Еще хуже живется воеводам. Обязанностей у них много, но главная задача — охранять государство от врагов внешних и внутренних. А каждый враг, как известно, твоей смерти алчет. И князь косо глядит: комплотиста в тебе подозревает. Да и солдаты, к которым ты с отеческой строгостью относишься, зуботычины ради их собственного блага раздаешь, тоже горазды при случае жизни тебя лишить коварным уда ром в спину. Нет, воеводой быть нехорошо, хоть и живешь на всем готовом, и жалованье получаешь, и ходишь в бахтереце из серебряных блях, нашитых на полукафтанье хорошего сукна.
Плохо земледельцу — днями кружишься то в поле, то на скотном дворе, но Господь твоих стараний не замечает — то ящур на скотину нашлет, то градом огурцы с помидорами в огороде выбьет, а коли совсем не в духе — засуху на поле нашлет, безо ржи с пшеницей оставит. А десятину отдай, а налог заплати… Плохо крестьянину.
Еще хуже ремесленнику — ремесломто владеешь одним, но никто не знает, будет ли спрос в завтрашнем дне на твою работу. А иной раз куешь мечи, а надобно орало, возьмешься за орала, глядь, надобно уже ковать мечи. Трудна и неблагодарна работа ремесленника.
Получается, нет на свете счастливых людей, кроме детей малых. Смотришь иной раз, как ботвенки или ботвята около дома резвятся, душа радуется за счастье малых сих. Впрочем, и тут не без сомнений — ребенку провиниться, как собаке с цепи сорваться. Только что играл и счастием светился, на миг отвлечешься, а со двора уже крик обиженный — порют детишек за разные и постоянные провинности по семи раз на дню.
Вот и задумаешься, есть ли оно, счастье, вообще или миг этот на столько краток, что ему и порадоваться не успеваешь.
И всетаки в жизни человека случаются подлинно счастливые для него дни.
С утра закружилось базарное веселье, крутились ременные карусели вокруг столба, катая отважных парней и счастливо визжащих девок, которые проносились в высоте, сверкая полосатыми андораками из под цветастых праздничных юбок. Счастливая детвора бережно облизывала разноцветные сахарные петушки — у кого петушок больше других, у того и родители зажиточнее.
Изрыгали пламя заезжие кудесники, самые отчаянные алыры ходи ли босыми ногами по саблям, вставленным острым лезвием вверх вместо перекладин лестницы, в шатрах, установленных на детинце, показывали исчезновение девы, закрытой в семь тяжелых кованых сундуков. Состязались голосами да звонкостью гуслей певцы. Веселили людей скоморохи. Бахари, сказки сказывающие, толпы вокруг себя собирали. Ближе к вечеру глашатаи обещали загадочное теневое представление.
Базар бушевал, продавал, торговался, спорил об уступках, и несли горожане домой огромные полосатые арбузы с татарских степей, синие баклажаны, мясистые кровавые помидоры, зеленые огурцы, шматы копченого сала, зазывно пахнущие окорока и горшочки с ярким желтым медом. Бычки морские и яйца продавались на десятки, осетровые яйца — внаклад, пудовые сомы да сазаны, зубастые щуки и се ребрянобокие карпы — поштучно, остальное — на вес. В других рядах отпускали атлас и ситчик, лен и рыхлый бархат, настоящее аглицкое сукно, расписные горшки и посуду, вилы и топоры, резные да расписные деревянные ложки из мягкой липы, несгораемые свечи и свечи сгораемые, жидкость для костра и жидкость от тараканов, броню и сбрую, да мало ли что может продаваться на веселой ярмарке!
В другое время и Серьга Цесарев с удовольствием пошлялся бы в рядах, порядился с торговками, попримерял бы обновы. Но сегодня был особенный день. Сегодня был счастливый день розмысла. Потому его и не видели в торговых рядах.
Сорок волов выволокли повозку, на которой покоился огненный змей, из пытного амбара и повлекли его к лесам. Красная головка огненного змея хищно смотрела вперед на лениво идущих волов, которых матерно и нетерпеливо подгоняли возницы.
— Великий день, — сказал Янгель. розмысл ничего не ответил немцу. Жгучее нетерпение еще с утра поселилось в его душе, оно требовало действий, но как раз сегодня делать уже ничего не надо было, следовало лишь ждать.
Подошел хмурый жидовин с пачкой желтоватой китайской бумаги в руках. Там его брульоны чернели. Такие вавилоны грамотей наворотил!
— Серьга, — сказал он розмыслу. — Я тут посчитал немного. Пошли плотника с инструментом, пусть поправит верхнюю планку на три сантиметра влево.
— Босый! — кликнул розмысл. Хороший мастер всегда понятлив. — Сделаем, — сказал Босый и убежал. Видно было, как сноровисто он карабкается по лесовинам. — Этот сделает, — спокойно сказал Янгель. — Верного человека на доделку пустил! За полдень, в середине дня все приготовления были закончены. Осталась лишь самая опасная и отчаянная работа. Мастеровых отправили прочь, отпустили погонщиков, на малом опытном детинце остались лишь розмысл, Янгель и жидовин.
— Кому честь выйдет? — хрипло и нетерпеливо сказал Янгель. — Или сам запал подпалишь?
— Сам, — не оборачиваясь, кинул розмысл. — А мы с тобой в ямке посидим, — сказал немцу невозмутимый жидовин. — Там сохраннее будем.
7
Гудела площадь весельем!
Вот уже и пузатые дубовые бочки покатили на площадь, и мастеров верх у бочки вышибить приглашать на помост стали. И сыскались такие мастера! Есть в народе искусники из тех, кто вечно бас деревянный под струйку водки подставить готов. Подходи народ, черпай серебряным ковшом, черпай деревянной балдашкой, бокалом драгоценным прозрачным, хочешь в ендову или братину наливай, отказу не будет! Князь приказал — вдосыть! Не один бат выпивки подан был к праздничному столу. Некоторые артельно пили — весь бочонок залудили, пускали братину по кругу, закусывали калачами и кулебяками, вялкой мясной, солеными помидорами и огурцами, капустой моченой с брусникой.
И не сразу заметили, что вытянулись от терема крикуны, вскинули длинные трубы, поднесли к губам, и пронзительным криком трубы те возвестили, что слушать надо, важное будет говориться.
— Люди добрые! Ныне невиданное предстоит вам увидеть! В небе са поднимайте взоры! — Ангелы что ли с неба сойдут? — пьяно захохотал перебравший гуляка.
На него шикнули.
На западе стояла яркая синяя полоса между надвигающимися тучами — анева, обещающая порывистый ветер следующим днем. Но сейчас тихо было, ветерок ветлы вокруг детинца не колыхнет.
— Ныне невиданное увидите! Представлен будет пролет огненного змея, прирученного бранником Добрынею, зрелище невероятное и грандиозное! Кто увидит, никогда того не забудет! — надрывались крикуны. — И, поднявшись в небеса, змей выпустит шар медный сияющий, что полетит над полями, лесами, степями и реками во славу Господню, а устроенные в шаре колокола будут торжественно мелодию исполнять. Слушайте! Слушайте! Князь Землемил повелел: тот, кто мелодию услышит и правильно ее напоет, получит от него в знак за слуг перед отечеством пять гривен серебром, три гривны медной день гою, корову и телушку, лужок для кормления скота, отрез рыхлого бархата, отрез ситца веселого, отрез атласа алого… — Точно — ангелы! — засмеялся гуляка. На него снова шикнули — уже громче и раздраженнее. Перестала звякать посуда о края бочек, затих людской гомон, тишина наступила на площади, только слышно было далекое пение соловья, но и его уже все воспринимали со скрытой ненавистью. Видано ли дело — такие дары!
И взгляды всех устремлялись уже к небесам, шарили жадно по всем сторонам света.
А небо медленно очистилось, высыпали первые звезды, и на востоке полная луна смешливо повисла.
И тут грянуло!
Рванули в небесах разноцветные шутихи, завизжали пронзительно и восторженно девки, зашумела многоголосьем толпа. Ах, как рвались над площадью шутихи! Рассыпались искрами, как раскаленный металл, который усердно кузнец обрабатывать начал, блистали изумрудными и рубиновыми искрами, вспухали белой пивной пеной, расползались желтыми огнями, захватывая небосвод и затемняя светом своим луну. Толпа так восторженно воспринимала каждую шутиху, что китаец в желтом шелковом одеянии, стоявший у княжьего терема со смиренно сложенными ладонями, инно и глазом пошире стал, и улыбка довольная на лице заиграла. Радовался чайнец, что его искусство так принималось людом.
И вновь возобновилось веселье, замелькали лица, рубахи да юбки, сопелкам вторили балалайки, балалайкам кимвалы, кимвалам трубы, а оброненный трубами мотив вновь подхватывали сопелки, которым вторили пастушьи дудки. Гудело веселье, и места в нем не было бубни лам с отвисшими губами, важдам брехливым, что сеять привыкли раздоры. И вот уже китаец вошел в круг и принялся отплясывать, неловко махая руками и толстыми ногами выделывая неуклюжие коленца, все не так и вроде бы вместе с тем все к месту. Да что я старание тщусь проявить, тут и брахиограф великий не успел бы пером действо описывать!
А в самый разгар веселья вдруг взревели трубы, заставляя всех разом смолкнуть.
Где-то в южной стороне грозно заворчало, загрохотало, красно желтое пламя блеснуло, и в сгущающихся сумраках стало видно, как медленно и неотвратимо поднимается к небесам змей огненный, ревет натужно, покоряя воздушное пространство, страшной темной тенью нависая над землей, и вот уже и не видно его стало, только шесть красных глаз с высоты на землю смотрели, но вот и они слились в единое око, а там и вовсе исчезло все, только длинный белый стежок небеса прорезал.
Толпа взревела ликующе и тревожно, смолкла растерянно, а потом вдруг стало слышно, как кричит все больше и больше людей:
— Добрыня! Добрыня! А в высоте вдруг сверкнуло, и поплыла над землей малая желтая звездочка, которая, если внимательнее приглядеться, и не точкой во все была, а как бы запятой или скобочкой, освещенной со стороны уже севшего солнца.
И замолкли все, вслушиваясь.
Многие говорили, что слышат, как плывущая звездочка играет, каждый свой вариант мелодии предлагал, только ближний боярин улыбался в бороду, отрицательно мотал головой, щурился и каждому незадачливому отгадчику говорил:
— Не гадай! Не гадай! Слушай сферы! А награду получил пастух, прибежавший поутру, чтобы рассказать князю и его челяди о чуде небесном, которое наблюдал он, коней выпасая в ночном.
Плыла по небу звездочка, и дивная музыка слышалась с неба — божественные колокольцы звенели, и если прислушаться, вызванивали они явственно «Могучею Русью я в небо запущен», именно так, и других слов к той мелодии просто не подобрать…
Повезло человеку! Многие досадовали, что под утро не вышли в чистое поле. Известно же, что по утрам все куда лучше слышится — шепот человеческий за сто шагов услыхать можно! Повезло немытёхе! Сколько добра в одни руки досталось, можно и пастушество оставить, в служки, скажем, податься или еще хлестче — команду над дворовыми мужиками в богатом доме получить.
Да и жениться можно — хозяйство сей шаг дозволяет.
8
Событие — факт исторический, ежели он отражен в летописях.
А если в летописях будет отражено для тебя непотребное? Как с та ким обстоятельством смириться? розмысл с оным оборотом мириться не хотел.
— Значит, Добрыней прирученного? — с издевкой спросил он. Бранник смущенно улыбнулся. — Ты не серчай, — сказал он. — Надо ж было както народу сообщить? Ну, представь, сказали бы крикуны, что в княжестве нашем руками человеческими огненный змей создан. И что тогда? Соседи бы сразу войной двинулись, быстро бы сообразили, что нельзя нам времени давать. И народ бы не уразумел. Стали бы людишки говорить, так вот куда князь Землемил деньги оброчные тратит? Зачем народ волновать, зачем его будоражить? — Сам придумал или подсказал кто? — желчно сощурился розмысл. — Не понимал, что тем самым меня доброго имени и памяти людской лишаешь? Бранник еще пуще побагровел.
— Да что я? — нервно вскричал он. — Добрыню крайним не надо делать, Добрыня к тебе всегда со всей душой. Ближник это князя нашего по кресту, он и предложил, боярин Челомбей! — Ах, Челомбей! — взъерепенился розмысл и хлопнул ладонью по столу. Только посуда в стороны разлетелась. — Знаешь, где я его видел, ближника княжьего? — Серьга! Серьга! — встревожено зашевелился на противоположной стороне стола Янгель. — Да что Серьга! — грохнул розмысл кулаком по столу. — Как липку обдирают, каты поганые! — Ты со словами-то поосторожней, — выпрямился бранник. — Поздно уж осторожничать! — вскричал розмысл. — Сапогов ли шили, кафтан с рубашкой с голого тела сняли, теперь к штанам тянетесь? Да вот вам всем, — и показал недвусмысленно, что получит князь со своим ближником, Добрыня, бояре, их родственники до седьмого колена. — Серьга! — пытался безуспешно урезонить розмысла немец. — И у стен бывают уши! — Так я их оборву, ушито со стен! — пригрозил розмысл. — Нашел врагов, — сказал Добрыня. — А знаешь, что показал боярин Глазищев, взятый по твоему навету? Вот где враг скрывался! Показал он, что по личному указанию аглицкого короля подрядился он вредить земле Русской всяким способом, и за то ему плата была поло жена в ихних шиллингах.
— Знамо дело, — усмехнулся розмысл. — Сунь тебе в задницу желе за раскаленные, ты и не в том сознаешься! Будешь кричать, что перидскому шаху все земли русские запродал. А если мошонку салом раскаленным поливать станут, ты и в сожительстве с бесами признаешься! — А еще боярин Глазищев показал, что лес тебе негожий специально подсылал, чтобы затянуть строительство. Что там строят, он, конечно, не знал, но вредить считал своим долгом. И сообщил боярин, что вместе с иными ныне взятыми под стражу боярами замышлял он князя с челядью перебить, а самим присоединиться к аглицкому королевству. Такие вот измены наши бояре вынашивали. — Ты самто тому веришь, — вперил тяжелый взгляд в бранника розмысл. — Ты разговор в сторону не уводи! — Да хватит вам! — теперь уже грохнул кулаком о стол немец. — Не знаю, как у вас на святой Руси, а в наших швабских землях за такие разговоры умные головы от туловища отделяют, чтобы руки да ноги чистому философствованию не мешали. Ты лучше, Добрыня, расскажи нам новости. Сказывают, князь Землемил вчера перед боярами говорил? Бранник послал немцу благодарственный взгляд.
— И не просто говорил, — сказал он. — Князь предложил новые на правления развития княжества. Так, речь шла о создании артельного княжества. — Это как? — не понял немец. — Как, как! — буркнул розмысл. — А то непонятно! Батрачить будет все княжество, а пенки собирать бояре! — Острый язык у тебя, Серьга, — печально сказал немец. — Такой язык не только до Энска доведет, он и узилище в нем с легкостью найдет. Ума в тебе много, целая палата ума, а вот язык невоздержан. Через то неприятности в обязательном порядке примешь однажды. — Типун тебе на язык, — пожелал розмысл. Давно подмечено, если у тебя настроение испортилось, медовухи жгучей прими. Душа твоя расслабится и на мир без прежнего раздражения смотреть станет. Друзья так и поступили, а как пришло расслабление в теле и настроении, так и за девками продажными посла ли — коли дело не сладится, то душа отдохнет под глупые их речи. И надо сказать, немец в женском деле великим знатоком оказался. На что Добрыня мир повидал и всякого насмотрелся, но тут и он лишь дивился, глядя на легкое и непринужденное немецкое обхождение с бабами. А от разных кунштюков немецких только и оставалось, что рот в изумлении открывать — захочешь сделать то же, так повторить не сумеешь!
9
Взяли его утром близ собственного терема.
Умелые люди — руки за спину и в сыромятный ремень, на голову мешок кожаный, а потом повезли, но куда — только гадать и оставалось. Впрочем, когда тебя хватают на улице и сыромятью вяжут, гадать не приходится — конечно же, в Тайный приказ везут. Только за что? Пока везут, все свои большие и малые грехи вспомнишь, а увидишь глаза ката — сразу во всех грехах и покаешься.
Николка Еж встретил розмысла с приветливым уважением, пугать не стал, даже рукавички свои знаменитые не надел для ласки бессердечной. Выставил сухонькие ладошки, маленький такой сидит, благостный. Рюмку вина выпил, просвирку съел. То же и розмыслу предложил, только тому кусок в горло не лез.
— Я так думаю, — сказал Николка, — что железа раскаленные нам без надобности, сало свиное топить тоже не станем, рассуждениями обойдемся. Так? Люди мы понятливые, чего ж зазря друг друга мучить? Так? Не на виску же тебя тянуть, мучения глупые принимать! — Ой, полетит твоя голова, — тихо сказал розмысл. — В один прекрасный день скатится она с твоих плеч. — Все смертны, — сказал, зевая, Еж и торопливо перекрестил рот. — А ты не пугай, пуганый я. Сколько отмеряно, столько в сладости и поживу. Так? — А твоя жена с летописцем Никоном путается, — сказал розмысл. — Это ты себя подбадриваешь, — понял его кат. — Молодец! А что до жены, то мне все это ведомо, конечно. Так ведь не убудет с нее, за то ко мне приставать реже станет. Так? — Не убудет, — согласился Серьга. — А вот прибавиться может. — Мнето что? — снова зевнул Николка, но крестить в этот раз рот не стал. — Бодришь себя? Дух пытаешься укрепить? Значит, страшно тебе. Так? А коли боишься, зачем поносные слова про князя говорил? Зачем его ближников острым язычком костерил? Жил бы себе, так нет — артельное княжество ему не по нраву! Так? — А ты, значит, в летопись себе дорогу торишь, — сообразил Серьга. — Что ж, — сказал кат, — каждому хочется, чтобы помнили. Люди смертны, память человеческая вечна. То ведь и льстит. Так? Хочется, чтобы тебя потомки именем помянули.
— В гиштории желаешь след свой оставить. А того не думаешь, что след тот кровавым будет, людей твои злодейства ужасать станут. — А это без разницы, — сказал Еж, зачиняя перышко гусиное, доставая позеленевшую чернильницу и пробуя перо на китайской бумаге. Все это он делал размеренно, не торопясь, как человек, который к долгому и тяжелому делу готовился. — Пусть ужасаются, главное — чтобы помнили. Сам-то на себя глянь, чай, не миротворец, огненные змеи твои не для забавы, для падения крепостей делались. Так? Я десяток бояр до смерти замучаю, сотню задниц раскаленными железами испорчу, ну, с десятка два языков вырву, — так ведь все равно лишнее болтали? А ежели вглубь смотреть, настоящий кат ты, розмысл. Скольких детишек твои задумки осиротят, сколько самих детишек под развалинами крепостей останутся. Неужто ты думаешь, что тебя будут с любовью вспоминать? Он еще раз окунул перышко в чернила, любовно оглядел перышко и поднял на розмысла пустые мышиного цвета глаза:
— Девятого дня прошлого месяца говорил ты в кабаке постоялого двора на Ветровке, что князь наш Землемил славный щенок, инно говоря, называл ты нашего князя сукиным сыном? — Так я к тому, что молод наш князь, — сказал он, — а тут… — Признаешь, значит? — отстраненно и радостно сказал кат и склонился над листком. розмысл молчал. А что говорить, если все известно, даже слушать тебя не хотят.
— За ради тебя старался, — не поднимая головы и тщательно выписывая ижицы, сказал кат. — Даже писцабрахиографа приглашать не стал, хоть и слабо у меня с грамотейкой. Но дело тонкое, деликатное, высоких особ касается… Зачем сюда лишних свидетелей приплетать? Долго записывал сказанное, потом поднял голову, с любопытством разглядывая розмысла. А и любопытство у него было катовское — так смотрел, словно прикидывал, с чего ему начать: ручку оторвать или ножку в клещи взять.
— А говорил ты, Серьга Цесарев, четырнадцатого дня того ж меся ца, что де князья чудят, а холопам головы ломать приходится? — снова тихим голосом спросил он. — Да я ж к тому… — пустился в объяснения розмысл. — О том разговор позже будет, — прервал его объяснения кат. — А пятнадцатого числа сего месяца приглашал к себе гусляра Бояна? Слушал втайне песни его поносные? Платил ли ему щедро медью и серебром?
— Песни слушал, — сказал розмысл. — Только поносных песен не было, хорошие песни гусляр в моем тереме пел… — Значит, понравились тебе песни Бояна? — с радостным шелестом потер сухие ладошки Николка. Тьфу ты! Что ни скажешь — каждое слово у ката в дело идет. И ровно ничего ты страшного не сказал, а выходит, что оговорил себя с го ловы до ног.
— А что ты, Серьга Цесарев, говорил об артельном княжестве? — спросил он. — Зачем незрелые умы смущал, говоряде суть артельного княжества во всеобщей работе на благо боярское?
«Знать бы, кто все докладывал! — душа розмысла заныла в тоске по недостижимому. — Знать бы!»
— Катами князя Землемила и присных его именовал? — вновь поднял усталый глаз мучитель его. розмысл кивнул.
— Именовал, — с тяжелым вздохом сказал он. Николка все записал, посыпал написанное песком, аккуратно стряхнул его на пол, любовно оглядел грамотку.
— Хочется узнать, откуда все в приказе известно? — кивнул Николка, откладывая грамотку в сторону. — Дрянные людишки тебя окружали, розмысл. Сидишь небось и думаешь, что никому веры нету. Так? Страшно, когда вокруг одни половинки человеческие. А я еще в Нов городе это понял. Одного можно за медные деньги купить, другой уже серебра требует, четвертый на злато облизывается. Есть такие, что за бабу смазливую все отдадут, а иным положения хочется или гордыня заедает. А есть такие, что всем завидуют. Эти из интереса стараются — очень им хочется поглядеть, как ненавистные им люди беду примут. К каждому ключик подобрать можно — что к боярину, что к браннику, что к деревенщине стоеросовой. Главное — понять, какой ключик требуется… Так? — Врешь, — сипло сказал розмысл. — Добрыня не таков. И немец мой на злато и другие прихоти не сменяется! — Веришь, значит? — непонятно смотрел на него кат, с каким-то нетерпением, словно чемто поделиться хотел, да все решиться не мог. — Может, и правильно, что веришь. Мог бы я тебя в неведении держать, только после признаний таких тебе из острога не выбраться до конца жизни. Почему ж не поделиться? Может, и ты тогда поймешь, что не только ученые головы зоревые догадки посещают. А, розмысл?
Серьга промолчал, давая кату высказаться. Может, добрее от того станет!
Николка Еж улыбался. Маленький человечек с широкой доброй улыбкой. Глядя на такого, никогда не подумаешь, что он деревянные клинья под ногти бьет, мошонки салом каленым ошпаривает, в уши уксус закапывает.
— Ухо! — крикнул он звонко и пронзительно. Детский голос у ката был, нетвердый такой. — Ухо! Поди ко мне! Из-за колонны показался карлик. Вот уж имя кому дано не зря: сам махонький, голова большая, а уши и того больше. Урод поклонился кату.
— О чем еще говорили в тереме розмысла в тот самый день? — спросил Николка. — Бранил розмысл бранника за то, что идею тот себе присвоил. Бранник же ссылался, что все это хитрые задумки боярина Челомбея. Добрыня же рассказал розмыслу, в чем признался боярин Глазищев и в чем его челядь созналась. А розмысл ему сказал, что с каленым железом в заднице можно на себя все, что угодно, наговорить. — Брысь! — сказал кат, и урод исчез. — Видал? — гордо поворотился Николка к розмыслу. — Моя придумка! Кому придумки, а кому через них смерть на плахе, кому забава, а кому — острог бессрочный, ноздри рваные, клеймо на весь лоб. Но сейчас розмысл Серьга Цесарев о том не думал, сейчас он просто пере живал облегчение, оттого что друзья его каинами да иудами не оказались. Но и то было плохо — как бы и их в приказ не потянули. За речи неблагонадежные!
10
Только в узилище и можно почувствовать себя свободным на святой Руси.
Верна поговорка — от сумы да от тюрьмы зарекаться незачем, все едино, если судьбой отмеряно, то сегодня из серебряной чашки золотой ложкой хлебаешь, а завтра черствой горбушкой из плошки пустую похлебку черпаешь. Вчера еще на пуховых перинах спал, сегодня гнилой соломке рад. Правда, кат Николка Еж отнесся к розмыслу с уважением — не соломки гнилой, сена душистого несколько охапок в углу кельи бросил. Пахло в келье чабрецом, мятой и клевером, донником и емшаном, будили эти запахи воспоминания детства.
Серьга сел на сухую, шуршащую траву, печально оглядываясь по сторонам. Попал как кур в ощип! И ведь какое дело: никто из розмысла правды клещами не вытаскивал — сам он все рассказал. Прав да, не интересовали Николку Ежа объяснения о причинах, послу живших обстоятельством к сим словам. Потому получилось, как обычно на Руси бывает — сам себе яму выкопал, сам себя землей прикопал. Оставалась надежда на снисходительность князя Землемила, но розмысл в нее верил с трудом. Не мог кат сам волю свою проявить, от князя все исходило. Без повеления княжьего кто самоуправствовать станет?
Но почему? Почему?
А потому, трезво сказал голос внутри розмысла, что любому князю мало быть в числе первых. Ему всегда хочется быть единственным. Особо если дело касается покорения небес.
Это наводило на очень печальные мысли. Чтобы отвлечься, розмысл лег на сено, заложил руки за голову и, прикрыв глаза, попытался представить себе, что надо сделать, чтобы на огненном змее полетел человек. Многое надо было придумать: чем дышать летящему браннику (а иного розмысл на змее просто не представлял, мужество должно быть большое для такого путешествия, отвага!), как сделать, чтобы по окончании полета бранник вернулся назад, и не как китайский мудрец с разбитой головой и переломанными членами, где браннику сидеть при полете, и еще множество мелких, но вельми важных вопросов надо было решить, чтобы путешествие стало возможным.
Избраннику. Одному избранников…
Он прикидывал разные возможности и понимал, что полностью уйти от своей тревоги не может. Что его ожидало дальше? Козлиная шкура и единоборство с медведем на потребу князя и присных его? Вечное заключение в остроге? Что ж, это была не худшая судьба — и в неволе люди могут думать.
Загремел засов, дверь отворилась, и в келью заглянул стражник, а потом, отодвинув его в сторону, ввалился толстый китаец.
— Не ждал такой беды для вас, уважаемый Серьга, — сказал Жо Бень. — Вот уж истину глаголят ваши поговорки да пословицы! Что поделать, если в вашей стране наступило время правления под девизом «Своеволие и единовластие»? Говорил я вам, грешно задумываться о покорении Небес. Мстят Небеса своевольному человеку. — Да не небеса, Жо, — сказал розмысл. — Люди отыгрываются. — Просил за вас князя, — сообщил китаец. — Даже слушать не захотел. Сказал: того, кто меня поносит, никакие заслуги не спасут. Нет, говорит, не поймешь ты, китаец, нет слаще удовольствия — выпить чару медовухи и раздавить своего врага. Он, говорит, над умом моим посмеялся, мою мысль об артельном княжестве грязными ногами рас топтал, а такой авании я простить ему никак не могу.
Посидели, помолчали.
Китаец Жо достал из просторного халата изящный и вместительный серебряный кувшин, протянул розмыслу.
— Отгоним мрачные мысли, — предложил он. — Выпьем по доброму глотку маотая. Сказано мудрецами, доброе вино спасает от печалей. Выпили по два, однако легче не стало.
— Что я для вас могу сделать? — грустно спросил китаец. — Видит Небо, я сделаю все, что в моих силах. Вы человек умный, вас бы по достоинству оценили в Китае. — Какой уж тут Китай, — вздохнул розмысл. — Будем дома помирать. Посидели в печали, незаметно допили маотай.
— Буду за вас бороться, многоуважаемый Серьга, — сказал китаец. — Хоть и нелегко мне преступить через воспитание, ведь нас учи ли быть покорными Небесам и правителю, которого назначило Небо. Но то, что происходит с вами, я считаю высшей несправедливостью. розмысл остался один.
Тоска, печаль тугая жила в его душе.
Что дальше? Больше всего думалось почему-то о девке Дубравке, что служила ему в тереме. Славная была девица — стан тонкий, губы нежные, нрав кроткий, хотя и чугунком с постными щами могла метнуть, коли что не по нраву придется. А каково ей теперь станется?
И ворочался розмысл Серьга Цесарев на неуютной постели своей, мял сухие незабудки, и траву топотун, и подорожник с мятою кошачьей, и лев однозевый, не спалось ему, а когда сон подкрался, то сидел в том сне, позевывая и вздыхая печально, кат Николка Еж, чесал зачи ненным перышком за ухом, вопрошая любовно:
— А какие такие шашни у вас, уважаемый, с китайцем приглашенным были? И не продали ли вы ему тайны княжества, не шептались ли с оным китайцем об измене отечеству? И хотелось кричать, что верный сын Серьга Цесарев родному княжеству, об измене никогда не помышлял, противу князя мыслей не имел, нет, не был, не состоял, и разные строки в грамотках прописанные чисты…
А будил его сонный, недовольный неожиданным пробуждением страж.
— Чего кричишь? — стучал он ключами в дверь кельи. — Чай не на допросе, подноготных не ведаешь, ртом олова жидкого не хватал. Не боярин Глазищев, чтобы совесть ночами болью выходила. Спи спокойно! Оно бы и спалось, кто бы только сны добрые навевал, Морфею в келье зарешеченной неуютно было, вот он и не прилетал, стражника вместо себя присылал. Ворочался розмысл на жестком лежбище узилища, вставал, ходил по келье беспокойно. Под утро он окончательно проснулся. Посидел немного, вдыхая запах сена, покусал длинную сухую травину, выбранную из кучи, потом встал и подошел к окну с толстыми вертикальными железными стержнями вместо решетки. Может, и в самом деле китаец хотел ему добра, а может, хо тел завладеть секретами огненного змея. Хотелось думать о человеке хорошо.
А о будущем не хотелось думать. Не было в том будущем ничего доброго для Серьги Цесарева. Одни неприятности.
В ночном небе сияла полная луна, впрочем, уже начинающая худеть. Вокруг — в бездне небесной — помаргивали редкие звездочки. Одна из них, скорее напоминающая желтую запятую, стремительно двигалась с востока на запад.
Ну, конечно же! Конечно же!
розмысл напряг слух. Может, ему это только казалось, ведь он не раз слышал мелодию медной луны, а может, и в самом деле она донеслась до земли и коснулась его напряженного чуткого уха, но только он явственно почувствовал, как хрустальные колокольцы отбивают мелодию, которую он узнал бы из тысяч других:
Могучею Русью я в небо запущен,
С хрустальной музыкой плыву средь светил.
Куда не гляди — нету княжества лучше,
Не зря же Господь нашу Русь освятил!
11
Готовься к худшему, и тогда все хорошее, что придет на деле, будет тебе подарком.
Вот розмысл готовился к плахе и топору, в лучшем случае думал, что в узилище его ввергнут без права грамотку родным написать, а тут — нате вам, князь Землемил собственной личиной влетел в узилище, оттолкнув небрежным ударом в ухо зазевавшегося стражника. Встал на пороге, оказуя себя в силе да красе, оглядел измятое в бессоннице сено укоризненно.
— Что ж ты, друг любезный! — сказал Землемил. — Я его потере мам ищу, с дивным успехом поздравить, к сердцу княжьему прижать, а он… — князь махнул рукой. — Ох, уж этот Николка, все самостоятельности ищет! Не забижал тебя слуга мой верный? А, Серьга? — Душевно поговорили, — сказал розмысл, тайно снимая с кафтана прилипшие травины и отводя глаза в сторону. — Небось все выспрашивал, какие поносные слова на меня говорил, какие замыслы тайные вынашивал? — князь заливисто ался. — Ох, уж эти тайных дел мастера! Повезло тебе, Серьга, что мой верный пес разговорами обошелся. Сказал ему, что верный сын ты отечества? — У него скажешь! — проворчал розмысл, слегка изумленный со стоянием, в котором пребывал князь. Взвинченный Землемил был, весь в порывах чувственных. И редкая бородка его этим днем была не ухоженной. — Во всех грехах покаялся? — блеснул белыми зубами князь. — Ни колка, он такой, кого хочешь разговорить может! Ну, иди, розмысл, дай тебя троекратно поцелую, уму твоему должное воздам! «А может, китаец ему втолковал?» — мелькнуло в голове розмысла. Князь Землемил долго мял его сильными жесткими руками, дышал в ухо, делая вид, что лобзает, потом несильно оттолкнул от себя.
— А ты хорош гусь! — насмешливо сказал он. — Я его противу сердца держу, а он, значит, честит меня, выражений не выбирая! розмысл потупился. Выходило, что князь знает. Тогда совсем уж непонятным казалось его поведение. Злых слов в отношении себя князь Землемил никогда не спускал. Были такие говоруны из Ольховского скита, так князь их призвал и вопросил прилюдно — на что монахи надеются, речи поганые ведя, правителя своего законного оскорбляя? Монахи же ответствовали, что власти земные меняются, есть лишь один вечный и незыблемый — Господь наш вседержец, Он нам защитою. «Ладно, — сказал Землемил. — У Него, значит, прибежища ищете?» И выставил монахов на бой с медведем некормленым, приказав дать каждому молитвенник и пику. Оно ведь как выходило? Чтобы от медведя отмахаться, надо было обязательно пику двумя руками держать, получалось тогда, что молитвенник надо бросить. Не без умысла такое проделал князь Землемил, хотелось ему видеть — действительно ли монахи на Отца Небесного надеяться станут или же всетаки молитвенники бросят и пиками от зверя спастись попробуют. Не спасло монахов ни слово святое небесное, ни длинная пика земная.
— Котомку свою бери, — сказал князь. — Не место здесь розмыслу величайшему земли Русской!
Бедному собраться — только подпоясаться.
Шел розмысл за князем следом и ловил на себе изумленные взгляды. Было чему удивиться, никто еще своими ногами из владений ката не выходил, чаще выносили постояльцев оными конечностями вперед.
— Уж и стол накрыт, — между тем выговаривал князь Землемил ге рою нашему, — и бояре честь по чести за столом сидят. Добрыня весь измогутился, все тебя выглядывал, немец Янгель с жидовином себя незваными гостями чувствуют. А где Серьга? Где розмысл? А он с катом душевные беседы ведет, как на духу ему исповедуется. А ведь мог бы и промолчать, никто тебя за язык не тянул! Вот ведь как оно бывает: с плахи — да за стол пиршественный!
Великодушие князя Землемила умиляло, хотелось броситься в ноги князю, слова благодарности прокричать. И ведь простил, простил слугу своего неразумного, все слова ему глупые простил! Кровь заиграла в жилах розмысла, бурлила в них пенной радостью, требовавшей немедленного выхода. В пляску искрометную хотелось пуститься, коленца разные и фортенбобели ногами выделывать!
А горница княжеская уже встречала их радостными криками, и чаши тянулись вверх, и веселье раздольное русское плескалось за столом, подавали уже кабанов на вертеле, утку, запеченную в зайце, каймак, вареники мясные и с вишнею, соленые огурцы и помидоры, рыжики и опята, белый гриб, жареный в масле и тушеный в сметане, другие лесные дары, севрюжку покняжески, стерлядку покупече ски, сома побоярски, медовуху четырех рецептов, белое хлебное вино, настоянное на рябине, настойку из терна, настойку из яблочка наливного, из малины, из лесной ягоды земляники, да мало ли яств на княжьем столе, не опишешь всего, только слюной понапрасну изойдешь.
И гремели балалаечники знакомыми с детства мотивами, изгалялись в искусстве своем непростом ложкари, пускались в непотребный пляс степенные и дородные бояре, коленца выделывая. Гудела горница от воплей молодецких! Тут и розмыслу удержаться невозможно. Что там говорить, кому из лап ката кровавого вырваться удалось, тот громче иных за мучителей своих заздравный кубок поднимает!
— С чего гульбище-то? — весело поинтересовался розмысл, обсасывая зажаренное до хруста утиное крылышко. — Богатырей в поход отправляем, — ответил ему кто-то из пирующих. — Пора нашим бранникам себя показать в чистом поле и славы боевой снискать! В городовое рушение народ пишется — от малого до старого, никому не хочется в стороне от правого дела остаться.
— Война что ли? — совсем уже весело и бездумно спросил Серьга. Рядом нежданно-негаданно объявился толстый унылый китаец, который ровно и не рад был освобождению розмысла из неволи лютой. А еще более казалось, что узкоглазый и участи своей не рад. Может, и в мире ничего не было, что могло бы Жо Беня развеселить и порадовать.
— Бродники утром к князю явились, — сказал китаец горестно. — Пришли и для вас, урусов, времена печальные. Сказывают, собираются за Омон-рекою рати несметные. Гоги и магоги на вас пошли. Мун галами называются. Берендеи уже пали, и смутичи, степняки не отбились, рязанцев пожгли… Насто они еще раньше завоевали, и стена великая не помогла. Ох, много горя предвижу я для русичей…
Мир тотчас прояснился.
Вон оно как!
Змеи огненные нужны были князю Землемилу для защиты Энского княжества. Оттого он и великодушие беззаветное явил. Оттого и именовал Серьгу розмыслом величайшим земли Русской! Оно ведь ра достно, когда розмысл под рукой, других еще по землям искать, да не известно, кого найдешь — умного человека или балаболку обещающе го, да не делающего. Коли война, люди знающие край как нужны. И без того кладбищенским грабарям достаточно будет работы.
— Давай, Серьга, хлебнем по русскому обычаю! — возник рядом с розмыслом Добрыня. — А ты боялся! — сказал розмысл, вытирая бороду после огненной чаши медовухи. — Вот и война подоспела. Будут тебе подвиги! Теперь-то впишешь свое имечко в повести временных лет! — Хорошо бы не посмертно! — озабоченно сказал Добрыня. — На то и война, — резонно заметил розмысл. — Ты, я думаю, труса не спразднуешь. Такого только допусти до битвы, геройские подвиги совершит. Совершишь, Добрынюшка? — Жизнь покажет, — поосторожничал бранник и поднял палец. — Не простые степняки ведь на нас идут, бают — гоги и магоги! Наслышаны мы о сих душегубах!
И все-таки, несмотря на известие, радостно было у Серьги на душе, как только может радостно быть у человека, уже простившегося с жизнью и вдруг обнаружившего, что никто у него эту жизнь отбирать не желает. И, как у каждого спасшегося от бедствий и угроз, в голове розмысла уже шевелились мысли, как крепость оборонить от орд заомонских, как неприятеля с величайшим уроном отбить. Сразу ясным становилось, что большие змеи огненные здесь не годились. Не к тому они были предназначены! А вот ежели уменьшить их размера ми, обойтись одной камерой, да положить на механизм с винтом, высоту устанавливающим, да запускать скопом по нескольку «змеят» разом, укусы их вельми болезненными окажутся, что для гогов, что для магогов…
— Ну что? — спросил из унылого угла чудесно трезвый для долгой гулянки жидовин. — Будем землю Русскую спасать? — А куда мы денемся? — удивился розмысл. — Своя же земля, единственная. Не отдавать же супостатам святую Русь на поживу!
12
Лошади у мунгалов были мохнатые и маленькие.
Не лошади, горбунки какие-то.
И воевали мунгалы не по-людски. Навалятся скопом, орут свои «кху! кху!», а потом вдруг оборотятся в бегство, ровно силы бранни ков испугавшись. Только пыль за копытами их мохнатых лошадок летит.
— То нам ведомо, — сказал воевода Илья, который кроме доспехов надел ерихонку, прикрепил к ней бармицу, плетеную из железа, чтобы прикрыть лицо, плечи и грудь. — В засаду заманивают! Они завсегда прежде основных сил свои летучие ертаулы рассылают. Последняя дружина русских бранников, с трудом отбившись от наседающих со всех сторон гогов да магогов, укрылась в крепости. Многие были ранены, у иных руки на перевязях, другие — с головой израненной — щеголяли белыми повязками, сквозь которые малость проступала. Не для одного русского придется в скором времени на кладбище жальники копать!
— Махонькие они какието, — сокрушался воевода Илья, — дабы по такому попасть, надо палицей два дня целиться. И стреляют они не по-нашему, мы тетиву натягиваем, а они лук тянут. Одно слово — не люди! В Рязани, говорят, все золото с куполов церковных ободрали! Не зря к ним проигравшиеся и пропившиеся байгуши льнут! С зубчатой крепостной стены казалось, что местность перед городом Энском кишит мелкими деловитыми фигурками. Казалось бы, что можно делать в чистом поле? А мунгалы дела находили! Кто шатер натягивал в отдалении, кто деревья сухие в ближайших рощах вырубал на дрова под пузатый медный котел, который уже катили по зеленой траве несколько вражеских воинов. И варить уже в том казане было —
визжали в ужасе поросята, молили блеяньем о пощаде овцы, прощались с жизнью жалобным мычанием телушки. Иные из неприятелей, не найдя дела хозяйственного, скакали на лошадях вдоль стен, крича ли обидно, показывали защитникам непристойные знаки и пускали в сторону крепостных стен длинные свистящие стрелы из своих костяных луков.
— Много их тут собралось, — сказал розмысл. — Боишься, что не совладаем? — спросил немец Янгель. — Давить этих гогов, не передавить, — вздохнул розмысл. — Не зря к ним варнаки льнут! Дни перед вторжением не прошли даром — на крепостной стене стояли станки, искусно сделанные, а на станках тех пока еще смирно, с жалами спрятанными, лежали двухметровые «змееныши», в ожидании ратного дела.
— Харчиться собираются, — сказал Янгель. — А что это там? Чуть в стороне от основной массы чужих воинов несколько десятков оборванных людей под рукою важного мунгала в расшитом халате собирали странные устройства с огромными ложками во главе устройства.
— Обедать они ими собираются, что ли? — недоуменно пробормотал Илья. — Так ведь в рот такая ложка не полезет! — Сие есть великое китайское изобретение для метания камней на расстоянии, — объяснил китаец Жо Бень, которому в теремах было делать нечего, вот и выбрался он на стены, поглядеть на общих врагов. — В ложку эту кладется камень, который посредством специально устроенной тетивы из бычьих жил метает этот камень на вельми большое расстояние. Предназначено для разрушения стен и поражения врагов на оных! — Что же вы ворогам такое полезное дело в руки отдали? — сощурился Илья. — Попробуй не отдать, — вздохнул китаец. — Тут же тебе пятки к затылку завернут, только позвонки хрустнут. А потом шакалам для удовольствия выбросят. Я так скажу, уважаемый Серьга, надо это дело както расстроить, если они метательные машины соберут, большой урон русскому воинству тем содеян будет. — Что же, попробуем, — не без удовольствия, впрочем, сопряженного с тревогою, сказал розмысл и повернулся к жидовину: — Ну, мы готовы к великому делу, Лев Абрамович? — Расчеты сделаны, — без выражения и с постным лицом сказал жидовин. — Согласно научной пытливости, мы способны накрыть огнем змеев любой участок, как прилегающий к городу, так и удаленный от него.
— Так накроем! — качнул головой розмысл. — Для начала мы с вами вон по тем ложкарям ударим! — Князь не велел, — напомнил воевода Илья. — Сказал, чтобы нишкнули без него! — Что князь? — вспылил розмысл. — Не видишь, дело того требует! Или ты желаешь урона воинству нашему? Или тебе бранники не дороги? Илья махнул рукой и пошел прочь, позвякивая кольчугой: делай, мол, как знаешь, а я лично руки умываю подобно Понтию римскому, который Христа разрешил распять.
Запальщики были обучены, но первые запуски змеев розмысл ни кому не доверил.
Лично осмотрел смирно лежащих до поры огненных «змеенышей», подождал, пока жидовин примерится и еще раз — уже окончательно — подкрутит винты.
— Готов буде, Лев Абрамович? Жидовин выпрямился и махнул рукой: в самый раз! Зашипели запальные шнуры, подбираясь к зарядам. Сразу десять «змеенышей», оставляя за собой дымный след и полыхая пламенем на две сажени, унеслись к мунгальскому лагерю. А заложены в них были заряды пороховые и ендовы черной горючей крови земной, что «нафтой» именуется, заправленные. Ударили разрывы средь врагов, осадивших крепость, полыхнуло яркое пламя. Глаз жидовину не изменил, все «змееныши» ровно в цель угораздили. Полыхали хваленые мунгальские метательные машины, метались гортанно кричащие всадники, вопили оборванные пленные. Воистину жуткими оказались укусы малых огненных змеев!
— В самый раз! — возопил розмысл. — В самый раз угодили. Дай, Лев Абрамович, расцелую твою некрещеную физию! — Что ж, — сохраняя важный вид, сказал жидовин. — И мы ж таки что-то умеем! Полководец Субудай сидел в шатре и отмерял на рисованной весь ма искусно карте конные переходы. Получалось, что до Киева — матери земли Русской — оставалось совсем немного. А сколько конных переходов прошли от голубого Керулена? Шум да панические крики снаружи отвлекли полководца от важных военных размышлений.
— Что там такое? — спросил Субудай раздраженно. — Урусы со стен адским пламенем плюются, — доложили ему. —
Все метательные машины пожгли, тумену хана Кублая немалый урон причинили. Десяток на месте положили и еще с полсотни обожженных мы сами прикончили, чтобы люди не мучились!
Субудай нахмурился.
Потеря метательных машин была чувствительной. Без них на крепостные стены лезть, только людей класть — там и смола кипящая заготовлена, и нечистоты, и прочие гадости, да и адское пламя смущало. А силы на город брошены не такие большие, на быструю победу рас считывать не приходилось. Хотели стремительностью город взять, ни кто же не знал, что у врагов неведомое и страшное оружие имеется.
Сотники и тысячники, собравшиеся у шатра, ждали решения великого полководца.
— Что будем делать? — спросил Субудай наступившую за шелковыми стенами шатра тишину. — Вырежем урусов всех до единого! — злобно вскричал одинокий голос. Хан Кублай свое бесчестье переживал. Послышалось змеиное шипение и ахнуло совсем рядом с шатром.
— Спасайте полководца! — закричали снаружи. — Спасайте Субудая! — Сам спасусь, — сказал Субудай, откидывая полог дымящегося шатра и выбираясь наружу. Вокруг горела земля. От крепостных стен летели со свистом и грохотом новые огненные стрелы, оставляя за собой дымные следы. Неподалеку ктото вскрикнул предсмертно — коротко и нехорошо.
— Что там еще? — не глядя поинтересовался полководец. — Хана Кублая безносая настигла, — услужливо сообщил ктото из блюдолизов.
Осада еще не началась, а уже такие потери…
Конечно, по всем монгольским канонам за убитого хана следовало жестоко отомстить. Но задерживаться у скромного Энска, значило ли шиться великой добычи, что ждала воинство в урусских городах. Каждый час промедления обещал будущие разочарования.
Свистящие огненные стрелы в очередной раз обрушились на лагерь. Вновь тревожно загалдели и завыли доблестные воины джихан гира.
— Ну их, шайтанов! — сказал полководец Субудай. — Мы пойдем другим путем. Не крепости русские брать пришли, не в баранту сунулись, чтобы скот угнать, — земли разорить и под руку кагана отдать нацелились! Снимаем осаду! На Киев пойдем, багатуры!
13
Мунгалы уходили.
Вот уже вытянулись передовые отряды, маленькие фигурки на зеленом поле печально зашевелились, закатывая медный котел в арбу, которая своими боками напоминала скелет какого-то древнего чудища. Не получилось у неприятеля постоловаться под стенами Энска. Голодными уходили гоги и магоги от крепостных стен. Над городом и его окрестностями, заслоняя небо и солнышко ясное, стояла хмарь от бестолковых пожарищ.
— Высокоуважаемый Серьга! — китаец уже спешил навстречу розмыслу, вытягивая руки для объятий. — Своими глазами увидел я, что знание может переломить грубую силу! Этот день достоин занесения его в хронологические списки любых династий! Великий Конфуций обрел достойного ученика в холодных урусских землях. И ваши помощники, они тоже достойны упоминания в летописях! Вы — истинный князь науки! — Занесло китайца, — неодобрительно сказал Янгель. — Как бы эти слова не влетели нашему Землемилу в ухо!
Ухо! розмысл сразу же вспомнил о нем и огляделся по сторонам.
Ухо торчало изза котла со смолой, приготовленной для неприятеля и оставшейся без дела.
Взяться за него было истинным наслаждением.
Ухо взвыло.
Маленький уродливый человечек болтался в руке розмысла, вызывая гадливую жалость. Ну, что поделать, коли человек ничего иного не умеет, кроме как доносить и закладывать? Однако поддаваться жалости не следовало, хотя и не по чину розмыслу было заниматься такими пустяками.
— Илья! — позвал розмысл воеводу. — Разберись с этим дятлом стучащим! — А я-то думаю, откуда Николка Еж все знает? — воевода бережно принял карлика в могучие руки. — А тут, значит, даже не человек, видимость одна! Я его летать научу! А еще лучше — научу дятла этого ли чинок из каменных стен добывать! — Слушай, — сказал розмысл. — Добрыню не видел? — Ранен Добрынюшка, — продолжая удерживать Ухо в руке, сказал воевода. — Третьего дни увидел он в битве с мунгалами странную лошадь с двумя горбами, кинулся, отбил ее, взялся разглядывать да заспорил с товарищами, кованая она или нет. — И что же? — с интересом спросил Серьга.
— Кованая оказалась, — признался воевода Илья. — Теперь девки вокруг него хороводятся, говорят, что у нашего Добрыни сотрясение ума. Откуда? Нечему в голове бранника сотрясаться! Воевода ушел, и Ухо с собой унес. Видимо, не терпелось ему карлика премудростям птичьим обучить. розмысл обнялся с терпеливо ждущим своего часа китайцем.
— Ну, вот твои гоги и магоги, — сказал он. — Слаба у них кишка против ума русского! — И китайского пороха! — добавил ревниво китаец. — И немецкого усердия, — кивнул Янгель. — Ой, не знаю, что бы вы делали с русским умом, китайским порохом и немецким усердием, — сказал жидовин, — если бы не мои познания в алжгебре. — Ладно, — согласился розмысл. — Все хороши. Нечего делить. Они стали медленно спускаться с крепостной стены. В синем небе, с которого постепенно сходила копоть ставшей прошлым битвы, сверкнула маленькая золотая точка. Если приглядеться, она более походила на запятую, несущуюся в высоте. День был слишком ветреным и шумным, чтобы услышать наигрыш небесных колокольцев, но если бы чудо стало возможным, наши герои наверняка бы услышали:
Могучею Русью я в небо запущен,
С хрустальной музыкой плыву средь светил.
Куда не гляди — нету княжества лучше,
Не зря же Господь нашу Русь освятил!
розмысл проводил точку жадным взглядом. И вдруг всем телом он ощутил, ровно ожог, ктото недобро смотрел на него со стороны. Со взгляда такого душа розмысла залубенела. Серьга медленно повернулся. От высокого светлого терема на него хмуро и озабоченно смотрел князь Землемил. Рядом в синих штанах, красных сафьяновых сапожках и расшитой безрукавке на голое тело стоял кат Николка Еж, нетерпеливо и горячо нашептывая чтото князю на ухо.
И розмысл Серьга Цесарев вдруг понял, что ничего не заверши лось, сказки просто не кончаются пресловутым пиром, с пивом-медом на губах, все только начинается, когда кажется, что беды и горе людское уже позади…
Видеодром
Каждая новая экранизация братьев Стругацких неизбежно приковывает к себе внимание публики. Многие ждут, когда же наконец за вершит свой «кинодолгострой» Алексей Герман, снимающий «Трудно быть богом»; тем временем уже вышли «Гадкие лебеди» Константина Лопушанского. Его лента получилась противоречивой, провоцирующей на споры, и наш автор уверен, что это совсем неплохо… ак известно, безупречных экранизаций не бывает. Литературное произведение невозможно без искажений перенести на экран просто потому, что язык литературы и язык кино совершенно различны. И странно было бы рассчитывать, что экранизация повести Аркадия и Бориса Стругацких «Гадкие лебеди» (это, собственно, одна из «половинок» романа «Хромая судьба», но издавалась она и самостоятельно) окажется чемто иным, нежели субъективной трактовкой сценариста Вячеслава Рыбакова и режиссера Константина Лопушанского. Дело тут не в чрезмерной «креативности» этих людей — просто сам материал, в большой степени состоящий из философских бесед и монологов, требовал серьезной переработки по части сюжета.
А экранизировать повесть, конечно, было крайне соблазнительно: перемены, произошедшие в России в последние 15 лет, любопытным образом актуализировали канонический для любителей фантастики текст. Реалии условно-европейской страны, придуманной Стругацкими, стали весьма напоминать то, что мы видим за окном: сыскались у нас и разгульно-продажные депутаты, и фашиствующие молодчики, и многомудрый господин президент, и безликая масса обывателей, живущих вроде бы только для того, чтобы смотреть отупляющие телешоу. Конечно, на самом деле Стругацкие писали и о СССР тоже — при желании легко можно было провести соответствующие параллели. Но сейчас-то и параллели проводить незачем, стилистика эпохи почти полностью совпала с плодом писательской фантазии, «погоды стоят предсказанные»…
И вот фильм снят и вышел на экраны. И оказалось, что он весьма неоднозначен, причем извлекаемые из него смыслы прямо противоречат друг другу. К счастью, читатели «Если» имели возможность ознакомиться с беседой режиссера и сценариста (см. № 9 за 2006 год). Эта беседа действительно проливает свет на причину такой неоднозначности. Коротко говоря, Вячеслав Рыбаков пытался полемизировать с пафосом исходной повести, пытался поставить под сомнение «прогрессивность» мокрецов (людей с измененной генетикой, выступающих в «Гадких лебедях» в роли архитекторов будущего) и отыскать способ преодолеть трагический разлад поколений. А Константин Лопушанский, напротив, пафос неприятия нынешней цивилизации полностью разделил и пошел еще дальше — постарался своим фильмом отвесить этой цивилизации «пощечину». Скрытый диспут сценариста и режиссера очень ярко отразился в последней сцене — когда герой фильма, писатель Виктор Банев, приходит в больничную палату к своей дочери, которую — вмес те с другими вундеркиндами, воспитанниками мокрецов, — он умудрился спасти от осуществлявших зачистку местности военных и которую вырвал из лап медиков, стремившихся «заглушить» открывшиеся в ней способности. Если бы девочка вскочила навстречу отцу — победил бы сценарист, фильм стал бы аргументом в пользу его взглядов. Но дочь писателя устремилась к пыльному окну рисовать на нем звездное небо — и мы понимаем, что способности-то при ней остались, но до отца ей попрежнему дела нет, а значит, все так же безысходно, как и раньше. О чем, собственно, повесть Стругацких? Не только о мерзостях, присущих современному человечеству, не только о том, что «будущее создается тобой, но не для тебя» и к тому же наступает совершенно неожиданно. «Гадкие лебеди» написаны в полном соответствии с заветами утопистов, с воззрениями Томаса Мора и Ивана Ефремова, считавших, что для создания более совершенного общества нужно разрушить традиционную семью, разлучить родителей и детей, а дело воспитания доверить профессионалам. В то же время Банев (а вместе с ним и авторы) отлично видит трагизм этой ситуации, сознает, что человек, изменивший свою жизнь столь радикально, уже не вполне является человеком, — видит и сознает, но встать на пути «прогресса» не осмеливается! Стругацкие намеренно осложняют ему выбор, ведь их мокрецы неагрессивны, постоянно декларируют желание строить новое, не разрушая старого. В фильме все проще: мокрецы с самого начала предстают в виде опасной секты, «обрабатывающей» школьников, у которых нет взаимопонимания с родителями. Мокрецы Рыбакова—Лопушанского окружили свой город энергетическим барьером, убивающим нежеланных посетителей. Это сразу настраивает зрителя на определенный лад: ОНИ ничуть не лучше нас, хотя куда больше знают и умеют. Не лучше — потому что не добрее…
В таких мокрецах недолго и разочароваться, особенно после того, как они решают не просто погибнуть (армия собирается применить против них химическое оружие), но погибнуть вместе со своими воспитанниками. Однако, как уже говорилось, режиссеру относительно счастливый финал был не нужен — он предпочел ему несколько банальных инвектив в адрес сильных мира сего… Вообще, заметно, что Лопушанского куда сильнее интересует возможность выстроить интересный кадр, чем сценарные нюансы. Вот и появляются в картине «нестреляющие ружья» — вроде визита к загадочному карлику, который так ничего конкретного о мокрецах и не рассказывает (это, представьте себе, профессор Пильман, перебравшийся сюда из «Пикника на обочине»), или проживания Банева в заброшенной библиотеке, где опять же ничего интересного не отыскивается. С другой стороны, некоторые кадры действительно очень красивы. Трудно забыть лесной пожар, плавание катера по затонувшему городу… Любители кино без труда отыщут в этом фильме «рифмы» к «Сталкеру» Тарковского: там герой на машине прорывался в запретную зону, сбивая шлагбаум, — и здесь он занимается тем же; там в конце показали девочку, тренирующую свои сверхспособности, — и здесь то же самое… А что же вы хотели — в эпоху постмодерна живем!
И все-таки на фоне засилья «киноаттракционов» и артхаусной бессмыслицы фильм «Гадкие лебеди» — настоящее событие. Да, с ним хочется спорить — но кто сказал, что это недостаток? К тому же работа оператора, художников, актеров (особенно Григория Гладия, исполнителя роли Банева)
— профессиональна и убедительна. Словом, в фильмографии братьев Стругацких эта картина займет достойное место. Мечтать же о новых интересных экранизациях никто запретить не может. Вон поговаривают, что Федор Бондарчук снимет киноверсию «Обитаемого острова». Это будет совсем другое кино, тут уж сомнений нет…
Александр РОЙФЕ
Рецензии
ИЛЛЮЗИОНИСТ (THE ILLUSIONIST)
Производство компаний Bull-s Eye Entertainment, Bob Yari Productions, Contagious Entertainment и др., 2006. Режиссер Нил Бургер. В ролях: Эдвард Нортон, Руфус Сьюэлл, Джессика Бил, Пол Джиаматти и др. 1 ч. 50 мин.
Кто из нас не любит разгадывать фокусы! Нет, не показывать, чего мы, по правде сказать, и не умеем, а именно разгадывать, глядя через плечо престидижитатора, мысленно ощупывая его рукава и карманы, понукая свое инженерное мышление по поводу всей его техники…
Вот и претендующий на императорский трон австрийский кронпринц (между прочим, большая сволочь) озабочен тем же самым. И в этом — только в этом! — мы с ним солидарны.
Ну и какое дело ему, политику, до эстрадного манипулятора? Оказывается, нынешний фокусник еще подростком влюбился в юную герцогиню (и та по всем законам жанра ответила ему взаимностью), а теперь кронпринц — не забывайте: большая сволочь — желает сочетаться с ней династическим браком. И не то чтобы иллюзионист стоит у него на пути — слишком различны весовые категории, но столкновение личностей явно склоняет чашу весов в пользу «шарлатана». Тем более, что герцогиня не забыла свою первую любовь и дарованное обещание убежать с юношей на край света. Однако в игру вмешивается еще одна непростая фигура — старший инспектор полиции, преследующий свои карьерные цели…
Мелодрама? Светский кинороман? Да, понемножку и того, и другого ингредиента, а еще щепотка мистики — но, к чести режиссера и сценариста, очень осторожно, «на кончике ножа». Ведь истинный фокус, сколь бы мы ни стремились пристегнуть его к действительности, все равно остается магией, а любое внедрение потусторонних возможностей его только разрушает. Создатели ленты виртуозно скользят по этому лезвию, не клонясь в грубую реальность закулисной машинерии и не падая в объятия инфернальных сил: любой эпизод можно трактовать так, как будет благоугодно зрителю. И странным образом этот сдержанный визуально и эмоционально фильм, демонстративно неброский, неэффектный, решенный в «ночных» тонах, держит зрителя в растущем напряжении, которое завершится, вопреки всем законам жанра, великолепной детективной развязкой.
Валентин ШАХОВ
ВЕЛИКАЯ ВОЙНА ГОБЛИНОВ (YOKAI DAISENSO/THE GREAT HOBGOBLIN WAR)
Производство компаний Kadokawa Eiga K.K. и NTV (Япония), 2005. Режиссер Такаши Миике. В ролях: Риюносуки Камики, Бунта Сугавара и др. 2 ч. 4 мин.
Если сообщить поклоннику фантастики, что этот фильм — японская современная этническая технофэнтези, он несказанно удивится: а при чем тут гоблины? Да просто в английских переводах названия фильма присутствует слово hobgoblin (домовой) — так попытались передать суть японского термина йокай (дух, демон вещей). Наши же переводчики, услышав популярное созвучие «гоблин», ничтоже сумняшеся закатили в название зеленых уродцев. Стоит отдать должное издателям лицензионного DVD — мелким шрифтом на обложке предлагается и другой перевод: «Духи йокай и волшебный меч» (или это тэглайн?).
Создатели фильма явно попытались впихнуть на каждый метр пленки максимум древних легенд, странных существ, отсылок к классическим манга, аллюзий и реминисценций — как на понятные, так и на не очень понятные европейцам пласты японской мистической культуры. Если бы Александр Роу, по фильмам которого принято изучать русский фольклор, был бы современным японцем и обладал такой же мощью спецэффектов, он мог бы снять что-то подобное.
Десятилетний Тадаши после развода родителей вынужден с мамой перебраться из города в деревню. Городскому мальчику приходится несладко, к тому же на одном из сельских праздников его неожиданно выбирают Всадником Кирина — легендарным Стражем Мира. По преданию, только Всаднику покоряется волшебный меч. И так совпало, что Лорд Като, Дух погибших человеческих племен, в этот момент решил покорить мир. Он создал огромную фабрику, на которой в общем-то безобидных йокай переделывают в огромных железных боевых роботовтрансформеров.
Мальчишке предстоит взять меч и выйти на войну против врага рода человеческого. Приключений и масштабных (по спецэффектам) поединков хватит на несколько фильмов. Но Тадаши не супергерой, он обычный испуганный ребенок, которого только странное стечение обстоятельств привело в мир йокай. В результате мы понимаем, что японская семейная фэнтези — это помесь фольклора, приключений, юмора, хоррора, моральных страданий героев, спецэффектов и неожиданного финала.
Илья СЕВЕРОМОРЦЕВ
ПРОКЛЯТИЕ 2 (GRUDGE 2)
Производство компании Columbia Pictures, 2006. Режиссер Такаши Шимицу. В ролях: Амбер Тамблин, Сара Мишель Геллар, Такако Фуджи и др. 1 ч. 30 мин.
Такаши Шимицу вновь вдохновился собственным творчеством, и новый сиквел-римейк в точности повторил судьбу оригинала. Сначала обе части дилогии были сняты на видео, после появились немного измененные версии для японских кинотеатров, а затем подоспели и американские римейки, засилье которых в последнее время пугает куда больше, чем сам факт переделки японских страшилок. Но не будем о грустном. Хотя… иначе не получится.
После недолгой передышки призрак-мама и призрак-сын взялись за старое. То есть начали страшно покряхтывать, широко разевать рот, покачивать грязными черными волосами, смотреть немигающим взглядом с экрана и подбираться к жертвам странной походкой, знакомой еще по «Звонку». Волей двух дурочек-студенток, решивших напугать сокурсницу в проклятом доме, злобная Каяко и ее глазастый отпрыск оказались на свободе. И первым делом добили Карен (Сара Мишель Геллар), которая перед долгим полетом с крыши токийского госпиталя успела рассказать приехавшей сестре и о доме, и о проклятии. Естественно, по законам жанра, ни предупреждения, ни таинственная смерть Карен не убедили опечаленную сестру, что все-таки не стоит посещать старый японский домишко. Так и начались «хождения по мукам» главной героини в исполнении Амбер Тамблин, чья игра достойна, как минимум, «Золотой малины».
К сожалению, «Проклятие 2» не стало исключением из правил, пополнив внушительный список нестрашных историй про вредных призраков. Дело, правда, не только в плохой актерской игре. Чтобы попытаться напугать нас до дрожи в коленях, Такаши Шимицу пошел проторенной дорожкой, не придумав ничего нового. Он лишь увеличил относительное количество известных саспенс-приемов и число жертв на каждую минуту экранного времени. Звуковое сопровождение также подкачало. Поэтому чертовщина под названием «Проклятие 2» способна пощекотать нервы разве что тем, кто никогда прежде не видел хоррора.
Алексей СТАРКОВ
КОМА (THE PLAGUE/CLIVE BARKER’S THE PLAGUE)
Производство компаний Armada Pictures и Midnight Picture Show, 2006. Режиссер Хэл Мейсонберг. В ролях: Джеймс ВанIдерIБик, Ивана Мелишевич, Брэд Хант, Джошуа Клоуз и др. 1 ч. 24 мин.
Клайва Баркера принято считать одним из тех, кто подпирает пьедестал Стивена Кинга. Именно поэтому, даже если писатель всего лишь засветился в списке продюсеров фильма (не имея, в общем, почти никакого отношения к сюжету), его имя непременно будет вынесено в заголовок. Что и произошло с малобюджетным НФ-хоррором, название которого переводится скорее как «Чума» — так фильм выходил на пиратском видео. По обилию сюжетных штампов эта лента не выделяется на фоне любого среднего фильма ужасов, так что, выноси или не выноси имя в заголовок, ничего не изменится. Хотя…
В один ужасный день на Земле все дети моложе девяти лет впали в кому, а все младенцы, которые появлялись на свет с этого момента, рождались в коме. Авторы фильма почти не отрабатывают социальной составляющей, как это было сделано в ленте «Дитя человеческое», у них другая задача. Так, беглыми мазками: школы превратились в реанимационные отделения с рядами кроватей и капельниц, города пустеют, правительства вводят принудительные аборты… Но спустя десять лет все дети одновременно просыпаются, причем, по словам одного из героев картины, «в очень хреновом настроении». Это толпа молчаливых зомби, общающихся между собой телепатически и убивающих всех, кого заметят.
В центре повествования — группа людей: недавно освободившийся уголовник (самый положительный персонаж), его бывшая жена — медсестра, ее брат — местный забулдыга, шеф полиции с супругой, полицейский, двое молодых влюбленных… Они хотят выбраться из маленького американского городка. Но все не так просто: перед героями постоянно возникают неразрешимые моральные задачи. Бежать или воевать? А может, остаться и попробовать понять, что происходит? И на фоне банального для кино такого рода кровавого натурализма, не слишком пугающего саспенса и не всегда логичных действий начинает просматриваться некий этический посыл. В результате получилось нечто философско-притчеобразное, с не очень внятным финалом. Ну, пусть хотя бы так, а то что-то в последнее время стало слишком много примитивного хоррора.
Тимофей ОЗЕРОВ
Кинокритики не могут не ворчать — это закон природы. Их природы. Ну а нам-то с вами что делать? Может быть, прислушаться, поспорить и ждать, когда количество негодующей критики перейдет в качество устраивающе.
Инофантастика при смерти. Несмотря на обилие лент любимого нами жанра, кино как искусство пребывает в коме. И не нужно крутить указательным пальцем у виска и кивать на список релизов — дескать, глянь, сколько там фантастики! На любой вкус! С унынием гляжу: экранизации книг, комиксов и компьютерных игр, сиквелы и римейки. То, на чем держится современный Голливуд. Пять слонов, так сказать; пять жирных, неподвижных и унылых слонов.
Фильмы снимают к определенной дате, а спецэффекты создают еще до того, когда и сценарий толком не написан. Какое уж тут искусство. Продукция. Дорогие безделушки, не радующие глаз. Но ведь никто из нас в здравом уме не будет рассматривать пару десятков совершенно одинаковых безделушек, пусть и упакованных в разные яркие коробочки.
Количество всевозможных киноадаптаций растет в геометричес кой прогрессии, в то же время авторского кино год от года становится все меньше. Каковы причины? Чего нас лишают, обрушивая лавину фильмов «по мотивам»? Почему, невзирая на умопомрачительные спецэффекты и наличие любимых героев, многие экранизации и продолжения вызывают стойкую неприязнь? И главное: чем в недалеком будущем будут потчевать нас, любителей кинофантастики?
Читатель в осадке
Фантастические романы и рассказы экранизировали на Фабрике Грез с незапамятных времен. Произведения Филипа Дика, Майкла Крайтона и Стивена Кинга весьма часто получали достойные киновоплощения, каковыми стали «Бегущий по лезвию бритвы», «Парк юрского периода», «Зеленая миля» и другие.
Расчет прагматичных киноделов был прост. Название популярного романа на киноафишах действовало лучше других известных рекламных приемов, еще до запуска гарантируя успех экранизациям. Кроме того, творцам таких проектов не нужно было начинать работу с чистого листа. И образы, и сюжетные ходы, и атмосфера — все это уже было в книге.
Расчет остался, а вот подходы к экранизации книг изменились, и изменились не в лучшую сторону. Создатели современных фильмов вынуждены не только задумываться над тем, как перевести на язык кино три-четыре сотни страниц текста бестселлера, но еще и следить, чтобы их кинокартина, не дай бог, не обидела представителей разнообразных меньшинств или религиозных конфессий.
Кто-то из российских журналистов сказал: «Америку погубит политкорректность». Честное слово, противно глядеть как на очередного бледнолицего дьявола, так и на очередного темнокожего Господа. Чудо из чудес, что в экранизации толкиновской саги не появилась ни одна эльфийка-негритянка. Даже в массовке. Прецеденты были. Достаточно вспомнить киноадаптацию (куда ни глянь, одни адаптации!) компьютерной игры «Подземелье драконов». И еще пример: дабы не гневить иноверцев, в экранизации саги К.Льюиса «Хроники Нарнии» христианскую составляющую свели практически к нулю, не подумав, что с ее исчезновением пропадет и смысл.
Дело не только в изменении подходов. Любая экранизация, в осо бенности экранизация «прямая», как, например, «Код да Винчи», это знакомые по книгам герои и сюжет. Какой интерес смотреть фильм, где каждый шаг персонажа известен заранее? К сожалению, таких фильмов становится все больше.
После кинотриумфа «Властелина Колец» и «Гарри Поттера» голливудские кинокомпании как с цепи сорвались и начали скупать права на все подряд. Киноделов интересует только и исключительно раскрученный брэнд, отчего проигрываем мы, зрители, читавшие Брауна, Льюиса и Толкина.
Кинокомиксы, в атаку!
Взглянем, кто становится кумиром подрастающего поколения. Не герои, добивающиеся победы умом, потом и кровью, а всяческие сверхчеловеки, обретшие силу на халяву, волей случая: упавший метеорит или выброшенные на обочину радиоактивные отходы. Конечно, когда у тебя кожа аллигатора, из глаз летят молнии, почему бы не побороться за мир во всем мире…
Удачные киноадаптации можно пересчитать по пальцам одной руки, и, судя по готовящимся экранизациям, в ближайшем будущем ситуация не изменится. Поэтому зрители опять проиграют. И сюжет, и образы комиксов почти всегда известны заранее. Достаточно посмотреть два-три, чтобы понять, чего ждать от следующих историй о супергерое. Развитие сюжета строится по одной схеме. Персонаж — обычно ничем не примечательная личность — обретает сверхъестественную силу, затем пускает ее в ход против вдруг возникшего суперзлодея и в итоге спасает красавицу, город или мир. Но никакие спецэффекты и трюки не в силах компенсировать отсутствие интриги. Предсказуемость всего и вся, от поведения героев до развязки, губит на корню кинопроизведения этого направления.
Нет, кинокомиксы вне всякого сомнения имеют право на существование. Создатели «Города грехов» и приквела «Бэтмена» доказали, что этот жанр может быть интересным… Но сейчас это жемчужины в куче навоза.
Игромания
Такое впечатление, что голливудские сценаристы разом лишились фантазии, и кинокомпаниям просто негде брать истории для фантастических фильмов. Авторское кино дышит на ладан, а кинодеятели черпают идеи в чужих колодцах. Например, в компьютерных играх.
В отличие от экранизаций книг и комиксов, история киноадаптаций игр сравнительно молода. Но уже подпорчена голливудскими подходами к съемке «картин по мотивам»: мол, одно лишь название популярной игры обеспечит кассовые сборы. Геймеры в их представлении выглядят «красноглазыми фанатиками», для которых нет большего счастья, чем увидеть героев любимых игрушек на широком экране.
Однако игроманы — те же зрители, желающие смотреть настоящее кино, а не жутковатые поделки.
Странно, что голливудские кинодельцы до сих пор не поняли очевидного. Того, что игры ценятся за геймплей, а фильмы — за сюжет и актерское мастерство. Что для успеха экранизации недостаточно засунуть в кинокартину грудастую красотку вроде Лары Крофт. Что создателям будущих экранизаций нужно хотя бы пару дней провести за самой игрой (как это делал Пол Андерсон, как это сделал Кристофер Ганс). Что, наконец, некоторые игры, несмотря на их популярность, и вовсе не стоит экранизировать (например, «Doom», где весь сюжет сводится к странице текста на экране монитора).
Судя по анонсам, кинокомпании при покупке лицензии до сих пор руководствуются исключительно популярностью брэнда, оставляя без внимания сериалы с сильной сюжетной составляющей. Ну что зрителю даст экранизация игры «Halo», проданной двадцатимиллионным тиражом? Очередную пресную историю о противостоянии людей и пришельцев, с неминуемым поражением последних…
Тотальная сиквелизация
Невероятно, но факт: лет пять назад слова «приквел» и «сиквел» знали только заядлые киноманы и профессиональные критики, а теперь они известны всем и каждому. Тогда выход продолжения или предыстории популярного фильма становился событием. В наши дни страшновато заглядывать в список релизов: перед глазами мелькают цифры «2», «3», «4».
Киноделы выступают как опытные наркоторговцы, сперва предлагая нам с вами совершенно новые ощущения и зрелища, а потом разбавляя дозу разнообразной дешевой дрянью. А чем разбавить продолжение? Главные герои были представлены, злодеи убиты, время и место действия определены первоисточником, остается заполнять дыры спецэффектами и экшеном. Пусть новых злодеев будет больше, чтобы герою жизнь медом не казалась. Пусть они станут еще могущественнее. Пусть вместо старого сарая во время финальной битвы они теперь разносят небоскреб. Так и рождаются сиквелы и триквелы. Понятно, что от фильмов, построенных по подобной схеме, ничего хорошего ждать не приходится. Как и в случае с экранизациями, мы с вами снова оказываемся в проигрыше. Снял Гор Вербински «Пиратов Карибского моря», рассказал отличную историю. Чем оказался сиквел? Бессюжетной дорогущей хохмой, не больше. Нас искусно дурят, пользуясь слабостью к полюбившимся героям, играя на любопытстве: а что там будет дальше? А дальше будет написанный в спешке сценарий, будет высосанный из пальца сюжет.
Дошло до того, что сиквелами обзаводятся картины, рухнувшие в прокате и получившие уничтожи тельную критику. К примеру, мистический триллер «Белый шум».
Да, самое печальное во всей этой истории то, что продолжения все чаще получают экранизируемые книги, комиксы и игры, сами по себе не несущие никакой тайны, изначально лишенные магии — магии кино.
Ловкость рук, и никакого…
Римейк — настоящий уродец, взращенный Фабрикой Грез. Именно переделки старых фильмов как нельзя лучше свидетельствуют о кризисе идей в кинематографе. Чего только не пересняли за последние два года: и японские ужастики, и собственную киноклассику. Каков же результат? Вам нравятся бородатые анекдоты? Так вот, смотреть римейк — все равно что слушать бородатый анекдот. Рассказчик изменился, а смысл остался прежним. И еще хорошо, если пересъемщиком окажется кто-нибудь вроде Тима Бартона, а главную роль исполнит неподражаемый Джонни Депп. А если нет? Тогда точно придется, ерзая в кресле, с нетерпением ждать, когда же эта тягомотина закончится: вспомните хотя бы римейки «Тумана», «Темных вод» и «Омена».
Несмотря на то, что экранизаторы всего и вся на полную катушку эксплуатируют известные миры, неизменно остается вероятность, что режиссер или сценарист очередной киноадаптации привнесет в ленту нечто новое, свое. В особенности это касается фильмов по мотивам игр и комиксов. В таких случаях создателям кинофильмов достаются лишь элементы известных вселенных, на основе которых они выстраивают сюжет, не забывая оглядываться на особенности первоисточника. Так сказать, «я его слепила из того, что было». Римейк ничего нового не дает, кроме огорчения и ощущения, что тебя надули.
Правда, и здесь есть исключения. Например, превосходный «Кинг Конг» Питера Джексона. Чувствовалось, что режиссер действительно болел этим фильмом, вложил всего себя в его пересъемку. Конечно, большая обезьяна выделывала невероятные трюки на экране, да и декорации радовали глаз. И все же у фильма не было того, чего по определению лишен римейк. Не было интриги: дружба красавицы и чудовища закончилась ожидаемо печально. Магия кино опять разбилась о стену предсказуемости.
Если вспомнить фантастические картины 2005—2006 годов, то весьма трудно отыскать среди них проект, который не был бы ни римейком, ни сиквелом, ни приквелом, ни экранизацией комикса, книги или компьютерной игры. Для примера: «V значит «вендетта» — экранизация комикса Алана Мура; «Люди Икс 3. Последняя битва» — триквел кинокомикса; «Бэтмен: Начало» — приквел кинокомикса; «Дум» — экранизация компьютерной игры; «Хроники Нарнии» — эк ранизация повести К.Льюиса; «Плетеный человек» — римейк… Продолжать можно до бесконечности.
Кто не рискует, тот выигрывает
Парадокс! В Голливуде, где агентств по связи с независимыми сценаристами пруд пруди, а механизм продвижения их работ отлажен, практически перестали появляться авторские фильмы. Где новый Джордж Лукас? Где новые братья Вачовски? Нет их. Есть армия профессиональных сценаристов, готовых писать любую бредятину на заказ, лишь бы платили. Авторское кино, несущее тайну, магию, захлебнулось в буйном потоке всевозможных экранизаций, продолжений и переделок.
Почему так случилось? Кинодеятели перестали рисковать. Комиксы, сиквелы и экранизации приносят стабильный доход, а от добра добра не ищут.
Чем была интересна, к примеру, «Матрица»? Устраиваясь в кинозале, мы с вами совершенно не представляли, как закончится история Нео. Было увлекательно следить за развитием сюжета, знакомиться с новыми героями, распутывать вместе с ними клубок интриги. Братья Вачовски подарили зрителям настоящее волшебство кино, подарили тайну, которой никогда не будет ни в экранизациях, ни в сиквелах, ни в римейках.
Степан КАЙМАНОВ
Предлагаем вашему вниманию традиционный для январского номера обзор кинопремьер грядущего полугодия. Напоминаем, что даты выхода фильмов на отечественный экран могут изменяться — информация о них берется по состоянию на конец ноября 2006 года.
Особенно любят переносить даты премьер в нашем родном кинематографе. Мол, сначала назначим, а там как выйдет. И это касается не только малобюджетного кино, коего в первом полугодии зритель увидит предостаточно, но и широко разрекламированных блокбастеров. Вспомним, сколько раз переносился релиз «Ночного Дозора». Путем «Дневного Дозора» решили пойти и прокатчики другой крупной фантастической экранизации — после нескольких передвижек, премьеру блокбастера Николая Лебедева «Волкодав из рода Серых Псов» решили устроить 1 января. Похоже, вид переполненных веселой новогодней публикой кинотеатров станет теперь фирменным знаком нашей кинофантастики. Вообще же, январь сулит еще много интересного — надо же как-то заполнить полуторанедельный рождественский досуг. Юные завсегдатаи кинотеатров получат в подарок игровую экранизацию сказки Е.Б.Уайта «Паутина Шарлотты» (Charlotte’s Web), рассказывающей о дружбе девочки Ферн (ее сыграет юная суперзвезда Дакота Фаннинг) с разумными животными — поросенком Уилбуром и паучихой Шарлоттой. Не обойдется и без мультфильмов — немецко-американский анимационный проект «Новая сказка сказок» (Happily N’Ever After) поведает о том, что даже в классической сказке счастливый конец вовсе не является финалом — ведь что-то произойдет и после. А голландский кинематограф разразится совсем уж странным фильмом — «Мальчик-оборотень и волшебный автобус» (De Griezelbus), — повествующим о том, что школьная экскурсия в замок ужасов может закончиться для юного героя целой чередой страшноватых и смешных приключений. На ниве эпичности с «Волкодавом» посоперничает «Следопыт» (Pathfinder) — сага о том, как задолго до Колумба в X—XI веках н.э. племена североамериканских индейцев противостояли нашествию викингов. Главный герой картины — викинг, воспитанный индейцами, — после гибели подобравшего и вырастившего его племени вынужден наняться проводником в отряд бывших соотечественников. Но месть его будет страшна и полна кровавых схваток, отрубленных голов и прочих мрачных забав — недаром режиссер Маркус Ниспел до этого поставил римейк «Техасской резни бензопилой».
Не прогадают и поклонники классической НФ. Спустя почти три месяца после заокеанской премьеры до нашей страны доберется экранизация романа Кристофера Приста «Престиж» (The Prestige) висполнении тезки писателя Кристофера Нолана. Непримиримая вражда двух бывших друзей — фокусников, а местами и магов — в исполнении Хью Джекмана и Кристиана Бэйла стала главной сюжетной линией картины, действие которой происходит в викторианской Англии. Особенно интересно будет посмотреть, как Дэвид Боуи сыграет великого иллюзиониста и изобретателя Никола Тесла.
Ну а любителей мистики и хоррора в январе ждет подлинный пир. Для начала зрители проследят за дальнейшими приключениями чудом выживших героев первой ленты в сиквеле «Белый шум 2: Сияние» (White Noise 2: The Light). Затем российская картина «Мертвые дочери» поведает о нашем взгляде на «проблему призрака в средней полосе». Потоки крови переполнят старинную словацкую гостиницу в еще одном сиквеле: «Хостел 2» (Hostel 2). Почитателей восточной экзотики займет корейский мистико-исторический боевик «Дуэль» (Hyeongsa), действие которого происходит в XVIII веке. Ну а мечтающих стать оборотнями пригласят вступить в странное сообщество, тайно существующее рядом с нами, — это будет экранизация романа Аннет Куртис Клауз «Кровь и шоколад» (Blood and Chocolate). О связи литературы с жизнью поведает лента «Нелепей вымысла» (Stranger Than Fiction, другой перевод — «Убойное чтиво»): писательница сочиняет книгу, а придуманный ею герой, оказывается, существует, причем написанное проецируется в его сознание. Описываемые события начинают происходить на самом деле, и сверхзадача фильма — избежать в жизни трагического финала, уготованного герою на бумаге… До поклонников арт-хаузного кинематографа в январе дойдет наконец (правда, поделенная на три отдельных прокатных части) киносага великого режиссера современности Питера Гринуэя: «Чемоданы Тульса Люпера, часть 1: эпизод в Моабской пустыне» (The Tulse Luper Suitcases, Part
The Moab Story), «Чемоданы Тульса Люпера, часть 2: из Во к морю» (The Tulse Luper Suitcases, Part 2: Vaux to the Sea) «Чемоданы Тульса Люпера, часть 3: из Сарка к финалу» (The Tulse Luper Suitcases, Part 3: From Sark to the Finish). Центральным российским фильмом февраля станет «Параграф 78» — экранизация рассказов Ивана Охлобыстина, повествующая о приключениях ветеранов спецназа в недалеком будущем на сверхсекретной базе (режиссер Михаил Хлебородов решил последовать примеру Гринуэя и также разбил свой фильм — вторую часть «Параграфа 78» зрители увидят в марте). Писателя и сценариста Дэвида С.Гойера не убедила собственная неудача постичь азы режиссерской науки в третьем «Блейде», и он решил продолжить это бесперспективное занятие мистической лентой «Невидимый» (Invisible), в которой душа подвергшегося нападению человека отделяется от тела, и пока оно не умерло окончательно, необходимо связаться с внешним миром — но слышать дух способна только мать человека. Гонщик-трюкач ради спасения отца продает душу дьяволу, и вернуть ее возможно при одном условии: гонщик обязан стать призрачным вершителем справедливости; в результате к зрителю придет в гости очередной комиксный супергерой, а случится это во время просмотра картины «Призрачный гонщик» (Ghost Rider). Главную роль в фильме режиссера Марка Стивена Джонсона (постановка «Сорвиголовы» и сценарий «Электры») сыграет престарелый Николас Кейдж (и его в супергерои потянуло, что ж за мода такая в Голливуде?). Кроме того, февральский репертуар представят сразу два не совсем обычных мультфильма. На фоне захлестнувшей экран волны 3Dмультиков о «смешных зверушках» белыми воронами кинопроката покажутся аниме Горо Миядзаки (сына знаменитого Хаяо Миядзаки) «Сказания Земноморья» (Gedo senki) — экранизация культового фэнтези-цикла Урсулы Ле Гуин; а также пародийный анимационный проект «для взрослых» — «Всем хана!» (Disaster!), — повествующий о странном экипаже, состоящем из порнозвезды, робота-гея, грудастой блондинки, парализованного ученого и других, не менее живописных персонажей. Команда должна спасти нашу планету от астероида с говорящим именем «Шон Коннери». Давно ожидал, когда же российские кинематографисты обратят внимание на московскую подземку — там можно дешево и сердито снять неплохой хоррор. Наконец это произошло: триллер режиссера Игоря Шавлака «Путевой обходчик» поведает о противостоянии банды грабителей, скрывающихся от преследования в туннелях метро, и Путевого обходчика — гиганта, обитающего в катакомбах. По сравнению с монстром, вырывающим глаза своим жертвам, грабители и их предводитель, бывший морпех Гром (Дмитрий Орлов), кажутся белыми и пушистыми.
Март — месяц школьных каникул. Поэтому обычно именно в это время много премьер детских фильмов и анимационных лент. Так произойдет и на сей раз. Долгожданный мультфильм Люка Бессона «Артур и минипуты» (Arthur and the Minimoys), снятый по мотивам собственных сказочных книг, расскажет историю десятилетнего Артура, пытающегося спасти дом своего дедушки при помощи забавных маленьких человечков. Нечто похожее представит студия Диснея в игровом фильме «Мост в Терабитию» (Bridge to Terabithia) — здесь простым пятиклассникам, мальчику и девочке, предстоит стать королем и королевой неожиданно обнаруженной в лесу волшебной страны. Любой первоклассник расскажет вам, что Леонардо, Микеланджело, Донателло и Рафаэль — это не великие художники, а благородные черепахообразные подростки-супергерои. В копилку доказательств данного факта в марте добавится еще и полнометражный кинофильм «Черепашки-мутанты» (Teenage Mutant Ninja Turtles). Привет господинутоварищу Пелевину из Южной Кореи передадут создатели анимационной ленты «Девочка-лисичка» (Yeu Woo Bi The Fox). Героиня мультфильма, юная лисичка-волшебница, живет в горах неподалеку от большого города; она умеет превращаться в десятилетнюю девочку, ведь ей всего 100 лет, что по меркам лис-оборотней еще глубокое детство. Но, влюбившись в мальчишку, лисичка Йоми хочет навсегда остаться человеком…
Взрослый поклонник нереалистического кино также не останется обездоленным в марте. Наконец-то, спустя целых четыре месяца после ноябрьской американской премьеры, до нашего кинозрителя доберется уже ставшая культовой, объездившая почти все кинофестивали НФ-лента Даррена Аронофски «Фонтан» (The Fountain). В ней сплетутся три параллельные истории о любви, смерти и духовности, а само действие картины растянется почти на тысячу лет. Историю любви поведает нам и другая лента, совместного франко-германояпоно-индийского производства — «Долина цветов» (Valley of Flowers). Сюжет достоин индийского кино: влюбленные разбойник и разбойница, пару веков назад грабившие караваны в Гималаях, волею судеб становятся бессмертными, и случай вновь сводит их в современном Токио. Мартовский репертуар примечателен также присутствием сразу двух отечественных лент. Романтическая комедия Евгения Бедарева «В ожидании чуда» посоветует всем одиноким девушкам не отчаиваться — вдруг появится некто с дипломом «Фей третьего разряда» и превратит жизнь в сказку. В комедии кроме молодых актеров снялись легенды нашего кино — Нина Русланова, Татьяна Васильева, Мария Аронова. В другой российской комедии — Александра Стриженова «Любовь-морковь» — рассматривается отечественный вариант классического сюжета «их поменяли телами». «Их» — это супругов, а в роли волшебника выступает психоаналитик, к которому преуспевающая пара обратилась за решением семейных проблем. В главных ролях снялись Гоша Куценко, Кристина Орбакайте, Евгений Стычкин, Ольга Орлова, Дарья Дроздовская, Андрей Краско, Михаил Козаков.
В апреле до наших кинотеатров наконец доползет анимационная НФ «Сквозь созвездие Мебиуса». Но, кроме этого, одним из признаков апреля станут культовые премьеры. Роберт Родригес и Квентин Тарантино давно уже помогали друг другу снимать сольные фильмы и даже разругались с американской гильдией режиссеров, запрещавшей ставить фильмы в тандеме. И вот долгое ожидание поклонников творчества «хулиганской» парочки будет вознаграждено: два режиссера выпустят полноправный совместный фильм — хоррор «Молотильня» (Grindhouse). Правда, он все равно сложится из двух самостоятельных сегментов: «Планета Террор» и «Смертельное доказательство». Еще один модный режиссер Джоэл Шумахер порадует своих фанатов лентой «Номер 23» (The Number 23) с Джимом Керри в главной роли — о некоем человеке, одержимом книгой, вроде бы описывающей его жизнь и заканчивающейся его убийством. Что-то подобное уже было — парой месяцев и парой страниц раньше, не правда ли?.. Жанр ужасов в апреле представлен одноименным римейком знаменитого «Попутчика» (The Hitcher) 1986 года — место Рутгера Хауэра в роли Джона Райдера займет Шон Бин; сиквелом римейка «У холмов есть глаза 2» (The Hills Have Eyes 2); а также лентой «Жатва» (The Reaping) — о женщине, которая развенчивает миф, что в маленьком техасском городке осуществляются все 10 библейских проклятий. Юные зрители смогут посмотреть мультфильм «Секрет Робинзонов» (Meet the Robinsons), рассказывающий о 12-летнем приемном ребенке, который, чтобы узнать тайну собственного рождения, изобретает волшебный прибор — Сканер Памяти. Еще несколько российских фильмов попытаются найти своего зрителя. Это фантазия «Русалка» Анны Меликян — о девочке, способной исполнять желания, которую судьба занесла с берега моря в суетный мегаполис под названием Москва. НФ-триллер «Беляев» Игоря Волошина совсем о другом — в середине семидесятых годов секретная группа ученых под кодовым названием «Беляев» пытается создать аналог Ихтиандра — новый вид человека Homo aventis, способного жить под водой. В замкнутой группе из семи ученых начинается серия убийств, и главному герою ленты, следователю, предстоит распутать клубок преступлений. Ну а поклонников хорошего НФ-кино в апреле порадует картина «Пекло» (Sunshine), повествующая о группа космических спасателей, которая вылетает на поиски пропавшей без вести команды астронавтов, отправившихся на Солнце, чтобы вновь «зажечь» умирающую звезду. Поставил эту ленту замечательный английский режиссер, автор таких картин, как «Миллионы» и «28 дней спустя»…
Сиквел последней «28 недель спустя» (28 Weeks Later…), снятый уже не Бойлом, а Хуаном Карлосом Фреснадильо, можно будет посмотреть в мае. Май вообще богат на крупные премьеры сиквелов. Здесь и операция по спасению капитана Джека Воробья в ленте «Пираты Карибского моря 3: На краю миров» (Pirates of the Caribbean: At Worlds End/Pirates of the Caribbean 3: Uncharted Waters); и новые приключения замечательного зеленого огра, которому предстоит подыскивать наследника трона и пресекать попытку дворцового переворота в мультфильме «Шрек Третий» (Shrek the Third/Shrek 3); а с Зеленым Гоблином (нет, не Шреком) и Песочным Человеком предстоит сразиться любимому супергерою детишек младшего школьного возраста в фильме «Человек-паук 3» (Spider-Man 3). Из оригинальных лент стоит ожидать разве что ужастика «Посланники» (The Messengers) о грозной силе, ворвавшейся в тихий быт маленькой американской фермы, и возможной премьеры российской версии приключений Лары Крофт «Скалолазка и последний из седьмой колыбели» — фильма режиссера Олега Шторма по мотивам произведений ярославского фантаста Олега Синицына.
Май, не выдержав такого количества сиквелов-блокбастеров, милостиво поделился ими с июнем, открыв первый летний месяц новыми приключениями суперквартета «Фантастическая четверка 2» (Fantastic Four 2), а также неожиданно прихватившим себе целый фильм «Эваном Всемогущим» (Evan Almighty/Bruce Almighty 2), второстепенным персонажем картины «Брюс Всемогущий». Отметилась и российская анимация. Очередной «фольклорный» мультик от компании СТВ будет называться «Илья Муромец и Соловей Разбойник», а о содержании его можно только догадываться — вряд ли оно, как и в предыдущих фильмах компании, сильно соотносится с классическими сюжетами русских сказок. Под занавес июня выйдет еще один мультфильм, на этот раз от студии Pixar, «Рататуй» (Ratatouille) — история очаровательного французского крысенка, живущего под полом ресторана и мечтающего стать великим кулинаром.
Тимофей ОЗЕРОВ
КРУПНЫЙ ПЛАН. МАРИЯ ГАЛИНА
Олег ДИВОВ. «ХРАБР». ЭКСМО. Серия «Мир былин»
Лет десять назад издательство «Центр-полиграф» затеяло проект славянской фэнтези о Киевской Руси под названием «Княжеский пир». Проект этот, громко заявленный и масштабный, однако, быстро заглох. Полагаю, отчасти потому, что авторы «Княжеского пира» строили свои повествования на манер «Легенд о рыцарях Круглого стола». Увы, за исключением былин, собранных в единый, целостный «литпамятник» лишь в ХIХ веке, свода легенд, аналогичных кельтским или саксонским, на Руси не было. Иными словами — героическая мифология Руси весьма скудна. Причину тут надо искать в разный славянских реалий, но вседробленности дохристианской таки вымышленный. А поляк АндРуси: у каждого племени навержей Сапковский в своем «Ведьняка был «локальный» свод лемаке» вывернул наизнанку, но сложиться в единое цереотипы фэнтези западной — в мифо-героический. Зато все «исконное, посконэпос — он не успел. Объединивное и домотканое» легко сташее же Русь христианство зановится объектом пародий — креплению старых мифов подчас ярких, увлекательных и остроумных, как, например, у Михаила Успенского или Евгеславянской фэнтези особого успеха не снискали. За исключением разве что уникального в этом ской Руси гораздо интереснее смысле «Волкодава» Марии Селюбых легенд. Начальная Русь напоминает Англию «Посвоего героя в мир, хотя и полых холмов» Мэри Стюарт.
С родо-племенной структурой «низов» и феодальной пришлой «верхушкой», с насаждаемым «сверху» христианством и затаившимися по углам малыми богами, с постоянной внешней угрозой, с тягой к просвещению и культуре… Но Артурианская Англия Мэри Стюарт во многом выдуманная, а Киевская Русь — настоящая.
Об этом и пишет Олег Дивов в романе «Храбр», открывающем новую серию ЭКСМО «Мир былин».
«Храбр», обозначенный в выходных данных как фантастический роман, не только не роман в привычном представлении (скорее, две новеллы, объединенные общими героями), но и вряд ли фантастический. Единственное фантастическое допущение здесь — наличие на территории Руси и всей северной Европы реликтовых гоминидов, иначе говоря, снежных людей, по научному — неандертальцев, способных давать с людьми жизнеспособное потомство (последнее вроде бы уже серьезно подтверждено наукой, так что «Храбр» даже и совсем не фантастика). Никаких мистических видений, никаких наитий, никакой волшебной силы, никаких злобных волхвовоборотней. Политика, экономика, генеалогия. Интриги, княжеские распри. Полуваряжская Киевская Русь, встающая там, где раньше были разрозненные славянские племена. А заодно и подмявшая под себя вольный Великий Новгород (и не только его). Торговые пути «из варяг в греки» там, где раньше буйствовал чудовищный соловый неандерталец-людоед со своей семьей-стаей. Шпионы, говорящие на пяти языках. Формальный и неформальный лидер княжеской дружины — воиновхрабров — хороший честный человек Добрыня. И посреди всего этого — Илья Муромец из семьи варяжских беженцев, полукровка, сын человеческой женщины и вот такого лешегогоминида.
Иными словами, Дивов, известный возмутитель литературного спокойствия, и на сей раз оказался верен себе, сделав из прославленного русского богатыря не просто человека не русского, но до какой-то степени даже и не человека вовсе. Которому, однако, нашлось место среди самых близких поверенных князя Владимира в государственных делах: в «идеальном государстве», которое описывает Дивов, любой, обладающий незаурядными личными достоинствами, приходится ко двору.
Перед нами проходят два эпизода из жизни Ильи Муромца — воина княжеской дружины
В ПОИСКАХ ЗОЛОТОГО ВЕКА
«храбров» (что-то вроде древнерусского элитарного подразделения). В первом эпизоде еще молодой Илья с братьями-Петровичами истребляет засевших на тракте волотов — людоедовнеандертальцев; во втором, уже на закате княжения Владимира, выполняет спецзадание по устранению мятежного протоспафария Цулы, правителя Херсонеса, пожелавшего отделиться от союзных с русами (на данный исторический момент) ромеев.