустила глаза.
Она была не на все сто процентов права. Но на девяносто девять — точно. Один процент не стоил спора.
— Не вкурил, — сказал Костя тем тоном, который обычно предвещает драку.
— Правильно. Искусство умерло, осталась одна только история искусства.
— Понимаешь, Костя… — вздохнула Лена. — Ухожу я. Прости.
— А как так могло случиться?
На лице Кости промелькнула беспомощная улыбка. Он обернулся к своим товарищам, потом вновь посмотрел на Лену. Перевел взгляд на Игоря. Обратно на Лену.
— Никогда над этим не задумывался.
— Ухожу, — повторила она. — Так надо. Ты хороший. Но не мой.
— Кажется, я знаю! — обрадовалась Ресту-Влайя, не размышляя ни секунды. — Ваши органы общественного контроля ужесточили правила для тех, кто хотел заниматься искусством. И ваш аналог Испытата стало получить практически невозможно! Мы тоже полтора столетия назад сталкивались с этой проблемой. На испытаниях погибали каждые три из четырех соискателей. Если бы Единое Управление Пространства не упростило процедуру...
— А он, значит, твой, — глухо не то спросил, не то сказал Костя.
— Постой, постой. Ты остроумна, но не угадала. Тебе, наверное, будет это странно слышать, но любым искусством у нас может заниматься кто угодно. Для этого не требуется особых удостоверений.
Лена посмотрела ему в глаза.
— Не может быть!
— Значит.
— Уж поверь.
— И давно?
— Но ведь вашим воинам, например, удостоверения требуются?
— Давно. Задолго до… до того, как все случилось.
— Обязательно. И инженерам. И пилотам. И много кому еще. Но писатели, поэты и художники у нас почти никогда не проходили официальных испытаний. Была эпоха, когда в некоторых странах существовали учебные заведения, которые после очень легких по вашим меркам испытаний выдавали удостоверения писателей или художников. Но мне неизвестно, чтобы это принесло заметные результаты. Наоборот, в ту эпоху и начался закат искусств.
Костя вновь просверлил Игоря взглядом. Морозов выдержал.
— Пойдем, — напряженно сказала Лена и потянула Игоря за собой.
— Выходит, дело не в строгости законов, а в избыточном попустительстве лентяям и проходимцам?
Морозов кивнул и двинулся за ней.
— Может быть.
Но, как только он отвернулся, за спиной раздался крик, и что-то тяжелое обрушилось ему на спину. От неожиданности Игорь упал на четвереньки и тут же получил удар по почкам. Хороший такой, крепкий! Морозов охнул и кувыркнулся боком. Люди с криками расступились.
— И все-таки — дело не только в попустительстве. Если бы у нас отменили закон об Испытате, стихосложением занялись бы сотни и тысячи самовлюбленных болванов. Но это не отменило бы моего выбора. Я все равно занималась бы каллиграфией, преумножала прекрасное и прославляла свой род. И десятки других одаренных тойлангов тоже. Лжетворчество болванов было бы посрамлено. Им пришлось бы от стыда съесть красного носача и подохнуть!
Когда Игорь поднял голову, Костя уже несся на него с яростным, раскрасневшимся лицом. Встать Морозов не успевал. Все, что ему удалось, это выставить ногу…
— Я думаю, ты слишком хорошего мнения о болванах, — деликатно возразил я. — Может, у вас они такие сознательные и стыдливые, но у нас ими набиты все новостные каналы, рекламные агентства и дизайнерские фирмы. Увы, никто из них не ест красных носачей и тем более не спешит подохнуть.
Удачно!
Мою иронию она не оценила.
Костя споткнулся, крякнул и рухнул на Игоря сверху. Однако не растерялся: с ходу стал не глядя вбивать кулаки тому в бока. Морозов сжался, подтянул руки к груди и несколько раз сильно ткнул обидчика в челюсть. Особого успеха, впрочем, это не принесло.
— Это не важно — пусть живут, если им честь не дорога. Но я все равно не понимаю, почему ваше... как это... Сверх-че-ло-ве-чес-тво... умудряется жить. Ты позволишь — я немного подумаю?
— А ну! — рявкнул кто-то над ухом, и Костя слетел с Игоря.
— Сделай одолжение.
Тут же крепкие руки подхватили Морозова, встряхнули и завернули локти к лопаткам. Изогнувшись, Игорь расслышал, как всхлипывает Лена.
Ресту-Влайя погрузилась в медитативное похрюкиванье.
— Я тебя найду! Найду! — надрывался Костя.
Я, за неимением лучшего, листал «Hiberno-Saxon Art of Book Illumination».
Игорь встряхнул головой, осмотрелся. Ситуация на рынке сложилась непростая. Местная охрана — с ножами и дубинками — окружила место стычки. Четверо держали зачинщиков драки, а остальные сдерживали Костину команду. Те что-то кричали и угрожающе размахивали тесаками. Хозяева рынка пока за ножи не хватались.
Седьмой век... Восьмой... Десятый...
Перед Игорем встал здоровый бугай, на поясе у которого, судя по истертой рукояти, болталась настоящая антикварная шашка.
«Книга Катах»... «Келлская Книга»... «Псалтырь Этельстана»...
— Ну? — спросил бугай. — Что не поделили?
Тринадцатый век...
— Михей! Михей, ты меня знаешь! — крикнул Костя. — Ты меня знаешь, Михей! Он мою бабу увел!
«Book of Deer»... Что такое Deer? В Языке я не нашел аналогий.
— Да? — Бугай Михей насмешливо посмотрел в сторону Кости. — Это которую?
Странные, чужие, порою кажущиеся неуверенными, но при ближайшем рассмотрении гипнотически чарующие линии, волшебная цветовая гамма...
— Он не увел, — вмешалась Лена, прорываясь через оцепление. — Я сама ушла. Я право имею.
Мне стало вдруг неловко, что в качестве тряпочки для пыли я использовал страницы из этого фолианта — они не заслуживали подобного обращения. Уж лучше бы употребил рукав своего парадного кителя!
— Да? — Михей перевел взгляд на Игоря. — Она сама ушла?
— Я все обдумала, — сказала Ресту-Влайя. — Послушай историю.
Морозов кивнул.
— Слушаю.
— Ну и дура, — фыркнул бугай. Было видно, что незнакомец- Игорь ему нравился меньше, чем охотник-Костя. — Дура, но в своем праве. Слышал, Костян?
Костя только зубами заскрежетал.
— Раньше мы считали, что у вас вообще нет искусств, одни лишь технологии. Все наши трофеи свидетельствовали об этом. Разговоры с немногими пленными землянами тоже подводили к мысли, что ваша цивилизация украшает только упаковки для продуктов питания. Самые прозорливые из нас понимали, что видимая картина — ложная. Они учили, что где-то в недрах вашей цивилизации существуют тайные общества посвященных, для которых поэзия, живопись и каллиграфия составляют высший смысл жизни. Ведь сказано: «Бесперая рыба не летает». А каллиграфы клана Кнудше давно открыли, что четвертое орнаментальное преобразование этой премудрости дает «Цивилизация мертва без культуры»...
— Я его прибью!
— Имеешь право, — согласился Михей. — Но не на моей земле. Понятно? Тут без драк. Разборки чинить не позволю никому. Уж тем более из-за баб.
Тут Ресту-Влайя полезла в дебри профессиональной терминологии, и я не могу ручаться, что понимал ее лучше, чем положено бригадному генералу.
Он смерил взглядом Лену.
— Тощая какая-то. И чего вы из-за нее сцепились?
Ни Игорь, ни Костя не ответили.
— В общем, так, — решил бугай. — Девку с ее хахалем отпускаем сейчас. Костю с его братками — через час. Если узнаю, что вы на моей территории беспредел устроили, не обессудь, Костян. У нас закон. Ну, а все остальное, ты знаешь… Как всегда.
И он подмигнул охотнику. Тот нехорошо оскалился.
— Без обид? — спросил Михей и, не дождавшись ответа, махнул рукой. — Отпускайте молодых. Советую поторопиться.
Его люди плотным кольцом окружили дернувшихся было охотников Кости.
— Ну-ну, ребята, не шалим. — Михей приложил ладони к губам рупором и оглушительно крикнул: — Всё в порядке! Все возвращаются к своим делам!
И, отвернувшись, пошел куда-то в сторону мясной палатки.
Лена подбежала к Игорю. Шмыгая носом, утерла ему лицо. Морозов поморщился и с удивлением посмотрел на следы крови. Это когда же Костя успел ему по физиономии-то насовать?
— Ладно. — Игорь крепко взял Лену за руку. — Пойдем. Не больно уже.
Но она не унималась. Повисла на шее Морозова и расплакалась.
— Ну, ты чего? — Игорь погладил ее по вздрагивающей спине. — Ну всё уже, идти надо.
— Я… боялась… — всхлипывая, выдавила Лена. — Что он… тебя убьет.
— Не убил же. Все нормально. — Игорь потащил ее с рынка. — Пойдем.
— Прости меня… это я, дура… тебя сюда привела…
— Да ладно, всё уже… Зато на людей посмотрели. Пойдем.
Они убрались с территории полицейского опорного пункта, вернулись на проспект. Раньше, в советские годы, эта улица, прямая как стрела, называлась бульваром Карла Маркса. Потом, когда вошла в моду манера переименовывать все и вся, стала именоваться улицей Сыле. Как ее называли нынешние местные жители, Игорь не знал. Скорее всего — никак. Не до названий теперь, живым бы в этом сошедшем с ума Таллинне остаться.
Лена довольно быстро пришла в себя. Вытерла слезы, поправила волосы и взяла такой темп, что Игорь теперь едва поспевал за ней.
— Лен, ну куда ты так понеслась?
— Ты что, не слышал? Костя тебя порежет, и меня заодно.
— Да ладно тебе, все-таки взрослый мужик. Должен понимать.
— Кто взрослый? Костя? — Лена фыркнула совсем по-кошачьи. — Псих он. Ты что, не понял, зачем Михей нас раньше выпустил? Боже, какая я дура! На кой ляд потащилась на этот рынок долбаный… Дура!
— А чего выпустил? Все ведь правильно сделал.
— Да это все для того, чтобы Костя нас прирезал не на территории Михея, а где-нибудь в сторонке. Чтоб Михей чистеньким из ситуации вышел. — Она помолчала. Потом добавила тихонько: — Разделают нас на мясной ряд, а потом на тот же рынок и притащат.
— Ты чего городишь? — Игорь сморщился. — Этот твой хахаль, конечно, козел, но не монстр же.
Лена остановилась и обернулась к Игорю. Ее лицо горело, она то и дело нервно прикладывала ладони к щекам.
— Ты что, не понимаешь? Ты совсем-совсем ничего не понимаешь? Ты дурак? Все еще думаешь, в сказку попал?
— Ну, если в сказку, то в страшноватую, — попытался пошутить Игорь.
— ...Сказано: «Голова — на шее, воздушный крокодил — на привязи», что каллиграфически может быть разрешено как «Искусство — душа культуры». Сопряжение премудростей показывает: разумная раса без искусства либо вымрет, либо превратится в неразумную. Вы разумны и впечатления вымирающих не производите. Это все потому, что вы спрятали свою душу очень далеко. Большинство из вас о ней даже не подозревает, но душа у вашей культуры есть, она существует.
Лена даже не улыбнулась.
Ресту-Влайя наклонилась вперед и положила ладонь на раскрытую книгу.
— Нет, ты дурак! Идешь, как по бульвару. Ты не понимаешь, что ли? Мы дичь для них! Добыча, мясо! Очнись, Игорёша! Они нас убьют, убьют и на рынок продадут. В ту самую лавку, на мясо…
— Вот ваша душа.
— Видишь, не все у нас так плохо, — сказал я не без гордости за Сверхчеловечество.
У Игоря неприятно заворочалось в груди, к горлу подступил комок. Он все отгонял от себя мысли, все зашторивался, все брезговал, но, видимо, пришла пора взглянуть правде в глаза.
— Все у вас было не так плохо. Но теперь мы насладимся мщением, брига-ден-гене-рал Эффендишах.
— Человечиной тут все питаются, человечиной, — шепотом продолжила Лена. — Собак жрали поначалу, крыс, птицу. Чаек этих гадких! Рыбу ловить пытались, да не вышло, где ж ее сразу столько возьмешь? А жрать все хотят. Все, понимаешь? Так что осталась одна только жратва: ты да я да мы с тобой. Всё! Все вокруг жрут друг друга. Это не кино, это не сказка. Это ад, Игорёша… Мне тетя Валя намекала, да я не верила, дура. Не могла… И Костя намекал. А я дура. Дура! И таких дур тут много, которые не верят. Или не хотят. Или просто глазки закрывают. Понимаешь?
6. В День Кометы счастлив каждый
— Не может быть, чтобы все… — тихо произнес Игорь.
Мы с полковником Дурново везли мир Сверхчеловечеству.
Лена выдохлась. Вздохнула и облокотилась на «форд», на капоте которого еще сохранилась эмблема и остатки синей краски.
Практичные тойланги, оказывается, пощадили крейсер «Аль-Тарик». Раскрошив на нем установки тяжелого вооружения и антенную башню, они взяли его на абордаж. Наши звездолетчики почти не сопротивлялись — приказ на уничтожение Кометы казался абсурдным, никто не хотел умирать после того, как блок-крепости бесславно проиграли сражение за Солнечную систему.
— Может, и не все. Но там, где от одного котла питаются, точно. Каннибалы.
Могущественные родственники Ресту-Влайя от лица правительства связались со Ставкой и предупредили, что массовый геноцид землян отложен, а дипломатическая миссия бригадного генерала Эффендишаха возвращается на борту «Аль-Тарика». Крейсером управлял земной экипаж под контролем тойлангской призовой партии.
— Но ведь можно же рыбу ловить, зверей…
С Джакомо Галеацци перед нашим отъездом из посольства случился очередной припадок. Ресту-Влайя категорически настояла на том, чтобы оставить берсальера на Эрруаке.
— А кто умеет? — пожала плечами Лена.
«У него начался неуправляемый распад личности под воздействием нашего гипервируса, — сказала она. — Мы ожидали чего-то подобного. Ваша медицина не справится. Его и капитана Смыглу мы запросили на Эрруак именно для того, чтобы вылечить. Мы испытываем этические неудобства из-за того, что человек, открывший для нас двери в Солнечную систему, может умереть».
— Ну, рыбу-то ловить, всякий может, — нахмурился Морозов.
Берсальер, откровенно говоря, был мне глубоко безразличен. Куда больше я беспокоился за судьбу мирного договора, который еще предстояло утвердить в Ставке.
— Чем? — Лена насмешливо посмотрела на него. — Удочкой? С берега? В море много не наловишь. Был у нас такой рыболов. Крючки даже нашел. Ржавые, гнилые, но всё же. Так и сгинул.
Петр-Василий, прочитав предварительный текст соглашения, долго хохотал. А потом предрек, что история накажет тойлангов за политическую близорукость. Следующую войну, которая случится еще на нашей памяти, Сверхчеловечество точно выиграет. По его мнению, адмиралы должны были подписать такой мирный договор без колебаний.
— Сети, — предположил Игорь.
Я оптимизма Петра-Василия не разделял, но спорить не спешил, тем более что полковник тему мирного договора считал закрытой. Единственное, что занимало праздный ум Петра-Василия, — это диверсии, проведенные Галеацци и Смыглой против «Пояса Аваллона».
— Лодки, — в тон ответила Лена. — Лодки где? Сгнило все. Это ж Финский залив, у меня отец рыбачил. Я тут все знаю. Мать, бывало, ругалась, когда он селедки этой дурной притаскивал мешок… То же самое с животными: охотиться уметь надо. Чем пользоваться? Луком со стрелами? Много настреляешь? Сначала, когда собаки оборзевшие шастали да зверье разное — кое-как получалось. Палками забивали, топорами. А потом…
Крейсер уже вынырнул из пространства Аль-Фараби и сближался с «Кавуром», когда Дурново снова завел разговор на эту тему.
— Потом, — эхом отозвался Игорь.
— Знаешь, Искандер, у меня все равно в голове не укладывается, как тойланги могли провернуть такую операцию. Вот, например, подмена новостных пилюль Галеацци и Смыглы. Это же совершенно невероятное дело!
— Мне бы твои проблемы.
— Потом… осталось только одна добыча, — еле слышно закончила Лена.
— Но ты же разведчик, тебе должно быть интересно!
— Так что же, я там у вас в столовой… — Морозов почувствовал, как горло сдавило спазмом.
— Да что тут интересного? Раз провернули — значит смогли. Смирись с фактами.
— Не знаю. — Она отвела взгляд. — Точно не знаю. Может, в тот раз что другое… Но бывало, точно.
— Тебя после разговора с этим орденоносным чудовищем как подменили.
Она провела ладонями по лицу, широко раскрыла глаза, словно пробуждаясь.
— Она не чудовище. Просто инопланетянин.
— Скажи честно: ты тоже вражеским гипервирусом накачан?
Игорь молчал.
— Да нет же! Я в корабельном госпитале проверился. Первым делом.
— Ладно, — наконец сказала Лена, — прости. Я что-то наистерила тут. Прости, Игорёша. Пошли скорее, а то не дай бог Костя нас нагонит.
— Ну так поговори со мной, как офицер с офицером! А то ты все время молчишь и улыбаешься с таким загадочным видом, будто вчера потерял с Ресту-Влайей девственность, а завтра намерен на ней жениться!
— В чем-то ты прав, — ответил я.
Выражение лица Петра-Василия свидетельствовало, что я хватил лишку.
Через час они миновали развалины Макдональдса. Казалось, кто- то умышленно тут все разломал, разбил. Забегаловка превратилась в руины. Из груды битого камня нелепо торчала голова клоуна с выбитым, провалившимся носом. От жуткой бутафорской усмешки бросало в дрожь.
— Хорошо, хорошо, признаю: шутка неудачная. Скажи, для тебя действительно важно знать мое мнение насчет новостных пилюль?
— Вот и всё, — сказала Лена. — Вышли мы с территории Михея, теперь за нас никто ломаного грошика не даст.
— Да.
— Ты уж совсем не нагнетай. — Игорь взял ее за плечи, легонько встряхнул. — Прорвемся. Ну что, напрямки?
— В таком случае, как офицер офицеру, тебе напоминаю, что новостные пилюли — это не голландский сыр и не салат с креветками. Это не продукт питания, а препарат, который можно получить синтетически по заданной формуле — пусть и очень вычурной. Точно так же, как и вакцину универсального фага, анальгин и синтетическое пиво.
— Как?
— Да неужели? — саркастически спросил полковник. — Вот спасибо, вот объяснил.
Морозов махнул рукой в сторону Длинного Германа.
— Ты же ими не пользуешься — может, не знал. Так вот, до позавчерашнего дня наши сети нелинейной и обычной связи прокачивали через себя, помимо сотен квинтобайтов прочего мусора, формулы свежих новостных пилюль для миллионов подписчиков. В частности, все боевые и вспомогательные единицы нашего флота, а равно армейские медчасти эти формулы получали. На основании принятых инфопакетов химические реакторы, установленные в медчастях или буфетах, синтезировали по запросу каждого абонента конкретный набор пилюль — в соответствии с данными о подписчике.
— Туда.
— Само собой разумеется.
Лена, поежившись, кивнула. И они пошли.
— А теперь подумай, сколько ретрансляторов и подстанций в наших сетях связи? Особенно обычных, линейных? Тысячи! А сколько из этих ретрансляторов в силу тех или иных причин было уничтожено в результате диверсионных действий тойлангов за последние полтора года?
— Не знаю. Два. Может, три.
Древняя средневековая башня, на которой раньше развевался государственный флаг, была все еще самой высокой точкой Старого города. Правда, верхушка ее, площадка с зубцами, обветшала, а флаг давно сгнил, оттого башня казалась обломанным зубом, торчащим в медленно оползающей крепостной стене. Снизу, по каменной кладке, тянулись длинные зеленые щупальца ползучих растений, обвивающие башню почти до самого верха.
Дорога вела под железнодорожный мост. С насыпи свешивались плети дикого винограда, потому туннель теперь походил на пещеру.
— Сразу видно, что ты никогда не служил ни в разведке, ни в войсках связи. Ты не знаешь, что, например, спецтранспорты «Парацельс» и «Гиппократ» были не только госпитальными кораблями, но и крупными узлами связи эскадренного звена. Даже я, сидя на «Бетховене» и зная о ходе войны далеко не все, насчитал три десятка крупных диверсий именно против элементов наших сетей связи и управления. Большинство из них показались мне — и Ставке, думаю, тоже — бессмысленными, самоубийственными акциями. Проводились они обычно без увязки с оперативной активностью тойлангской армии. Будто бы от нечего делать, как геройство ради геройства. Я думал — младшие отпрыски аристократических семейств стараются выслужиться, чтобы получить свой личный звездолет и мешок поэтических свитков.
— Ну-ну, а на самом деле?
Игорь опасался, что в этом полумраке кто-то притаился, но здесь оказалось пусто. В туннеле было сыро, холодно, звонко капала вода.
— А на самом деле, как я полагаю теперь, уничтожение наших объектов служило лишь прикрытием. Реальной целью операций было искажение передаваемой через наши сети информации. Причем не военной, а как раз гражданской — за которой ни контрразведка, ни внутренняя безопасность почти не следит. Тойланги очень технично захватывали объект, меняли один-единственный информационный пакет и какое-то время — насколько могли — не препятствовали работе ретранслятора. Потом взрывали все, жертвуя и собой, и своими десантно-штурмовыми катерами, и если надо — рейдером.
Выбравшись на другую сторону, они уперлись в перевернутый на бок троллейбус и притормозили.
— И этот один-единственный информационный пакет внедрял модифицированные гипервирусы в пилюли Галеацци и Смыглы? Мне уж легче поверить, что подобным образом тойланги могли внедрить гипервирусы во все новостные пилюли, синтезированные на борту определенного корабля, чем выслать его адресно, одному человеку!
По правую руку было огромное, начавшее зарастать тонкими деревцами пепелище. Когда-то тут был район старой застройки: деревянные дома. По левую — стояли пустые панельные коробки с мутными окнами. Дальше виднелись развалины. Давным-давно здесь, прямо около гостиницы, был котлован, заброшенный еще с советских времен. На дне его со временем скопилась вода, и в образовавшемся озере поселились утки. Однако за несколько лет до того, как все отключились, местечко ожило. Подвезли технику, залили все бетоном, и стройка пошла. Стремительно поднимались леса, опалубки, росли новые корпуса гостиницы…
— Я не обещал сообщить истину в последней инстанции. Мне она не известна так же, как и тебе. Я лишь делюсь с тобой своими соображениями. Вот тебе еще одно, последнее. Из-за того, что каждая рота берсальеров имеет свой собственный борт приписки, число абонентов НС-новостей на каждом рейдовом транспорте невелико. Кроме того, состав этих абонентов фиксирован. Где бы рейдовый транспорт ни находился, он попадает в какую-то строго определенную «соту» покрытия наших ретрансляторов. Средствами технической разведки тойланги отслеживали местоположение транспорта Джакомо Галеацци и адресно долбали его искаженными инфопакетами, захватывая каждый раз именно конечный ретранслятор, то есть один из объектов, отвечающих за нужную «соту».
Но сейчас почти все вернулось на круги своя. Часть возведенных конструкций рухнула, часть еще стояла. Ржавый кран одиноко согнулся над покосившейся строительной будкой. Из крошащегося бетона обрубленными нервами торчала ржавая арматура.
— Громоздко.
Сетчатый забор тянулся поперек дороги.
— Конечно. К тому же эту гипотезу невозможно проверить, не сравнив график боевой активности рейдового транспорта, на котором служил Галеацци, с местами проведения диверсий. Поэтому я предлагаю...
— Несчастливое место, — пробормотал Игорь.
Мои речи были прерваны тойлангами в биомасках, которые пришли уведомить, что «Кавур» уже совсем близко, катер готов и пора пошевеливать ластами.
— Везде все одинаково, — вздохнула Лена.
— Поздравляю вас с Днем Кометы, человеки, — сказал их командир.
Морозов не ответил. Ему не нравился перевернутый троллейбус. Да и забор, старательно развернутый поперек дороги, тоже выглядел подозрительно. Некстати вспомнилась та баррикада, которую увидел, когда впервые попытался проникнуть в Старый город. Складывалось впечатление, что кто-то всеми силами пытается ограничить проход в центр.
— В День Кометы счастлив каждый, — учтиво ответил я.
— Давай-ка обогнем. — Морозов кивнул влево.
Поскольку верховный главнокомандующий остался на Земле, а главком флота вторжения поспешил застрелиться, председательствовал лучший из худших, старший из младших: адмирал Пирон. В сопредседателях были начальник Бюро-9 генерал-лейтенант Глеб Роньшин и контр-адмирал Алонсо ар Овьедо де Мицар.
Лена пожала плечами, и они осторожно двинулись в обход. Однако далеко уйти не успели. С насыпи посыпалась щебенка, камешки дробно застучали по ржавой крыше уткнувшейся в лужу легковушки.
Сесть нам с Петром-Василием не предложили.
Резко обернувшись, Игорь заметил, как на фоне неба появляется человеческая фигура.
Происходящее походило на военно-полевой суд. Поэтому и тройку заседателей не чем иным, кроме как трибуналом, назвать было нельзя.
— Докладывайте, — милостиво повелел Пирон.
— Пошли-пошли! — Морозов подтолкнул завертевшую головой Лену в спину и перешел на бег.
В спину стукнули крики:
— Я полагаю, господа, вам следовало бы первым делом ознакомиться с условиями мирного договора.
— Вот они! Сюда!
— Адмирал Пирон ясно выразился: докладывайте, — с нажимом сказал Роныиин. — Договор обождет.
Я был уверен в обратном. Договор ждать не мог. Каждая минута промедления означала сотни, если не тысячи самоубийств на Земле, деволюцию беспорядка в хаос, разрастание страха в ужас — разрушительный, сводящий с ума.
Кто-то азартно и одновременно диковато заулюлюкал.
Но ссориться с этими тиранозаврами не стоило. По крайней мере, прежде времени.
Продумывать маршрут было некогда. Игорь с Леной нырнули за девятиэтажку, перескочили через упавшее дерево и сломя голову понеслись дворами, давно превратившимися в редколесье.
В сорок минут я уложился. Включая историю возвышения рода финь-Рэхан финь-Залмат и обстоятельное объяснение, почему нужно немедленно конфисковать все инъекторы и опечатать корабельные синтезаторы.
Тут, наверное, можно было спрятаться, но Игорь понимал: это станет лишь отсрочкой. Нужно было искать убежище надежней, чем кусты, невысокие деревца и трава по пояс. Можно было добраться до второго железнодорожного моста, уйти под него и попробовать затеряться среди старых двухэтажек. Но тот район Морозов знал совсем плохо. Да и что там с мостом — тоже было неясно. Так что пока оставалось только гнать вперед. Там, под стенами Старого города, раньше был парк. Судя по тому, как зарос Таллинн, этот парк должен был вообще в джунгли превратиться. Там наверняка можно скрыться от погони…
В трибунале качали головами и хмурились.
Лена метнулась влево. Игорь едва успел ее поймать, дернул за руку.
— Вам есть что добавить, полковник Дурново?
— Куда?
— Могу лишь засвидетельствовать, что деятельность нашей дипломатической миссии на Эрруаке изложена бригадным генералом Эффендишахом достоверно и в полном объеме.
Она что-то неразборчиво обронила на бегу и выровняла траекторию движения.
— Итак, Галеацци и Смыгла оказались вражескими агентами, — констатировал Алонсо ар Овьедо, выразительно поглядев на Роньшина. — Мы так и поняли, стоило нам изучить присланный тойлангами список членов посольства.
— Не агентами, Алонсо. А марионетками, действовавшими во вред Сверхчеловечеству помимо собственной воли.
Сзади кричали, свистели. Охотники заметили их, и теперь счет шел на секунды. Игорь повернул направо, за дом, пересек рощу, посреди которой замерли несколько легковушек. Странно было видеть, как деревья прорастают через развороченные капоты и багажники…
— Эффендишах, соблюдайте субординацию! — рявкнул Пирон, сверкнув глазами.
Миновав рощу, Морозов с Леной выскочили на дорогу, протиснулись между двумя столкнувшимися давным-давно грузовиками и оказались на стройке. Забор, который минуту назад встревожил Игоря, оказался насквозь гнилым. Было совершенно непонятно: кому и, главное, зачем понадобилось перетаскивать тяжелые основания стоек.
— Слушаюсь, господин адмирал. Осмелюсь напомнить, что нам желательно заняться мирным договором.
Работа на стройке приучила Игоря не суетиться на объекте. Наступить на гвоздь или стукнуться головой о торчащий брус опалубки — это полбеды. Тут могли случиться вещи и пострашней. Истории о том, как «один такой же как-то раз бригадира не послушал…», вам может рассказать любой прораб. В деталях. Так что Морозов притормозил, остановил Лену, приложив палец к губам, и пошел первым. Очень осторожно.
— Давайте сюда ваш договор.
Я положил на стол перед ними лист гербовой бумаги.
Как оказалось, не зря.
— Здесь перечислены условия тойлангов. Мы должны их принять. После того как вы их одобрите, нужно будет составить полный текст договора по согласованным нормам нашего и тойлангского права.
Через несколько шагов перед ним возникло темное пятно незакрытого колодца. Из глубины несло сыростью и гнилью. В голову пришла мысль спуститься в эту тьму и затаиться, но, рассудив здраво, Игорь отказался от этой затеи. Во-первых, не факт, что железные скобы-ступени не проржавели и выдержат вес тела, во-вторых, черт его знает, что там в глубине…
— Если мы их одобрим, — поправил меня Роныиин.
Держа Лену за руку, Игорь осторожно повел ее между обвалившихся бетонных перекрытий и ржавых арматурин. Отделка превратилась в труху, с потолка свешивалась паутина проводов.
Я промолчал. Если вы такие умные и смелые, господа, почему бы вам самим не отправиться на Эрруак? Похамить, поторговаться, поугрожать?
— Ничего не трогай, — прошептал Морозов.
— Что за чушь? Я не понимаю первого пункта, — возмутился Пирон. — Эффендишах, поясните.
С моей точки зрения, пояснять там было совершенно нечего. А доносить до трибунала тойлангскую премудрость «искусство — душа культуры» и свои сопутствующие соображения я считал не только излишним, но и вредным.
Они лавировали в холодных лабиринтах комнат. Дверные проемы зияли пустотой, деревянные части были старательно содраны со стен. На дрова? Может быть.
Лучшим комментарием я нашел повтор. Может, со второго раза до Пирона дойдет. Я процитировал по памяти: