И тут меня осенило. Процедура-то стандартная! И если ее нет в компьютере, то она должна быть в диагностическом комплексе. Я порылся в памяти своей машинки и почти сразу обнаружил искомое. Процедура отличалась только шапкой — имя компьютера, сетевой адрес и название планеты, на которой он установлен. Но это можно и вручную переписать!

Довольный находкой, я быстро перебил шапку с клавиатуры и загнал процедуру в компьютер. Дракон слопал наживку и не подавился. Да и с чего ему давиться? Один к одному процедурочка получилась!

Успокоившись, я взялся прозванивать датчики дальше. Перебирал их аккуратно, стараясь ничего не перепутать, не задеть случайно опасные контакты, и записывал прямо на рукаве номера уже проверенных. От мерных ритмичных движений, от боли и усталости тишина в ушах начала наливаться звоном, жара все глубже вбивала боль в затылок. Последней моей эмоцией было сожаление о том, что я проделал тяжелый путь, нарушил решение Совета, угробил катер, покалечился сам. И все это, наверное, зря…



— Вот он! Здесь! — услышал я откуда-то издалека незнакомый голос. — Вынимайте его, осторожно!

Меня подняли, положили на мягкое и понесли. Послышался отдаленный гул. Кажется, я лежал на дне качавшейся на волнах лодки. Это река Стикс, которая ведет в Царство Мертвых, догадался я. И мне представилась медленная черная вода, уносящая в царство теней. Навстречу движению потянуло холодом, и я окончательно уверился в своей догадке.

«Ну и что! — подумал я. — Это даже хорошо, что я умер. Теперь мне не надо проверять контакты компьютера-маньяка. Теперь не надо смотреть в глаза Ефимычу и остальным людям. И вообще, загробная жизнь — не так уж плохо».

Меня бережно опустили на что-то мягкое. Прохлада по-прежнему овевала меня ласковыми дуновениями, и почему-то я был уверен, что меня встретит Аид, а не кто-то другой из богов. Послышалась тихая завораживающая музыка.

Я не хотел выслушивать приговор с закрытыми глазами, поэтому напрягся и открыл веки.

Первым, кого я увидел, был Феликс. Он смотрел на меня строго, но беззлобно.

«И тут уже выслужился, — подумал я смиренно. — Теперь будет моим начальником».

С трудом приподняв руку, я слабо пошевелил пальцами и хотел поздороваться, но из груди вырвался только слабый хрип.

— Что? Что он говорит? — спросил чужой голос.

— Наверное, хочет пить, — ответил ему второй.

Чья-то рука поднесла к моим губам фляжку, из горлышка потекла восхитительная влага. Я глотал ее и не мог напиться, как раскаленная пустыня Репейника не могла бы напиться, полейся на нее дождь.

Репейник.

«Я же был на Репейнике! — вспомнил я. — Здесь наверняка знают, чем все закончилось».

— Скажите, скажите мне! — обратился я к присутствующим, чьи лица начали смутно проступать за спиной Феликса. — Что там, на Репейнике?

— Почему там? — спросил Феликс.

— А разве я не умер?! — удивился я. — А ты? Разве твой катер не был сбит на орбите?!

— Как видишь! — усмехнулся Феликс.

Я очнулся окончательно. Меня окружали бравые ребята из Спасательной Службы, а прямо над их головами высился потолок добывающего комплекса планеты Репейник.

— Не унывай! — сказал Феликс и осторожно сжал мою руку. — Ты — крутой спец! Все в порядке, тебе потом расскажут. Обязательно. А нам пора. Счастливо!

— Спасибо! — я попытался сжать его руку в ответ, но так и не смог.

Пришел черед медсестер в салатовых комбинезонах. И я улыбнулся им, как старым знакомым. Я к ним привык. Почти каждое мое задание заканчивалось интерьерами в салатовых тонах и лицами этих милых девушек. Я их почти любил, хотя они и дырявили меня инъекторами.

В общем, точно я знал лишь одно — компьютер перестал психовать. Почему его расклинило, я не имел понятия. Оставалось набраться терпения и дождаться, когда кто-нибудь мне все объяснит. Поэтому я спокойно закрыл глаза и доверился добрым ангелицам.



Вечером я проснулся почти новеньким. Потянулся до приятного хруста в костях и выкарабкался из восстановительной капсулы. Я довольно быстро догадался, что нахожусь все еще на Репейнике, в местном лазарете, потому что за огромным стеклом палаты полыхали лохматые звезды, похожие на белые японские хризантемы. Я чувствовал себя отлично, и единственное, чего мне теперь не хватало, это информации о том, как все-таки был вразумлен обнаглевший железный ящик.

Словно в ответ на мои мысли тихонько скрипнула дверь, и в палату вошел Ефимыч. В руке он держал букет белых японских хризантем.

Значит, Феликс не соврал насчет крутого спеца.

— Пройдемся? — предложил шеф.

Мы выбрались из здания и устроились на прогревшейся за день ферме транспортера.

— Я верил, что ты именно тот человек, и ты победил, — без предисловий сказал Петр Ефимович. — Возможно, твоим именем назовут новый парадокс. Парадокс Филимонова — как тебе?

— Да. Звучит, — сказал я, недоумевая. — Значит, вы узнали, от чего компьютер сошел с ума?

Шеф начал издалека.

— Чем, на твой взгляд, машина отличается от человека?

— Человек ошибается, а машина нет, — озвучил я прописную истину.

— А как пишутся программы?

— Да чего там писать? Давно проверенные стандартные процедуры повторяются в разных комбинациях. Чаще всего надо только шапку дописать…

— Так, — согласился шеф. — И это огромное число стандартных процедур рано или поздно должно превратиться в некий гипотетический программный код! Поскольку все процедуры безупречны и безошибочны, поскольку они на разных машинах повторяются миллионы раз, общий код тоже получается безупречным! Но представь, что в результате этих бесчисленных повторений сложилась некая сверхпрограмма!

— То есть в недрах машины родился дракон?

— Да! И перевел завод в режим глухой обороны. Дракон защищал рудокопов! Представляешь? Это не было ошибкой. Он не сомневался, что защищает людей.

— От кого?

— Ни от кого! — развел руками Ефимыч. — Защита без нападения! Сверхкорректная программа привела к сверхкорректным действиям!

— Интересно, — кивнул я, ожидая дальнейшего.

— Посмотри на эти звезды, на цветы, на скалы, — улыбнулся шеф.

— Что ты увидишь в них? Каждый лепесток, луч, даже россыпь камней продолжает своими очертаниями бесконечную цепь превращений всего Мироздания.

— Это что-то из дзен-буддизма? — спросил я, зная пристрастие шефа к Востоку.

Но он продолжал:

— Искусственный мозг создавали по жестким, четко описанным правилам. И в силу этого его действия тоже носят четко очерченный, ограниченный характер. Человек же, как и все живое, возник в результате случайной мутации. Его порождающей силой была случайность! Ошибка!

— И? — все еще не понимал я.

— Бывает, люди совершают ошибки. Но ошибка ошибке рознь. Иногда всем только кажется, что человек ошибается! На самом же деле его действия подчинены сложнейшим закономерностям. Вырванные из контекста, они могут казаться ошибочными, но это не так! Они несут в себе больше, чем просто действие для решения конкретной задачи. А машина может решать только конкретную задачу конкретными средствами. И рано или поздно это должно было привести к катастрофе! Когда пришел сигнал с Репейника, я понял, что это случилось. Весь фокус в том, что сбой произошел из-за монотонности процедур, из-за их безупречности. Бесчисленные повторения замкнулись в новый суперкод, который и заставил машину принять неожиданное решение. Чтобы этого не случилось, достаточно поменять один значок в одном из тысячи блоков. Внести любую безобидную ошибку! Как быть в такой ситуации? И я подумал, что спасти положение может только человек, который обязательно совершит ошибку. Машина просто не сможет просчитать его действия. Я давно наблюдал за тобой и понял: этот человек — ты. Человек, который обязательно совершит ошибку. И ты не подвел меня. Все живы, компьютер работает, даже завод не пришлось останавливать, что сэкономило немалые средства. Нам за это дадут по медали, будут таскать какое-то время по редакциям и студиям, ты познакомишься с отличной девчонкой, ну и так далее.

Я ошалело смотрел на шефа, решая, не издевается ли он.

— Дело в том, что твои действия выглядят ошибкой только в узком срезе событий, — сказал он. — А если смотреть глобально, то это и был единственно верный поступок. Ни одна машина такого не просчитает и за миллион лет.

— Так что же я все-таки сделал?

— Ты ошибся при написании процедуры.

— Ну уж нет! — возразил я. — Я скопировал ее со своей машины! Мне пришлось перебить только шапку.

— Ты действительно ошибся всего в одном знаке, но этот знак не относился к программному коду, поэтому компьютер никак на твою ошибку не отреагировал.

— Что же тогда? — растерялся я.

— А что у тебя было по русскому языку? — хитро прищурился Ефимыч.

— Трояк… — нахмурился я.

— А как пишется слово «репейник»? — продолжал издеваться шеф.

— Ри… ре… — я задумался, не зная, что выбрать.

— Хорошо, что у тебя был трояк, Филимонов! Очень хорошо! Потому что «репейник» пишется через «е». Но если бы ты написал правильно, мы бы сейчас тут не сидели и не смотрели на эти замечательные звезды. Потому что иного пути прорвать оборону не было!

— Вот черт! — сказал я и вспомнил, как садился вчера на эту злополучную планету.

Вспомнил весь нелепый, перепутанный день, начиная с перегоревших батареек и сломанной бритвы.

— Решили, что планета теперь так и будет называться, — подытожил разговор Ефимыч, похлопывая меня по плечу. — Планета Рипейник.

— Похоже, историю можно считать оконченной, — сказал я. — Но меня мучает один вопрос.

— Какой?

— Ошибся я или нет?

Я посмотрел на разгоревшиеся звезды. Забавно было представить себя крохотной библиотечной процедурой в огромном компьютере Вселенной. Нас миллиарды — таких процедур. И каждая написана с небольшой безобидной ошибкой. Наверное, потому все и работает уже многие миллиарды лет.

НФ-факты

Предсказания из тюрьмы

Даже в 1920-е годы, когда уже были известны работы теоретиков космонавтики Циолковского, Оберта, Годарта, Валье и других, описания полетов на космических кораблях в фантастических произведениях были далеки от достоверности, что вполне простительно — ведь космонавтика в те годы была областью исключительно теоретической. Ну а такой «мелочью», как состояние невесомости во время полета, фантасты и вовсе пренебрегали. Что уж тогда говорить о космической НФ, рожденной в веке девятнадцатом!

Однако…

«Через несколько часов мы вышли за пределы доступного для чувства земного притяжения, и для нас более не было ни верха, ни низа. Стоило нам сделать несколько движений руками, и мы плавно переплывали на другую сторону каюты».

«Вера схватила летевший мимо нее стакан воды и быстрым движением руки отдернула его от наполнявшей его жидкости. Оставшись в воздухе, жидкость сейчас же приняла шарообразную форму и поплыла среди нас подобно мыльному пузырю».

Оба фрагмента позаимствованы из рассказа «Путешествие в мировом пространстве», написанном еще в 1882 году! Но еще более удивительно, что принадлежат эти строки заключенному Шлиссельбургской крепости. Именно там в течение 25 лет отбывал свой срок общественный деятель, ученый-историк и революционер-народник, член террористической группы «Народная воля» и участник покушения на Александра II Николай Александрович Морозов. Находясь в заключении, Морозов активно занимался самообразованием, написал несколько научных трудов по астрономии и истории, а также немало НФ-рассказов, позднее объединенных в книгу «На границе неведомого: полунаучные фантазии» (1910). Тематика сборника весьма разнообразна: здесь и исследование четвертого измерения, и путешествие в прошлое Земли, и научная лунная экспедиция…

Кстати, упомянутый рассказ «Путешествие в мировом пространстве» по неизвестным причинам не вошел в сборник, историки обнаружили его в черновиках «Шлиссельбургских тетрадей» уже после смерти ученого, а впервые опубликован он был лишь в 1963 году. Здесь дано не только первое в мировой НФ описание состояния невесомости, но и впервые высказана гипотеза о метеоритном происхождении лунных кратеров.

Под всеми парусами

В 1960-1970-е годы на страницах самых уважаемых научных и технических журналов обсуждалась идея космического корабля с «солнечным парусом». Не умер этот проект и сегодня. Кому же первому в голову пришла подобная идея?

К сожалению, историкам фантастики почти ничего не известно о биографии русского литератора начала XX века Бориса Красногорского. Но именно на страницах его астрономической дилогии — «По волнам эфира» (1913) и «Острова эфирного океана» (1914; в соавторстве с Д.Святским) — впервые появился космический корабль, использующий в качестве движущей силы давление солнечного света.

Сюжет таков: членам клуба «Наука и прогресс», то и дело придумывающим различные смелые технические проекты, приходит в голову мысль совершить космическое путешествие. Для этого они строят корабль, оснащенный огромным зеркалом «из чрезвычайно тонких-листов гладко отполированного металла». Первая экспедиция потерпела неудачу — в день старта Земля вошла в поток метеоритов, и сбитый корабль рухнул в Ладожское озеро. Невезение сопутствует и второй экспедиции — немцы по украденным чертежам строят свой корабль и в открытом космосе совершают нападение на российский «парусник». Наши путешественники, скрываясь от преследователей, совершают посадки на планеты Солнечной системы.

Однако динамичный сюжет и оригинальная на ту пору идея не спасли дилогию Красногорского и Святского от забвения — как и многие НФ-романы того романтического времени, когда Космос был бесконечно далек.

Евгений ХАРИТОНОВ

Проза

Кейдж Бейкер

Королева Марса


Королев Марса было три.
Во-первых, так называлась таверна в Поселении. Королевой Марса прозвали и владелицу таверны, хотя справедливости ради следует заметить, что этот высокий титул, возложенный на нее постоянными клиентами, не был официальным, к тому же владения этой Королевы ограничивались стенами единственного на Тарсисе [16] места, где подавали приличное пиво.
Я, наконец, третьей, номинальной владычицей Марса была Ее Величество Королева Англии.


1. Большой Красный Воздушный Шар

Как получилось, что англичане завладели Марсом?

Во-первых, они не испытывали предубеждения к метрическим единицам и не цеплялись, как американцы, за футы, дюймы и унции.

Кроме того, британская программа космических исследований никогда не финансировалась исключительно за счет средств военно-промышленного комплекса. Правда, в отличие от других стран, более свободно распоряжавшихся деньгами налогоплательщиков, она не получала и сколько-нибудь значительных бюджетных вливаний, зато внезапное исчезновение врага, вызвавшее свертывание широко разрекламированных оборонных проектов, почти не повлияло на ее существование. А когда необходимость во внеземных ракетных базах отпала, крупнейшие мировые державы сразу потеряли интерес к колонизации космического пространства, расчистив дорогу частной инициативе.

Правда, в то время еще никто не знал, можно ли делать деньги на Марсе.

С Луной все было ясно. Британская лунная компания, сделавшая ставку на туризм и добычу полезных ископаемых, заработала для своих акционеров колоссальные средства. Кроме того, Луна сыграла роль превосходного предохранительного клапана, обеспечив рабочими местами сотни тысяч нонконформистов, не способных ужиться в Нижнем Мире — как теперь называли Землю — без специального медикаментозного воздействия, установленного для подобных случаев в законодательном порядке.

Так было вначале, однако со временем Луна утратила былую привлекательность. Очарование новизны поблекло, да и прибыльность многих проектов резко пошла вниз из-за шахтерских забастовок и бесконечной тяжбы с Ефесской церковью по поводу изваяния Артемиды Лунной. Романтика Нового Фронтира тоже выдохлась: стерильные серебряные долины превратились в обжитые, перекрытые воздушными куполами пространства, на которых подобно пчелиным сотам лепились друг к другу стандартные домики для служащих БЛК. Бюрократы и проповедники превратили Луну в скучное подобие Земли.

Психиатрические лечебницы снова стали наполняться недовольными — безработными индивидуалистами, чье безответственное поведение угрожало стабильности общества. Прибыль упала катастрофически, и Британская лунная обратила задумчивый взор в сторону Красной планеты.

Разумеется, добираться до Марса гораздо труднее, чем до Луны, зато колонизировать его — по крайней мере теоретически — намного проще. Марс больше, но на нем отсутствует гравитационный колодец, с помощью которого можно доставлять на Землю добытую руду. Это последнее обстоятельство исключало добычу полезных ископаемых в качестве источника дохода, а экспериментировать с пониженной гравитацией на Луне и проще, и дешевле.

Что же, в конце концов, мог дать предпринимателям Марс?

Чем заинтересовать?

Существовала только одна возможность — превратить его во вторую Землю. Однако процесс освоения Красной планеты требовал огромных затрат и еще больших усилий. Причем в случае успеха Марс превратился бы в место лишь немногим более уютное, чем пустыня Гоби в разгар зимы.

Но для чего тогда существуют политтехнологии?

Британская марсианская компания создавалась под звуки фанфар и трескучие аплодисменты прессы. Из чуланов извлекались и тщательно очищались от пыли бородатые рекламные лозунги. Рынок заполнился компьютерными играми и фильмами, пропагандировавшими сногсшибательные приключения среди красно-коричневых марсианских дюн. Профессиональная реклама денно и нощно убеждала обывателей, что они профукали свой золотой шанс, не купив акции БЛК, когда участки на Луне стоили гроши, и тут же доверительно сообщала, что не все еще потеряно и совсем скоро им представится возможность исправить свой промах.

И так далее, и так далее…

Эти усилия возымели надлежащий эффект. Все больше и больше людей отдавали Британской марсианской свои сбережения, а взамен получали акции, которые, строго говоря, не стоили бумаги, на которой их напечатали (правда, напечатали очень красиво, в старинном стиле, с тиснением и водяными знаками). Так был запущен Большой Красный Воздушный Шар. На Марс начали стартовать первые экспедиции. В новом, только что отстроенном куполе Первой базы поселились ученые и несколько освоенческих групп, составленных из наиболее социально адаптированных пациентов психиатрических больниц. В основном это были члены объединенного кельтского клана (жест доброй воли, явившийся прямым следствием последнего договора Британии с Кельтской Федерацией). С собой они принесли свои институты и традиции (такие, как разведение домашнего скота и загрязнение окружающей среды), которые Британская марсианская формально не приветствовала, но считала неизбежным злом, необходимым для выживания в условиях Нового Фронтира.

Так было положено начало долгому и трудному процессу создания инфраструктуры для освоения и — в перспективе — для массовой колонизации Красной планеты.

Но потом разразился правительственный кризис: одни политики ушли, им на смену пришли совсем, совсем другие. Вскоре выяснилось, что термоядерные генераторы, которые БМК успела переправить на Марс, способны нормально работать только в достаточно сильном электромагнитном поле, которое на Красной планете отсутствовало. Это, в частности, означало, что одно только энергоснабжение оборудования, необходимого для поддержания жизни первопоселенцев, обойдется значительно дороже, чем планировалось.

Кроме того, в глубоких долинах, где БМК собиралась разместить самые крупные поселения и базы, гуляли ураганные ветры, превращавшие каждую такую долину в подобие аэродинамической трубы. Строить жилые купола, не опасаясь, что свирепые песчаные бури разрушат их в течение первой же недели, можно было только на возвышенном вулканическом плато Тарсис, где воздух был значительно более разреженным и холодным. К сожалению, БМК выяснила это лишь после нескольких неудачных попыток, оказавшихся к тому же весьма дорогостоящими.

Одним словом, Большой Красный Воздушный Шар лопнул.

Или, лучше сказать, просто сдулся (хотя и достаточно быстро), ибо его исчезновение не сопровождалось ни громким шумом, ни летящими в разные стороны ошметками. В оболочке образовалась изрядная течь, и очень скоро Большой Красный Воздушный Шар превратился в нечто скособоченное, бесформенное, почти лишенное воздуха. Кстати, в этом последнем отношении он весьма напоминал купол Первой базы или, как его часто именовали, Поселения.

Между тем на Марсе жило уже довольно много людей. Ни у кого из них не было денег, чтобы вернуться на Землю. Им оставалось только приспосабливаться к обстоятельствам.



Тем утром Мэри Гриффит проснулась в своей постели одна, что не соответствовало ее привычкам. Некоторое время она неподвижно лежала, прислушиваясь к тишине. Тишину нарушало только низкое гудение генератора, а также негромкий храп, доносившийся со спальных антресолей, прилепившихся к крыше купола, как ласточкины гнезда. Никто не кашлял. Никто не ссорился. Не скрипел металл, а значит, клапаны Третьего бродильного чана пока не нуждались во внеочередной чистке.

Улыбаясь своим мыслям, Мэри выбралась из-под одеяла и, опустив вниз легкую алюминиевую лестницу, стала привычно быстро спускаться с антресолей, готовясь встретить новый день.

Мэри Гриффит была женщиной уже далеко не юной, но крепкой и коренастой. Помимо физической силы и выносливости она унаследовала от своих далеких предков-шахтеров бочкообразную грудную клетку, поддерживавшую ее внушительных размеров бюст на должной высоте. Низкая марсианская гравитация была еще одной причиной, сделавшей восхитительные формы мамаши Гриффит одной из основных достопримечательностей Поселения.

Подтянув лестницу обратно к потолку и завязав перекинутый через блок канат аккуратным морским узлом, который сделал бы честь опытному морскому волку, Мэри включила плиту и, пока та разогревалась, накачала полный чайник воды. Это, как всегда, оказалось нелегко: вода еле текла, к тому же она была ржаво-бурой, почти непрозрачной. Колонка то и дело принималась хрипеть и изрыгать застрявшую в трубе грязь, но Мэри знала: если воду как следует прокипятить, она будет приемлемо чистой. Через несколько минут она уже сидела за столом и, потягивая утренний чай, смотрела, как горячий водяной пар поднимается и тает в холодном и сухом воздухе.

Каким бы призрачным ни выглядел этот пар, он свое дело сделал. Добравшись до антресолей, запах влаги разбудил остальных спящих так же верно, как это сделал бы где-нибудь на Земле аромат шкворча-щей на сковороде яичницы с беконом. Очень скоро Мэри услышала, как ее домочадцы сбрасывают одеяла, расстегивают спальные мешки, зевают, покашливают, перешептываются, и вздохнула, прощаясь с последними мгновениями спокойствия и тишины раннего утра. Наступил еще один день.

Она подняла плотные металлические жалюзи на большом окне, и в дом ворвался угрюмый красноватый рассвет.

— О, Господи, какой яркий свет! — донесся сверху чей-то жалобный вздох, и через несколько секунд с антресолей свесился тонкий канат, по которому нерешительно сполз мистер Мортон. Он был одет в длинный черный термокостюм, делавший его необычайно похожим на боязливого паучка.

— Доброе утро, мистер Мортон, — сказала Мэри по-английски, потому что его панкельтский все еще оставлял желать лучшего.

— Доброе утро, мэм, — почтительно ответил мистер Мортон и поморщился, ступив босыми ступнями на засыпанный песком холодный пол. Высоко поднимая ноги, он вприпрыжку добрался до плиты и налил себе чашку чая, с наслаждением вдыхая горячий пар. Повернувшись к большому каменному столу, он уселся и снова поморщился, ударившись коленом о массивную бетонную опору. Размешав в чае солидный кусок масла, Мортон поднес чашку к губам и посмотрел на Мэри сквозь пар. В его глазах сквозило явное замешательство.

— Чем… что вы поручите мне сегодня, мэм?

Мэри еще раз вздохнула, призывая на помощь все свое терпение.

Формально Мортон был ее наемным работником; таковым он сделался с того рокового дня, когда — как и большинство товарищей по несчастью — обнаружил, что его выходное пособие не покрывает и половины стоимости обратного билета на Землю.

— Кажется, вчера ты так и не дочистил Пятый бродильник? — промолвила Мэри.

— Не дочистил, — грустно согласился Мортон.

— Тогда, я думаю, тебе следует закончить дело.

— О’кей, — кивнул он.

Мэри частенько приходилось указывать Мортону, чем ему следует заняться, но его вины в этом не было. Он не был глупым или беспомощным, просто большую часть своей взрослой жизни — и детства тоже — Мортон провел в психиатрических лечебницах. В десятилетнем возрасте он попался на чтении рассказов Эдгара Аллана По и был отнесен к так называемым «эксцентричным типам».

«Психиатричка», как известно, далеко не сахар. Считалось, что даже безнадежно больные должны приносить пользу обществу. Так мистер Мортон сделался настоящим профессионалом в области химического дизайна и промышленного «каменного литья». Именно благодаря этой специализации его приняли на работу в Британскую марсианскую.

На Марс Мортон прибыл с одной-единственной брезентовой сумкой, в которой поместилось все его имущество, и с головой, полной романтических мечтаний о головокружительных приключениях и опасностях.

Однако после того, как Мортон спроектировал и изготовил все необходимые БМК здания, он был уволен по сокращению штатов. Блуждая по Трубам в полном отчаянии, он оказался в «Королеве». Семь часов кряду Мортон просидел за темным каменным столом, поглощая самый дешевый бах[17], и с каждой кружкой его бледное, тонкое лицо становилось все бледнее и бледнее. В конце концов Мэри не выдержала и спросила, собирается он идти домой или нет, и тогда Мортон… разрыдался.

Так он получил работу в «Королеве Марса». Мэри стало жаль Мортона — ведь и сама она была уволена, правда, не по сокращению, а как «чрезмерно этнический тип».

— Да, займись, пожалуйста, Пятым бродильным чаном, — добавила она, немного подумав. — Если закончишь достаточно быстро, то уже после обеда туда можно будет загрузить сусло для светлого эля. Или, может быть, хороший плющенный ячмень для стаута. Как ты думаешь?

При этих ее словах мистер Мортон заметно повеселел.

— А разве у нас есть ячмень? — уточнил он.

— Ячмень будет, если Она пошлет, — сказала Мэри, и мистер Мортон торжественно кивнул. Сам он не принадлежал к Ефесской церкви, но склонялся к мысли, что где-то там, наверху, просто должен быть кто-то, кто отвечал бы на молитвы простых смертных. А Артемида, похоже, всегда прислушивалась к молитвам Мэри.

— Что-нибудь да подвернется, — сказал он, и Мэри кивнула.

Когда день начался по-настоящему, когда все постояльцы, спустившись с антресолей, отправились по Трубам к своим рабочим местам, когда проснулись дочери Мэри и — с улыбкой или хмуро — занялись повседневными делами, когда длинный каменный прилавок был вычищен и отполирован до тусклого блеска, а обогреватель под Первым чаном начал наполнять купол благословенным теплом, Мэри встала за стойку, чтобы нацедить первую за сегодня порцию эля в небольшую жертвенную чашу, стоявшую в небольшом алтаре в стене. Там же находилось скульптурное изображение Доброй Матери, тускло освещенное мигающим светом электролампадки. И как раз в тот момент, когда пахнущий душистым хмелем напиток ударился о сухое дно чаши и буйно запенился (чего-чего, а углекислого газа на Марсе было в избытке), входной шлюз отворился, и в поле зрения Мэри появился ответ на ее молитвы, принявший на сегодня облик Падрейга Мойлана, сгибающегося под тяжестью принесенного на обмен стофунтового мешка морригановского ячменя и двух бочонков масла.

Мэри поблагодарила мистера Мойлана с подобающей искренностью, не забыв сделать соответствующую запись в книге учета кредита — в той ее части, которая относилась к клану Морриганов. Очень скоро мистер Мойлан уже сидел в уютном алькове с кружкой красного солодового мальта и Моной, которая умела слушать его рассказы лучше остальных дочерей Мэри.

Сама Мэри, спрятав заветный мешок с овсом в сундук, принялась не спеша сметать со столов вечную красную пыль. Она слышала, как Мортон в Пятом чане орудует скребком и щеткой и выводит своим мягким лиричным баритоном «Одним волшебным вечерком…».

Мысленно отметив Мортона галочкой в списке Вещей, за Которыми Необходимо Проследить, Мэри еще раз прошлась вдоль столов, машинально оглядывая свой дом. Взгляд ее остановился на Элис. Это была ее старшая дочь — грациозная, как лебедь, и такая же раздражительная. Элис складывала в паромоечную машину вчерашние пивные кружки. Роуэн, темноволосая и практичная, экономными, точными движениями расставляла за стойкой ряды новых кружек. От частого мытья сильным напором воды кружки становились гладкими на ощупь и начинали блестеть, как розовый мрамор, а их стенки истончались настолько, что почти просвечивали. Достаточно скоро кружки оказывались слишком хрупкими, чтобы их можно было использовать в баре, и тогда Мортону приходилось изготавливать новые. Впрочем, старые кружки тоже не пропадали; их упаковывали в ящики и отправляли в сувенирную лавку космопорта. Там Изделия из Лучшего Марсианского Фарфора успешно продавались членам разного рода комиссий и инспекций, регулярно прибывавшим на Марс для проверки состояния общественных зданий БМК.

В темном углу за Четвертым чаном горела маленькая шахтерская лампа. В ее свете склонились над разобранным фильтром Чиринг и Манко. С помощью губок и мягких щеток они аккуратно очищали от барды фильтрующий элемент. Барда тоже шла в дело; ее можно было продавать в качестве органического удобрения, что было для Мэри сущим благословением, ибо барда накапливалась на дне бродильных чанов с угрожающей скоростью. Она состояла из вездесущего песка, дрожжевой массы и растущей на стенках мерзкой плесени и обладала неистребимым, бьющим в нос запахом, однако — смешанная с навозом и внесенная в бедную марсианскую почву — все же нейтрализовала действие естественных суперокислителей и позволяла худо-бедно выращивать ячмень.

Все новые марсиане были абсолютно убеждены, что выращивать ячмень жизненно необходимо.

Поэтому Чиринг и Манко тоже пели «Одним волшебным вечерком…», выводя куплет за куплетом фальцетом и хриплым тенорком, но их голоса звучали глухо из-за прикрывавших рты и носы матерчатых платков, которые потом пойдут в переработку. На столике негромко жужжала направленная на них видеокамера, снимавшая очередную серию документального репортажа, который Чиринг делал для «Катманду пост».

Окинув взглядом эту картину, Мэри удовлетворенно кивнула и подняла голову, чтобы посмотреть на последнего из своих постояльцев, который как раз спускался с самых верхних антресолей.

— Простите, мэм, — Эри неловко склонила голову, извиняясь за опоздание, и поспешила на кухню, где принялась ворочать помятые, закопченные сковородки с гораздо большим, чем обычно, пылом, пытаясь показать хозяйке, что ей ничего не стоит наверстать упущенное время. Немного помедлив, Мэри вошла в кухню вслед за ней, так как Эри представляла собой еще одну домашнюю проблему, требующую внимания и терпения.

Настоящего ее имени никто не знал — прозвище Эри представляло собой сокращение от «еретички». Некогда она принадлежала к Ефесским сестрам и жила в монастыре, но там с ней произошло какое-то несчастье. Какое — об этом Эри не рассказывала, но история, несомненно, была трагической. В результате Эри не только лишилась одного глаза, но и была отлучена от церкви. Вынужденная покинуть монастырь, она вскоре оказалась на Марсе; как — опять-таки никто не знал. Эри спотыкалась буквально на каждом шагу, движения ее были неуверенными и неловкими, а руки дрожали так сильно, что она постоянно роняла или опрокидывала предметы, но если Эри и была раскольницей, то, по крайней мере, не прозелитического толка; каким бы богохульством она себя ни запятнала, свои идеи Эри предпочитала держать при себе. Кроме того, она была довольно сносной поварихой, и Мэри сочла возможным оставить ее в «Королеве».

— Ты себя нормально чувствуешь? — осведомилась Мэри, заглядывая в полутемную кухню, где кухарка с ошеломляющей скоростью крошила ножом соевый белок низкотемпературной сушки.

— Да.

— Может быть, включить тебе свет? Я не хочу, чтобы ты осталась без пальцев, — сказала Мэри, поворачивая выключатель.

Когда вспыхнул свет, Эри громко завопила и прикрыла рукой здоровый глаз, а ее оптико-механический протез с упреком уставился на Мэри.

— Ох, — сказала Эри.

— Ты что, перепила вчера?

— Нет. — Эри с осторожностью отняла руку от лица, и Мэри увидела, что ее здоровый глаз красен, как огонь.

— О, Артемида!.. У тебя опять были сны? — догадалась она.

Эри несколько мгновений смотрела куда-то сквозь хозяйку, потом заговорила незнакомым, прерывающимся голосом:

— …Из толщи глины явились красные огни, и каждый сиял, как маяк сердца, и Он встал над ночью, облекшись в вихрь кружащегося красного песка, и на простертой деснице Его лежал Прекраснейший из Алмазов, который горел ярче солнца. И Он рассмеялся, и протянул камень, и молвил: «Сумеешь его выкопать?»…

— О’кей, — проговорила Мэри после долгой паузы.

— Извините, мэм, — буркнула Эри и снова повернулась к разделочной доске.

— Ничего, ничего, — сказала Мэри. — Я только хотела узнать, ты успеешь приготовить второй завтрак к одиннадцати?

— Да.

— Вот и хорошо, — резюмировала Мэри и покинула кухню. «О, Великая Артемида, даруй мне самый обычный день!» — мысленно взмолилась она, потому что прекрасно помнила: когда в прошлый раз Эри вела себя подобным образом, произошло множество странных вещей.

Но пока все было нормально. День, как две капли воды похожий на предыдущие, катился по наезженной колее, и Мэри находила это даже приятным. К двенадцати зал заполнился явившимися на обед полевыми рабочими — членами клана и контрактниками из Поселения. В основном это были шерпы, как Чиринг, или инки, как Манко; англичане редко посещали «Королеву», очевидно, не желая встречаться взглядами с Ее Величеством Королевой Англии, улыбавшейся им с голографической вывески. После обеда, когда работники вернулись на поля, когда пасмурный красно-коричневый день стал еще темнее, а ветер, как обычно усилившийся в этот час, завыл за стенами купола протяжно и угрожающе, у Мэри все еще было слишком много дел, чтобы волноваться по-настоящему. Предстояло перемыть огромное количество мисок и тарелок, сварить очередную порцию пива на завтра да еще кое-что починить и поправить в оборудовании, а кроме того, проверить и подстроить силовое поле окна, чтобы оно внезапно не отключилось под неослабевающим напором песчаного вихря.

Вот почему Мэри совершенно забыла о своих мрачных предчувствиях и не вспоминала о них до тех пор, пока не настало время дневного отдыха и она смогла присесть за свой лучший стол, закинув ноги на каменную столешницу.

— Мам?..

Со вздохом Мэри приоткрыла один глаз и взглянула на Роуэн, которая жестом указала на панель коммуникатора.

— Мистер Кочевелу передает тебе привет и спрашивает, нельзя ли ему встретиться с тобой, чтобы кое-что обсудить, — сообщила Роуэн.

— Проклятье! — воскликнула Мэри, снимая ноги со стола и вставая. Она не имела ничего против старшины клана Морриганов. Кочевелу был для нее больше, чем просто клиентом, однако сейчас Мэри почти наверняка знала тему разговора.

— Скажи, что я буду рада его видеть, а потом сходи в кладовую и принеси бутылку «Блэк лейбл» из моих личных запасов, — велела Мэри, а сама пошла искать подушку для любимого кресла Кочевелу.

Кочевелу, должно быть, ждал на противоположном конце Трубы, так как появился из входного шлюза всего минут через пять. Первой показалась борода, потом — сам гость; последними вошли еще трое членов клана. Сняв маски, они беспомощно заморгали на свету, показавшемся им чересчур ярким.

— Счастье этому дому, — хрипло сказал Кочевелу, стряхивая с костюма песок. Его спутники эхом повторили приветствие, и Мэри с философским спокойствием покосилась на крошечные песчаные дюны, образовавшиеся на полу возле башмаков.

— Добро пожаловать в «Королеву», мистер Кочевелу, — приветствовала она. — Вам как обычно?

— Да, мэм, благодарю, — ответил он, и Мэри, взяв гостя под руку, повела в глубь зала, знаком показав Моне, чтобы та взяла швабру и убрала с пола песок. Мона вздохнула и подчинилась весьма неохотно, но ее мать ничего не заметила: она была слишком занята, пытаясь разгадать выражение лица Кочевелу. Это было нелегко, учитывая, что борода и кузнечная сажа почти полностью скрывали его черты. Мэри, однако, заметила, что сегодня светлые глаза старшины беспокойно метались из стороны в сторону, выражая одновременно и надежду, и неуверенность.

Кочевелу смотрел, как Мэри наливает ему бокал «Блэк лейбл», потом потер толстыми пальцами переносицу, отчего на коже остались светлые полосы.

— Такое дело, мэм, — промолвил он наконец. — Мы отправляем Финна домой, на Землю.

— О! — воскликнула Мэри, наполняя еще один бокал для себя. — Примите мои поздравления, мистер Финн.

— Это все потому, что без моря я могу умереть, — вставил Финн, чумазый молодой парень в термокостюме, который был велик ему не меньше, чем на два размера. Все пряжки на нем были затянуты до предела, но костюм все равно болтался, как на вешалке.

— Главное — не море, а твой силикоз, — вставил Кочевелу.

— Силикоз ни при чем, — дерзко возразил Финн. — Каждую ночь мне снятся пустынные, мокрые пляжи, стелющийся над водой соленый туман и белые чайки, которые парят на своих изломанных крыльях над белыми барашками волн. В оставшихся после отлива лужах стоит гладкая, как стекло, вода и бурые водоросли…

Спутники Финна невольно застонали сквозь стиснутые зубы, а один довольно сильно пнул счастливца под столом в лодыжку.

— Сами видите: этот субъект не перестает болтать и буквально изводит нас своей водой, водорослями и прочим, — сказал Кочевелу, слегка повысив голос, и, подняв бокал, кивнул Мэри. — К счастью, мы наконец-то скопили достаточно, чтобы отправить на Землю одного из наших. Финну крупно повезло. Ваше здоровье, мэм!

Он выпил. Мэри последовала его примеру. Когда они слегка отдышались, она спросила:

— И что теперь будет с его земельным участком?

По своему обыкновению Мэри сразу перешла к сути проблемы, и ответная улыбка Кочевелу вышла несколько похожей на гримасу.

По условиям Договора о совместном использовании Марса, появившегося на свет во время кратковременного потепления отношений между Британией и Кельтской Федерацией, каждый поселенец получал в пользование персональный надел площадью в несколько акров для частного хозяйствования. Земля выделялась только при условии обязательного сельскохозяйственного использования, в противном случае участок возвращался к Британской марсианской компании.

С тех пор прошло уже довольно много времени, и БМК, успевшая неоднократно пожалеть о своем решении заселить Марс главным образом пациентами земных психиатрических клиник, взяла за правило прибирать к рукам участки, которые использовались недостаточно интенсивно.

— Это хороший вопрос, мэм, — заметил Кочевелу. — Ведь за Финном числится двадцать акров превосходной земли.

— Пять акров под сахарной свеклой и пятнадцать под очень хорошим ячменем, — уточнил Финн.

— И все это накрыто самой прочной крышей, какую только можно представить, — добавил Кочевелу. — Я уже не говорю о собственном колодце и прекрасной оросительной системе. Можете мне поверить: воду, которая поступает по трубам на поля, можно пить без всяких опасений.

Мэри неожиданно осознала, что в ее доме вот уже несколько минут царит мертвая тишина. Все члены ее семьи замерли неподвижно с подносами и щетками в руках, напряженно прислушиваясь к разговору и ожидая ее ответа. И неудивительно. Ячмень был залогом существования «Королевы», залогом их собственного существования и благополучия. Он рос на холодном и бесплодном Марсе только потому, что мог расти буквально везде, и все же насыщенная оксидантами каменистая глина, доставшаяся Мэри в качестве надела, давала не слишком хороший урожай.

— Будет очень жаль, если такой замечательный участок вернется компании, — уклончиво сказала Мэри.

— Мы тоже так подумали. — Кочевелу кивнул и принялся вертеть в пальцах опустевший бокал. — Нет никакого сомнения, что БМК перепашет землю и засадит соей, а это… это было бы довольно обидно, разве не так? Вот почему мы решили предложить этот участок вам, мэм.

— Сколько? — быстро спросила Мэри.

— Четыре тысячи кельтских фунтов, — ответил Кочевелу.

Мэри прищурилась.

— Какую часть вы согласны взять натурой?

Последовала небольшая пауза.

— БМК предложила нам четыре тысячи наличными, — проговорил наконец Кочевелу извиняющимся тоном. — Вы, несомненно, понимаете, что это значит… Но мы бы хотели, чтобы нашими соседями были именно вы, поэтому если у вас есть возможность собрать деньги…

— У меня нет таких денег, — резко сказала Мэри. При этом она нисколько не кривила душой: все ее хозяйство держалось на натуральном обмене, на безупречной репутации «Королевы» и ее владелицы.

— О, прошу вас: не спешите отказываться. Подумайте как следует! — заторопился Кочевелу. — Я думаю, вы могли бы собрать некоторую сумму по подписке… Все, кто работает в полях, очень любят вас и ваше заведение; разве они не распахнут для вас свои сердца и свои карманы, если вы попросите у них взаймы на хорошее дело? Кроме того, у вас работают несколько бывших служащих БМК — их выходное пособие достаточно велико. Неужели они откажутся поскрести по сусекам после всего, что вы для них сделали? Ах, мэм, если бы вы сумели набрать наличными хотя бы две трети названной суммы, мы бы сумели договориться насчет остального и предоставить вам самые льготные условия.

Мэри заколебалась. Она точно знала, сколько смогут собрать ее домочадцы и работники — не больше тысячи кельтских фунтов, даже если бы все они продали свои тела для посмертного анатомического исследования в ксенологической лаборатории. Но должна же Владычица помочь, ведь так?

— Пожалуй, сначала мне следует посмотреть участок, — сказала Мэри задумчиво.

— Мы с удовольствием покажем его вам, — отозвался Кочевелу и улыбнулся в свою прокопченную бороду. Его люди тоже обменялись быстрыми улыбками, и Мэри поняла, что должна быть очень, очень осторожна.

Она, однако, ничего не сказала. Поднявшись из-за стола, хозяйка быстро оделась, затянула кислородную маску и вышла из шлюза вслед за Кочевелу и его спутниками.



Современное Поселение представляло собой нечто большее, чем скромный купол, служивший прибежищем для нескольких сотен первых колонистов. Оно возвышалось над всеми остальными постройками и было оборудовано очень живописной прозрачной визиокрышей в стиле «космический модерн», сквозь которую его обитатели могли видеть на небе настоящие звезды. Визиокрыша, впрочем, плохо сохраняла тепло, и желающих выйти ночью из жилого блока, чтобы, рискуя насмерть замерзнуть, пялиться на две крошечных луны, находилось немного.

Трубы — по крайней мере на тех участках, где англичане следили за их техническим состоянием — тоже выглядели очень современно. Модерновый вид им придавали прозрачные участки, откуда открывались потрясающие виды Красной планеты.

Впрочем, Марс был красным далеко не везде. Когда Мэри впервые прилетела сюда, ей показалось, что Марс представляет собой бескрайнюю светло-коричневую пустыню. Теперь же она различала всю гамму цветов — за исключением разве что синего и голубого. Лимонно-желтый переходил в тусклую охру, оранжевый отливал киноварью, насыщенный бордо переходил в крапплак, а тот, в свою очередь, сменялся глухими тонами ржавчины и кошенили. На Марсе присутствовал даже зеленый — голые выветрившиеся скалы имели мрачноватый оливковый оттенок, а обработанные участки казались изумрудными.

Вытянутый в длину двадцатиакровый участок Финна тоже был покрыт густой, сочной зеленью, так как молодой ячмень еще не успел выйти в ость, и Мэри, проследовав в шлюз за Кочевелу, остановилась пораженная.

— Самый настоящий Хрустальный Дворец! — с гордостью произнес Кочевелу, экспансивно взмахнув рукой.

Мэри слегка сдвинула маску и вздохнула. От почвы, разумеется, попахивало метаном, зато воздух был достаточно влажным, насыщенным кислородом и весьма приятным на вкус. Ячмень, росший вдоль длинной впадины, перекрытой прозрачной крышей промышленного производства, был высоким и сочным. Только вдали зелень меняла оттенок, и Мэри догадалась, что там начинается участок, занятый сахарной свеклой.

— Вот это да! — вырвалось у Мэри, у которой от избытка кислорода начинала кружиться голова.

— Видите? — сказал Кочевелу. — Этот участок стоит четырех тысяч, до последнего пенни!

— Если бы только я имела эти четыре тысячи, — возразила Мэри, пытаясь говорить и действовать разумно, но это было трудно.

Она понимала, что этот надел — лакомый кусочек: он один способен с избытком обеспечить ее солодом. Она могла бы даже обменивать или продавать излишки…

— Неудивительно, что англичане положили глаз на эту плантацию, — сказала Мэри.

Собственные слова все еще звучали у нее в ушах, когда сквозь прозрачные участки крыши она взглянула на раскинувшуюся вокруг панораму: метановый ад приземистых куполов, где клан держал домашний скот, и переплетенные трубы кузнечных мастерских Кочевелу.

— Совсем неудивительно, — повторила она и повернулась, чтобы взглянуть Кочевелу в глаза. — Ведь если я не ошибаюсь, этот участок разделяет владения клана Морриганов, а коли он достанется англичанам…

— Вы абсолютно правы, — ответил Финн. — Когда англичане им завладеют, то первое, что они сделают, добьются демонтажа мастерских и свинарников, потому что… ох!.. — Финна снова лягнули, и он замолчал, страдальчески морщась и потирая ушибленную ногу.

— И все это — часть их секретного плана по вытеснению колонистов, — поспешно добавил Кочевелу. — Сами видите, компания сделала нам предложение, от которого просто невозможно отказаться.

Несколько лет мы обрабатывали и удобряли землю, а они сидели и ждали, пока мы не сдадимся и не отправимся восвояси, чтобы просто прийти и забрать все, что было создано тяжелым трудом. Представляете, буквально на следующий день после того, как мы оформили все бумаги на Финна, к нам заявился этот ублюдок — инспектор Болдуин.

— Видели бы вы, как вытянулось у него лицо, когда он увидел, какой чудный ячмень мы тут выращиваем! — вставил Финн, продолжая потирать лодыжку. — И свеклу тоже!

— Да, — подтвердил Кочевелу, бросив на Финна предостерегающий взгляд. — Инспектор не мог сказать, будто мы плохо обрабатываем надел, так что у компании не было формальных оснований отобрать землю. Участок не заброшен, он находится в коллективной собственности клана и дает превосходные урожаи. Но не прошло и восьми часов, как этот инспектор снова появился у нас и предложил выкупить землю за четыре тысячи кельтских фунтов наличными. Предложение дьявольски соблазнительное, но если мы согласимся, тут уж сомневаться не приходится: англичане сразу начнут выражать недовольство тем, что наши мастерские и загоны находятся слишком близко. И тогда…

— Так не продавайте, — перебила Мэри. — Или продайте кому-нибудь из своих.

— Вы отлично знаете, дорогая, что для нас вы всегда были и будете своей, — льстиво сказал Кочевелу. — Разве не так? И потом посудите сами: кто из нашего нищего клана сможет собрать подобную сумму? Относительно вашего совета не продавать надел БМК, то… мы-то с вами, дорогая Мэри, знаем, что значит иметь дело с компанией… Они так просто не отступятся и начнут чинить нам различные неприятности. В конце концов дело кончится судебным иском, а это, знаете ли, не по мне. Кроме того, большинство членов клана не способно заглянуть в будущее; все, что они видят, это куча денег, которые предлагает компания, и я почти не сомневаюсь: они проголосуют за продажу надела.

— С такими деньжищами мы могли бы многое сделать, — вздохнул Матлот — тот самый, который пинал Финна чаще остальных. — Например, купить новые генераторы, в которых мы так нуждаемся, или дополнительные визиопанели, которые для нас дороже золота — в прямом и переносном смысле. И как бы ни претило нам продавать надел посторонним…

— Если бы участок купили вы, Мэри, от этого выиграли бы не только ваши домочадцы, но и мы, — объяснил Кочевелу. — Причем, выиграли бы вдвойне. Как говорится, и корову продали, и при молочке остались…

Мэри с негодованием посмотрела на него. Она ясно понимала: при любом раскладе расплачиваться придется ей одной. Ведь если ячменное поле клана перейдет к компании, она останется без ячменя, а нет ячменя — нет и пива. Ее маленькому хозяйству угрожала самая настоящая катастрофа.

— Вы загнали меня в угол, Кочевелу, — сказала Мэри, и он сокрушенно покачал головой.

— Не только вы, но и я загнан в угол, — ответил старшина. — Просто ваше положение еще более сложное — тут или в стремя ногой, или в пень головой. Но если найдутся деньги — и вы, и клан окажутся в выигрыше, а компания пусть утрется. Прошу вас, дорогая, подумайте как следует, никто не заставляет вас принимать решение немедленно. Компания дала нам на размышление тридцать дней. Ступайте домой и обсудите ситуацию со своими — быть может, какой-нибудь выход найдется.

Вместо ответа Мэри снова затянула на лице маску и быстро вышла через шлюз, что-то неразборчиво бормоча под нос.



За свою жизнь Мэри привыкла к чрезвычайным ситуациям. Когда ее отец оставил семью и ей пришлось бросить университет, чтобы ухаживать за больной матерью, она справилась. Мэри нашла работу и переехала в меньшую по размеру, но более дешевую квартиру, в которой они с матерью жили в состоянии вооруженного перемирия до тех пор, пока однажды та не наглоталась снотворного.

И снова Мэри справилась. Она похоронила мать, нашла совсем крошечную квартирку и поступила на вечерние курсы при университете, где в конце концов защитила диссертацию по ксеноботанике.

Когда ее первый муж — отец Элис — умер, Мэри справилась. Она мобилизовала все свои знания и умения и нашла престижную исследовательскую работу, которая оплачивалась настолько хорошо, что ей не пришлось отдавать Элис в государственный приют для сирот.

Когда от нее ушел отец Роуэн, Мэри справилась, хотя он и прихватил с собой значительную часть ее денег. Два года изнурительной исследовательской работы плюс несколько проектов, которые она разрабатывала по совместительству, позволили ей снова встать на ноги.

Когда отец Моны решил, что мальчики нравятся ему больше, Мэри в очередной раз справилась. Несколько жестоких уроков явно пошли ей впрок, поэтому расставание произошло быстро и без малейшего ущерба для ее финансов (чувства были не в счет). А когда вербовщики БМК предложили Мэри работать на Марсе, она согласилась почти что с легким сердцем, решив, что Небесная Госпожа наконец-то послала ей награду за долгие годы борьбы и терпения.

Предложение действительно выглядело очень заманчиво. Удивительные приключения в другом мире, уникальная возможность исследовать и классифицировать неизученные формы жизни и, вполне вероятно, шанс оставить след в науке, присвоив свое имя какой-нибудь марсианской водоросли. Дочери слушали Мэри, широко открыв рты, и только старшая, Элис, немного всплакнула, огорченная перспективой расставания с подругами. В конце концов все четверо храбро отправились в космос, чтобы стать настоящими марсианками. По совести сказать, сначала Мэри немного волновалась за дочерей, но девочки адаптировались на новом месте едва ли не быстрее, чем она сама (и при этом оказались донельзя избалованы, так как на Марсе они были единственными детьми).

Что касалось Мэри, то первые пять лет она пребывала в состоянии полного счастья. Она была уважаемым членом марсианского научного сообщества; коллеги высоко ценили ее знания и ее научную проницательность, благодаря которой Мэри сумела открыть больше способов промышленного применения Cryptogametes gryffyuddi, чем Джордж Вашингтон Карвер — способов использования арахиса.

Но когда она изучила все полезные свойства, которые можно было обнаружить у бурых марсианских лишайников (а за пять лет объект исследования оказался полностью исчерпан), выяснилось, что доктор Мэри Гриффит больше не нужна компании.

Оставившая глубокий след, если не в ее душе, то в судьбе, беседа с генеральным директором Рутерхидом была неожиданной и короткой. Под сомнением оказался моральный облик Мэри. Дело было в детях, которые отнимали у нее слишком много сил и времени, и хотя в Кельтской Федерации иметь троих детей было в порядке вещей, Марс принадлежал Англии, о чем Рутерхид не преминул ей напомнить. Кроме того, Мэри подозревали в употреблении химических стимуляторов, подлежащих особому контролю (читай — алкоголь), что тоже не было преступлением на территории Федерации, однако, с точки зрения морали, выглядело более чем сомнительно. Наконец Рутерхид сказал, что БМК готова была смотреть сквозь пальцы на ее, так сказать, религиозные убеждения, в надежде, что они удержат мисс Гриффит от безнравственных поступков известного рода, чего, к сожалению, не произошло, и поэтому…

— Ты имеешь в виду мужчин, с которыми я спала? — зло перебила Мэри.

В минуты наивысшего душевного волнения она частенько утрачивала способность выражать свои мысли на английском языке, но сейчас этого, к несчастью, не произошло. Что и определило ее судьбу.

— Ах ты сушеный старый козел! Да ты бы и слова не сказал, если б я спала с женщинами, ханжа проклятый! Весь Марс знает, что ты держишь в своем кабинете голографическую установку и подборку кассет с лесбийскими шоу!..

Любое академическое сообщество, как правило, представляет собой довольно тесный мирок, в котором слухи распространяются со скоростью света. Еще более тесным оказался мир, ограниченный марсианским биокуполом; скрыть здесь что-либо было практически невозможно, поэтому над пристрастиями генерального директора («Джули и Сильвия берут уроки хороших манер у фрау Кнут») втихомолку хихикали буквально все, однако до сего дня никто не осмеливался говорить об этом вслух.

После ее слов с генеральным директором Рутерхидом случился приступ удушья, отчего его лицо приобрело очень красивый синевато-багровый оттенок. Говорить он не мог, поэтому пришлось вмешаться его заместителю Торпу. Именно он объявил Мэри, что руководство компании очень сожалеет, однако в силу обстоятельств Британская марсианская вынуждена… и так далее, и так далее.

И Мэри снова пришлось напрячь все силы, чтобы в очередной раз справиться.

Ей было наплевать, что она не может оплатить обратный проезд на Землю. На Марсе ей нравилось больше. «Да будь я проклята, если позволю так легко себя списать», — решила она и, превратив в наличные свой последний чек, стала создавать собственный бизнес.

У кельтов-колонистов она приобрела купол — запасное жилье, использовавшееся ими в качестве укрытия для скота, и хотя даже в сухом, разреженном марсианском воздухе запах держался несколько недель, Мэри была довольна. Стены купола оказались еще очень крепкими и хорошо держали тепло, а оборудовать его дополнительными антресолями для постояльцев не представляло большого труда.

Чиринг, контракт которого оказался разорван после того, как «Катманду пост» опубликовала серию острых критических статей о деятельности БМК, пришел к Мэри — ему просто некуда было податься. Он оказался приличным механиком и помог ей починить сломанный водяной насос и установить генераторы.

Манко Инка, вынужденный оставить сплоченные ряды служащих БМК после того, как выяснилось, что он (якобы) практикующий христианин, принес Мэри в качестве квартирной платы каменнолитейный узел, с помощью которого она сумела изготовить пять превосходных бродильных чанов, а также множество кружек, мисок и тарелок.

Первую партию ячменя для производства солода поставил ей сам Кочевелу.

А как только стало известно, что у Мэри есть и пиво, и прелестные дочери, «Королева Марса» стала пользоваться бешеной популярностью.

Вот уже больше пяти лет она гордо стояла на каменистом участке земли на склоне холма, являя собой прекрасный образчик того, как должна выглядеть уютная марсианская деревенская таверна. Приземистый, широкий у основания купол «Королевы» зарос живописными лишайниками со всех сторон, кроме наветренной, с которой свирепые песчаные бури срывали любую растительность. Чтобы спасти стену от скорого разрушения, эту сторону приходилось постоянно подшпаклевывать и латать с помощью отходов каменнолитейного производства, имевших красновато-коричневый оттенок. Продукты и топливо Мэри приобретала или выменивала у клана, у полевых работников и даже (в порядке личной договоренности) у некоторых предприимчивых служащих БМК, не слишком радевших о казенном имуществе. Так был заложен фундамент ее процветающего хозяйства.

И вот теперь этому процветанию угрожала нешуточная опасность, и Мэри не оставалось ничего другого, как напрячь все силы и сообразительность, чтобы в очередной раз справиться с бедой.

— О, святая Мать-Владычица, — ворчала она себе под нос, когда, спотыкаясь о мелкие песчаные дюны, мчалась по Трубам обратно в «Королеву». — Ведь все было так хорошо, почему же что-то должно обязательно случиться? Неужто ты не можешь даровать мне хотя бы один спокойный год? Да нет, ты, наверное, просто не хочешь… По твоей милости мне теперь приходится таскать каштаны из огня для этого мужлана Кочевелу, а где я возьму деньги? Неужто тебе так трудно сотворить для меня хоть одно маленькое чудо? Ты, наверное, думаешь — я сильная, я сама справлюсь, сама решу все проблемы для других и за других, так что им не придется и пальцем пошевелить? Ну уж дудки!..

Она добралась до прозрачного участка и бросила мрачный взгляд наружу.

Перед ней простиралась долина Мертвой Змеи — узкая каменистая полоска земли, отмеченная невысокой каменной пирамидкой, последним местом упокоения ручного питона, принадлежавшего Кочевелу. Змея выдержала трудный полет на Марс только для того, чтобы сбежать из террариума и насмерть замерзнуть Снаружи. Первоначальные надежды, что питона можно разморозить и оживить, разбились вдребезги, когда Финн, пытаясь пошутить, водрузил свернувшуюся кольцом мертвую змею себе на голову — и тут же уронил на пол.

Сразу за долиной Мертвой Змеи чуть ниже оплавленного склона вулкана Моне Олимпус[18] виднелась покосившаяся визиостена собственного надела Мэри — жалкого земельного участка, который ей, словно в насмешку, всучили при увольнении из БМК. Тонкие крыльчатки древних ветряных двигателей придавали пейзажу обманчивый патриархально-деревенский вид. В силу особенностей геологического строения поверхности на Марсе никогда не ощущалось недостатка в плохих почвах, но в случае с Мэри компания особенно постаралась. В результате ей достался почти стерильный глинистый участок, на котором не росли даже лишайники. Разумеется, ни о каком эффективном хозяйствовании здесь не могло быть и речи, однако, несмотря на это, БМК ни разу не попыталась отобрать у Мэри ее землю.

— Я знаю, чьи это шуточки! — прорычала Мэри сквозь зубы. — Прекрасная плодородная земля, вот как? Будь ты проклят, старый похотливый козел!..

Затем она двинулась дальше и вскоре свернула в боковое ответвление Трубы, ведущее к ее наделу. Мэри никогда не была мазохисткой, но после экскурсии на плантацию Морриганов ей вдруг захотелось взглянуть на собственный небольшой огород.

У входа она сразу увидела бьющие из замка шлюза тонкие струйки пара. Шлюз давно нуждался в капитальном ремонте, и Мэри подумала, что, если у нее сломается что-то еще, она просто не найдет денег, чтобы исправить поломку. До боли закусив губу, она вошла на участок и опустила маску, чтобы получше рассмотреть низкорослый, чахлый, желтоватый ячмень, чуть колышущийся в волнах кислорода. Контраст с тучными морригановскими полями был слишком очевидным, и Мэри, опустившись на перевернутое ведро, заплакала. Впрочем, глаза ее оставались почти сухими; лишь одна чахлая слезинка, скатившись по щеке, упала на пересохшую красную глину и зашипела, как перекись водорода на ране.

Вскоре гнев и отчаяние отступили, но Мэри еще долго сидела, глядя на быстро высыхающее пятнышко влаги на глине. Глина имела красно-коричневый цвет настоящей терракоты.

— Интересно, — вслух произнесла Мэри, — можно ли делать из этого чертова дерьма горшки и кувшины?

В посуде она не нуждалась — все необходимое Мэри получала методом «каменного литья» из самой обычной марсианской пыли. На что ей еще и глина?

Из нее можно лепить статуэтки, подумала она. Произведения искусства. Сувениры. Разные полезные штучки. Изразцы с рельефной надписью «На память о Марсе». Правда, у самой Мэри не было никаких художественных способностей, но она надеялась, что кто-нибудь из ее постояльцев окажется талантливым скульптором. Быть может, рассуждала она, тогда ей удастся договориться с магазином «Экспорт базар», чтобы он взял их изделия на консигнацию. Ее Тончайший Марсианский Фарфор шел очень хорошо, и Мэри надеялась, что изделия из глины тоже можно будет реализовать с прибылью.

— Какого дьявола!.. — сердито сказала она, вытирая глаза и вставая. Поставив ведро как следует, Мэри взяла с подставки для инвентаря лопату.