Абсолютно ничего.
Горди вынырнул из потока и закрыл карточку Юлани.
Он засиделся, у него болела голова, а во рту пересохло. Раньше, когда он работал по ночам, такого не случалось. Старость. Он потер виски и посмотрел в окно.
Ночь походила на новенький доллар. Очень темная, совершенная и не помятая. Полная луна очерчивала резкие контуры домов, тротуаров. Старый телефонный провод, свисающий, как обветшавшая ткань. Припаркованные автомобили округлой формы, напоминающие выбросившихся на пляж китов. Одинокий фонарь, распространяющий конус холодного света где-то вдалеке.
Горди мог сделать все это лучше. Он был в хорошей форме, когда уходил из компании после разработки зрительных иллюзий, и ему не пришлось бы больше работать, если бы он этого не захотел. Но ему нравилась анонимность.
Ему было комфортно, когда подворачивался случай спрятаться среди серости.
* * *
Стэнго, одетый в темно-синий костюм с намеком на золотые полоски, сидел во главе длинного стола. Он шевелил пальцами, вращая монетку и перемещая ее от ложбинки между большим и указательным пальцами до мизинца.
На экране крутился трехмерный видеоролик, служивший вступлением к их презентации. Пушистый ковер поглощал звук. Стены — белые, с синим и бирюзовым напылением. Эти цвета, обозначающие успех, рекомендовало каждое рекламное агентство.
Цвета, которые часто использовала Юлани, подумал Горди.
Монетка блеснула в пальцах Стэнго. Эти вытянутые пальцы напоминали черную вдову, бесконечно плетущую свою паутину.
— Они опаздывают.
Горди посмотрел на часы — 14:09.
— Тактика переговоров, — ответил он. — Они хотят заставить тебя попотеть.
— Что ж, тогда они достигли цели.
Горди тоже волновался сильнее, чем обычно. На подобных встречах он всегда играл роль доверчивого гика, закадычного друга Стэнго. Он никогда не являлся центром внимания, так что мог дать поблажку своим нервам, глубоко дыша или сжимая подлокотники кресла.
Но сейчас он охотился на убийцу. У него не оставалось иного выбора, кроме как пробраться в DigiCorp, и сделать это нужно было сегодня.
Шесть представителей DigiCorp вошли в комнату, положили на стол свои беспроводные коммуникаторы. Раздались предупредительные сигналы. Стулья скрипнули.
Стэнго откашлялся и заговорил:
— Добрый день. Прежде чем я начну, позвольте мне представить вам Гордона Рата. Мой старый друг и прекрасный программист.
Странно было слышать, как Стэнго называет его полным именем. Все присутствующие посмотрели на Горди. Слово взяла босс — женщина примерно сорока пяти лет, с прямыми пепельными волосами и консервативным макияжем, губами насыщенного красно-коричневого цвета.
— Добрый день, Гордон. Я Салли Таггарт, вице-президент отдела корпоративных операций DigiCorp Marketing, — она повернулась к худому человеку, сидевшему слева от нее. — Это Гарольд Макинтайр, он руководитель проектов ImagineIsland. Уверена, он разделяет мое желание увидеть ваши результаты.
Макинтайр кивнул. У него было узкое лицо и маленький, крючковатый нос. Он был одет в желто-коричневый костюм с галстуком и не безукоризненно белую рубашку. Его руки казались изношеннее всего остального, покрытые скомканной на суставах кожей, начинавшей демонстрировать признаки старения.
Отшельник, подумал Горди, кивая. Все сомнения насчет того, забрал ли DigiCorp этот проект у ImagineIsland, были развеяны. Желудок Горди скрутило от воспоминаний о том, как противно выглядел процесс продажи технологии зрительных иллюзий, когда приходилось сидеть посреди потока не запоминающихся людей, протекавших сквозь офис и говоривших тоном, сначала казавшимся радостным и беззаботным, а потом становившимся чопорным и снисходительным. Он никогда не хотел работать на большую компанию и сейчас очень четко вспомнил почему.
— Горди сотрудничал со мной, когда мы создавали зрительные иллюзии, — продолжал Стэнго. — Он классный специалист.
Молодой человек, сидевший у стены, подальше от стола, посмотрел на Горди. Того словно обдала волна прохладного воздуха. Прикосновение было легким, но оно определенно чувствовалось. Худое, как вешалка, тело парня не могла замаскировать слишком просторная, на три размера больше, спортивная куртка. Его рука болталась вдоль стула, как чужая. Кожа по цвету напоминала клейстер. На лоб падала прядь темно-бронзовых волос, словно пучок ржавой стальной стружки. Изучив молодого человека настолько внимательно, насколько позволяла вежливость, Горди заметил блеск, как минимум, трех разъемов, выглядывающих из-за его уха.
Прямые соединения.
Он слышал об этой практике — в основании черепа делались отверстия, чтобы обеспечить прямое соединение и таким образом избежать траты времени на системы безопасности, если имелось доступное локальное подключение. Предварительные подсчеты показывали: прямое соединение пропускало один терабайт в четыре сотни раз быстрее, чем беспроводное соединение. Идея создания прямого разъема, соединенного с мозговым биопроцессором, не имеющая, в общем-то, ничего принципиально нового, когда-то поразила его. Но сейчас, увидев кольца, вмонтированные в шею реального человека, и заметив в глазах парня тот же блеск, что и в разъемах, Горди ужаснулся.
И вот этот парень сидел в конференц-зале с тремя поблескивающими прямыми соединениями, которые кричали «устарел!!!» прямо в ухо Горди с громкостью реактивного двигателя в форсажном режиме.
— Итак, — сказала Салли Таггарт, — что у вас есть?
Стэнго указал на экран и приступил к объяснениям. Все повернулись к нему, но Горди продолжал думать о мальчишке.
Госпожа Таггарт, представляя свою команду, сказала, что его зовут Уилл Дарбрингер и что он консультант — еще одна странность, от которой Горди стало не по себе. В том, что компания заключала контракты с разработчиками и покупала их программы, не было ничего необычного. Необычным казалось то, что компания масштаба DigiCorp при проведении технической экспертизы полагалась на мальчишку.
Разогнав свои опасения, Горди заставил себя заняться делом.
Он посмотрел на Салли Таггарт.
Во взломе защитной системы человека, находящегося с тобой в одной комнате, было одно преимущество — ты немедленно получал реакцию от «сторожевого пса». Горди до сих пор помнил, как он сидел на уроке английского языка миссис Паули и наблюдал за красным огоньком, мерцающим на роговице ее глаза. Тогда ему удалось ускользнуть только потому, что он уловил проблему еще до того, как ее сторожевые процедуры смогли поймать его.
Минусом, конечно же, была концентрация. Рассеивая внимание — частично на свою виртуальную проекцию, частично на реальный мир, — ничего не стоило попасть впросак.
Отбросив колебания, Горди отправился по беспроводному каналу прямо в пространство памяти Салли Таггарт. Он немедленно построил виртуальную таблицу, чтобы защититься от сканирования «сторожевого пса», и вздохнул с облегчением, увидев, что Таггарт не заметила нарушителя.
Стэнго закончил вступительную часть своего монолога.
— Все это хорошо, — изрекла Таггарт, резко наклоняясь вперед, — но все мы знаем, что у вас беда со сроками.
Повеяло стужей.
Стэнго прочистил горло.
Виртуальная проекция Горди проскользнула через слои закрытого кода, заменяя ключи и перегружая запрашивающие пароль процедуры. Наконец ее система была открыта. Вся ее информация была расположена в четком, понятном порядке, редко когда позволявшем хранить больше горстки файлов в одном месте. Серии процедур, устанавливающих перекрестные ссылки, давали ей доступ к этой информации через множество разнообразных мыслительных механизмов. Финансовые записи и отчеты были размещены в специализированных хранилищах.
Краткая информация о проектах находилась в отдельной структуре. Если по ее системе получения данных можно было о чем-либо судить, то Салли Таггарт поднялась по служебной лестнице DigiCorp, потому что была сообразительной, поддерживала строгий порядок и всегда находилась под контролем.
Виртуальная проекция Горди отметила наборы данных для дальнейшего извлечения и переключила флаг исполнения с 0 на 1, чтобы запустилась его процедура сбора информации. Затем он выскользнул из системы госпожи Таггарт. Результаты он получит позже.
— Мы возвращаемся в рамки графика, — сказал Стэнго уверенно. — Горди заставил работать интерфейс почти в трети всех модулей и доделывает их по двадцать штук в день.
— Мы договаривались, что система будет полностью готова через два месяца, — напомнил Гарольд Макинтайр, проявляя нетерпение.
Таггарт проигнорировала его, уперевшись взглядом в лицо Стэнго.
Вот где Юлани в свое время заработала все свои деньги. Она умела обращаться с огнем. Она смотрела тигру в глаза и умудрялась выйти из клетки, прихватив с собой кусок мяса.
— Верно, — сказал Стэнго, прокашливаясь, — мы договаривались на два месяца.
Слова Таггарт упали, как отравленный нож гильотины:
— Вы закончите к этому сроку?
Горди подобрался, полностью сконцентрировался:
— Не вижу препятствий.
— Вам нужно разобраться с тысячами функций.
Горди встал, вызывая на экран блок-схему. Он провел рукой по экрану возле баз данных. Уилл Дарбрингер слегка наклонился вперед. Его взгляд был острым, как лезвие бритвы.
— Я использую подход, при котором нейронные функции собираются в группы по различным характеристикам.
— Вы изменили интерфейс, — тихо сказал Дарбрингер, голосом хрупким и тоненьким, похожим на мышиный писк.
— Да.
— Одна и та же программа управляет многими нервами.
— Да. Это существенно снижает вероятность ошибки. Интерфейс должен быть более устойчивым и надежным.
— Понятно, — кивнула Таггарт.
— Не могу поверить, что мы получим ту же функциональность, — заявил Дарбрингер.
— На каком основании? — Горди принял вызов.
— Это повредит визуальной составляющей. Если управлять рукой с помощью функции, разработанной для ноги, плавного движения не получится.
Все присутствующие смотрели на Горди. Его подмышки увлажнились, лоб покрылся испариной. Стэнго тихо стоял у стены.
— Эту парадигму я тоже изменил. Если вы посмотрите на движение тела с точки зрения чистого интерфейса — на более высоком уровне абстрагирования, — то нервы не делают ничего особенного, они просто включают или выключают мышцы, и мышцы либо сокращаются, либо нет. В конце концов, задача состоит в том, чтобы подавать двоичные сигналы различным частям тела.
— Вы рассматриваете различные виды движений отдельно, не учитывая роли конкретных систем, — сказал Дарбрингер.
— Точно. Так же, как делали разработчики игр, пока им позволяла производительность.
Дарбрингер откинулся на стуле, кивая.
— Это другой интерфейс, — прошептал он себе под нос, но фраза разнеслась по всей комнате с шелестом сползающей змеиной кожи. — Абсолютно другой.
— Что ж, теперь вы видите, почему я думаю, что мы уложимся в срок, — сказал Стэнго, появляясь из угла комнаты.
Головы закивали.
Горди сел и попытался унять свое дыхание.
Встреча продолжалась, и к ее концу руководство DigiCorp уже выражало сдержанный оптимизм.
Но Горди чувствовал присутствие, которого не ощущал никогда раньше. Он заметил, что мальчишка продолжает сверлить его взглядом. Что-что в этом Дарбрингере ему определенно не нравилось. Может быть, он напоминал Горди его самого десять лет назад — нахального и непуганого.
Дарбрингер бросил на него взгляд, который Горди решил истолковать как почтительное восхищение.
Схавай это, мальчишка. У старого гика еще есть в запасе парочка трюков.
Но выражение лица Дарбрингера по-прежнему беспокоило Горди, и он, сколько ни пытался, не мог отделаться от мысли, что эти блестящие темные глаза пронзают его, словно кошачий коготь, разрезая легко, но без кровотечения, которое начнется позднее.
* * *
— Ты же не уйдешь сейчас, правда?
Лицо Стэнго выражало гамму чувств. Он был на пике успеха, катался на облаке, которое возникло под его ногами, после того как Салли Таггарт и другие представители DigiCorp покинули здание. Нечасто выпадает такой шанс, и уж тем более нечасто случается его поймать.
— Я выдохся, Стэнго. Я вернусь утром.
— У нас есть сроки, парень. Самое время начинать пахать сверхурочно.
Горди пожал плечами. Данные, которые он украл из системы Таггарт, уже упакованы и ждут его дома. У него есть другие дела.
— До завтра, Стэнго, до завтра, — сказал он, устало помахав рукой, и отправился домой.
* * *
Содержимое файлов Салли Таггарт было таким же упорядоченным, как и структуры, в которых они располагались. Она использовала сухой язык, не допускавший двусмысленных трактовок. И все же Горди не мог поверить в написание.
Часы на стене показывали пять минут второго. Стояла безлунная ночь.
Горди казался самому себе иссушенной и изношенной оболочкой: из последних сорока восьми часов он спал только четыре. Воздух в его комнате был спокойным и вялым, как будто тоже собирался ложиться спать. Но Горди должен был закончить именно сейчас. Он должен был убедиться в своей правоте.
В отчетах Салли Таггарт все факты излагались с характерной для нее лаконичной точностью.
DigiCorp хотел, чтобы Стэнго, а теперь и Горди не уложились в срок. Корпорация вынашивала другие планы. Все точно оговаривалось в контракте. Если Стэнго опоздает, они отнимут у него компанию.
Но это не имело смысла. Зачем выбрасывать миллионы долларов на разработку технологии осязательных иллюзий, а затем делать так, чтобы эта разработка провалилась? Зачем покупать компанию, продукт которой неконкурентоспособен?
В ухе зажужжал предупредительный сигнал.
На периферии зрения вспыхнула красная точка.
После того как Стэнго так легко проскользнул мимо его «сторожевого пса», Горди изменил добрую сотню настроек. Сейчас его программа обнаружила нарушителя, который не ожидал такой реакции. Горди сразу же понял, что это значило. В виртуальном мире совпадений не могло быть. Не существовало такой веши, как случайная ошибка. Горди знал, кто стоит за этим, ему не нужно было отслеживать сигнал, не требовалось вспоминать, как глаза Уилла Дарбрингера изучали его, когда он выходил из комнаты. Проекция человека из DigiCorp приземлилась в его пространстве памяти, в то же время начиная запускать серии агентов, предназначенных неизвестно для чего.
Предупреждения запустили цепную реакцию. Функции вызывали функции, которые, в свою очередь, вызывали лавину функций. Адреса данных в биопроцессоре Горди закрылись. Управляющие циклы передали нужные параметры блокам кода, которые выключили интерфейсы.
Он потерял визуальный вывод, и огонек предупреждения погас.
Для отключения вторичных систем потребовались миллисекунды. Казалось, каждая молекула в его теле вибрировала, словно отдельная сущность, и в то же самое время Горди наконец понял, как много в действительности было поставлено на кон. Если бы его защита не оказалась герметичной, если бы он оставил дыру, то стал бы мертвым и холодным, лежал бы на столе для вскрытия, сделанном из нержавеющей стали, так же, как лежала Юлани. В памяти неудобными острыми складками вспучился каждый фрагмент его старого исходника, каждый цикл, условный оператор и те места, где можно было бы найти лазейку, если бы Горди не был таким дотошным. Не существовало такой вещи, как безупречная программа, были только различные уровни изящества, определяемые минималистской краткостью исполняемых циклов и малым количеством строк.
Горди подумал об Уилле Дарбрингере и его трех поблескивающих прямых соединениях.
Со стороны двери донесся тонкий металлический звук, скрежет металла внутри замка. Тот, кто должен позаботиться об останках? Кто отвезет его в какое-нибудь слабо освещенное место… как отвезли Юлани?
Но Горди еще не умер.
Его тело двигалось на автопилоте. К стене возле шкафа был прислонен зонтик. Он схватил его, как дубинку.
— Кто здесь?
Шум прекратился.
Послышались быстро удаляющиеся шаги.
Горди распахнул дверь как раз вовремя, чтобы увидеть темный силуэт, исчезающий между соседними домами.
Он шагнул вперед.
Недавно прошел дождь. Ночной воздух пьянил и пах сырой землей. Фонарь истекал желтым туманом в черноте. Шаги отдавались мокрым эхом. Если Горди не сдвинется сейчас с места, незваный гость убежит. Пустая комната у него за спиной манила комфортом. Иди сюда, говорила она. Приди в мое лоно и чувствуй себя в безопасности. Пусть мир сам разбирается со своей уродливостью. Иди ко мне.
Он хотел вернуться. Больше всего на свете. Но удаляющиеся шаги отдавались эхом, и перед ним возник призрак инспекторского ботинка.
Горди выбежал наружу.
Темнота сомкнулась вокруг него, воздух вцепился в его легкие, как пиявка. Босые ступни шлепали по бетонной мостовой. Сверчки умолкли. Дыхание Горди резало слух. Рукоятка зонтика в руке была деревянной, округлой и теплой.
На бегу пришел страх.
Страх обнажился.
Это было похоже на то, что чувствуешь при падении — он был резким, как волна, несущаяся из тьмы. Страх вырвался на свободу, как ужасная тварь, голодавшая взаперти сотню дней.
Хотя никаких звуков, кроме его дыхания и биения сердца, уже не осталось.
Человек исчез.
А его программа в биопроцессоре Горди продолжала выполняться.
Вдалеке скрипнул ночной жук, вызывая кого-то на поединок, а Гордон Рат стоял в одиночестве на чьей-то темной подъездной дорожке, в самом центре черной августовской ночи, размахивая зонтиком так, словно это был меч.
* * *
Как и все прочие озарения в жизни Горди, этот ответ пришел тогда, когда он не думал о нем. Это же было совершенно очевидно — почему DigiCorp хотела, чтобы они не справились?
Все просто.
Не было никаких миллиардных ставок.
Скорее, речь шла о триллионах — сумме валового национального продукта половины наций мира.
В конце концов все дело, как всегда, было в интерфейсе.
Юлани, вероятно, увидела это первой.
Скорее всего, она тогда использовала грубые методы, для нее это было типично. Горди и Стэнго однажды назвали это «Моравским гамбитом».
Сейчас, конечно же, Юлани Морав мертва.
И Горди, несомненно, знал, кто в ответе за это.
* * *
Горди постучал в дверь Стэнго.
— Ты дал им этот чертов интерфейс, не так ли?
Горди пронесся мимо Стэнго в его зал размером с небольшую аудиторию. Пара велюровых диванов в противоположных углах комнаты, потолочный прожектор, транслировавший на стену голографические изображения темных пейзажей. На угловом мониторе светились курсы акций, мигали датчики, посылая в комнату слабые лучи голубого света.
— Признавайся! Ты дал им этот долбаный интерфейс!
— О чем ты говоришь? — сонным голосом спросил Стэнго. Его волосы были всклокочены, он стоял в желтой футболке и бесформенных трусах.
— Кто там? — донесся с лестницы женский голос. Кэриш Морро, певица из клуба, выглядывала из темноты, ее светлые волосы струились по спине. — Ох, — сказала она, — привет, Горди.
— Они сегодня приходили ко мне, Стэнго. Они пытались проникнуть в мой процессор.
— Дерьмо, — медленно выдохнул Стэнго, закрывая дверь. — Уже почти четыре утра, Горди. Это не может подождать?
— В чем дело, Стэнго? Я хочу знать, что случилось с Юлани.
— Она умерла.
— Я не это имею в виду, ты прекрасно понимаешь. Мне бы сразу догадаться, но я так разнервничался… Мне бы понять все в ту минуту, когда тот парень с прямоподключенной хренотенью, свисающей из-за уха, сказал, что я изменил интерфейс! Ты представляешь? Он знал, Стэнго. Он знал, что я изменил интерфейс.
— И что?
— И то! — рявкнул Горди. — Он не мог знать этого, не видя оригинала. Процессор Юлани был чист. Она вела жесткую политику по отношению к DigiCorp. Корпорация хотела получить интерфейс бесплатно, но Юлани не давала его им. А ты дал: в итоге она мертва, а ее процессор пуст.
Стэнго прикусил губу.
— Что они сделали с тобой?! — заорал Горди, толкая Стэнго к двери, теряя контроль над собой, надавливая указательным пальцем в грудь приятеля при каждом вопросительном знаке. — Они тебе угрожали? Они обещали позволить тебе соскочить с крючка, если ты отдашь им интерфейс? Или это ради денег? Что это было? Эти их проклятые деньги, да, Стэнго?
— Прекрати, Горди!
Горди остановился, тяжело дыша от ярости. Впервые Стэнго съежился перед ним. Его глаза блестели.
— Что я должен сказать, Горди? Что я не могу справиться с этим без тебя? Что я не могу написать программу? Хочешь услышать от меня, что я — собачье дерьмо? Чего тебе надо?
— Что заставило тебя отдать им интерфейс?
— Мы отставали от графика.
— И они дали тебе время.
Стэнго смущенно пожал плечами.
— Нет? — спросил Горди.
— Они обещали спустить все на тормозах.
— Мать твою, Стэнго! И ты им поверил?!
Но истина сквозила в глазах Стэнго так, словно была на них нарисована. Пугающая истина. Непокорная истина. Он всегда хотел быть центром внимания, всегда цеплялся за шум вокруг своих идей, словно это была его невидимая пуповина. В какой-то момент Горди почти его пожалел.
— Это моя идея, — сказал Стэнго. Он снова стал храбрым. — Это должна быть моя программа.
— Они убили Юлани с ее помощью. Ты знаешь это, не так ли? Без интерфейса они не смогли бы ее и пальцем тронуть.
— Мне жаль.
— Они и тебя убьют.
— Не убьют.
— Я видел записи, придурок — пометки, планы и все остальное. Теперь DigiCorp может написать собственную программу. Они не остановятся, пока не завладеют всей системой.
— Они ею уже завладели.
— Что? — теперь в замешательство пришел Горди.
Стэнго сглотнул.
— Они предложили мне сделку. Час назад. Теперь я работаю на DigiCorp.
Эта новость была подобна удару под дых. Горди отшатнулся, разворачиваясь и проходя в темный зал, чтобы сесть на край одного из диванов.
Что же произошло? Работа Горди защитила Стэнго. Его новый интерфейс поставил буфер между ним и DigiCorp, буфер, который они не могли преодолеть, так что они перешли к плану Б и наняли своего врага. Все было гладко, слишком гладко, как будто Стэнго так и планировал с самого начала.
— Это значит…
Внезапно все прояснилось.
«У меня есть источники», — сказал инспектор еще в самый первый час допроса, когда его ботинки мирно покоились под столом.
— Ты сдал меня копам, — прошептал Горди, поднимая на Стэнго пылающий взгляд. — Тебе нужен был кто-то, кто спасет твою задницу, и ты знал, что я наверняка припрусь к тебе.
— Если уж в мою программу и должен был влезть кто-то другой, я хотел, чтобы это сделал ты.
— Ты ублюдок!
— Это просто бизнес, Горди.
Просто бизнес.
Сколько раз он слышал эту фразу из уст Юлани?
Горди чувствовал, как мир уходит у него из-под ног.
Стэнго стоял в фойе — жалкий, презренный, маленький алкоголик в футболке и трусах. Кэриш спустилась до середины лестницы, затем вернулась обратно в тень.
— Ты программист с зависимостью, парень. Не отрицай этого. Такова твоя суть. Так что ты получил, что хотел. Я получил, что хотел. Откуда я мог знать, что они настолько сильно тебя прижмут?
— Юлани тоже была просто бизнесом, да, Стэнго?
— Только в конце.
— Что это значит?
— Считай это спортом. Она никогда не причинила бы тебе боль, если бы не планировала что-то с этого получить.
Горди кивнул, чувствуя себя самым доверчивым идиотом на Земле. Зрительные иллюзии должны были принести им большие деньги, но работы отставали от графика. Юлани понимала, что, застав ее и Стэнго в одной постели, Горди придет в бешенство, прогрызет дырку в исходном коде программы и залезет в эту дырку с головой.
Вид на стене Стэнго изменился. Теперь там было темное небо.
Она все рассчитала верно.
Зрительные иллюзии появились потому, что Горди довел интерфейс до конца. Он довел интерфейс, затолкав самого себя в самую глубину исходника на три дня, после того как Юлани изменила ему. А Юлани изменила ему, потому что знала: его гнев материализуется и он доведет продукт до конца.
Вот как все было.
Просто бизнес.
— Кем она была? — спросил Горди.
— В смысле?
— Каков ее чертов любимый цвет? Что она любила есть? Она ставила свою обувь слева или справа от шкафа? Когда у нее был день рождения?
— Откуда мне знать, Горди?
Усталость накрыла его, нехватка сна накатила медленной волной. Конечно же, Стэнго не знал.
— Ее любимый цвет — черный. Был, — произнес Горди и почувствовал боль в горле.
Ее прикосновение было бархатным. У нее были темные волосы, и когда я запускал в них пальцы, казалось, будто окунаешь руки в сухую реку.
Стэнго не сказал ничего.
— Ты не любил ее. Она не умела писать программы.
Горди хотел было спросить, любила ли она его, но ответ был и без того очевиден. Юлани никогда не умела никого любить.
— Ты прав, — сказал Горди. — Я просто идиот.
— Она не понимала нас.
В этом Стэнго ошибался. Юлани понимала Горди лучше, чем он сам. Когда стало очевидно, что ответа не дождаться, Стэнго кашлянул:
— Тебе лучше уйти.
Горди кивнул, побежденный во всех смыслах этого слова. У него не было ничего для инспектора — ни прямых улик, ни четких аргументов. Конечно, он мог сложить один и один, но DigiCorp не станет играть по правилам. Он понимал это так же четко, как четко он видел ранее блеск разъемов Дарбрингера.
— Человек из DigiCorp пришел ко мне после того, как ты подписал бумаги, — заключил Горди. — Я слишком много знаю. Они не остановятся, пока не убьют меня, так?
Стэнго грустно пожал плечами.
Горди вышел в коридор. Затем обернулся и посмотрел на Кэриш, все еще стоявшую на лестнице.
— Надеюсь, у вас будет полный дом псевдодетишек.
А потом Горди ушел, и его шаги отдавались гулким эхом.
* * *
Она появилась внезапно, заполнив дверной проем, прислонившись к стене с приветливой улыбкой на губах. Программа была почти идеальной, она скармливала нейронные сигналы мозгу Горди и позволяла ему обрабатывать вещи, которых на самом деле не существовало. Изображение было отличным — темная кожа с неглубокими морщинками у рта, искрящиеся глаза. Она выпрямилась и подошла к нему, в ее движениях не было и следа призрачности. Она протянула руку, и он ощутил ее кожу — мягкую и теплую.
Единицы и нули. Вот и все.
Компьютер не знает ничего, кроме единиц и нулей.
Горди криво усмехнулся.
Его первая полная неврологическая иллюзия была достаточно хороша, чтобы обмануть полицейских. Конечно, оставалась неправильная температура тела и случайные расширения грудной клетки при симуляции дыхания, но Горди потратил много времени на то, чтобы эта фальшивка двигалась так же, как он, сделал так, чтобы она произносила слова с его интонациями.
Инспектору в любом случае было все равно.
Так что фальшивка отправилась в тюрьму, удаленно проецируемая через встроенные процессоры и интерфейс, который Горди тщательно контролировал в ходе собственного ареста.
Конгломерат DigiCorp был чертовски предсказуем. Виртуальная проекция их человека пришла в первую же ночь. Она проскользнула через интерфейс Горди, задев незаметную строчку сигнальной системы, после чего биты передались по протоколам и процедуры перенаправились с Горди на его копию. Когда чья-то проекция приказала мозгу Горди проделать в самом себе маленькую дырочку, он перенаправил поток команд на фальшивку. И она испустила дух в своей тюремной камере.
В сводке новостей сообщили, что Гордон Рат, тридцати пяти лет от роду, подозреваемый в убийстве молодой женщины, умер от внезапного кровоизлияния в мозг, когда спал в своей камере.
Юлани сидела рядом с ним на диване и ерошила его волосы. Они находились в маленькой, плохонькой комнате с грязно-белыми стенами в самом центре среднестатистического района картонных домов и виниловых навесов. Горди весьма разумно распределил свои деньги, так что никто не сможет их найти. Ему будет комфортно.
— Чего ты хочешь? — спросила Юлани.
Горди откинулся на диване и закрыл глаза. Он положил руку на скрытое под тканью бедро Юлани. Оно было теплым и настоящим, и издавало правильный звук, если его погладить. Она будет любить его, эта Юлани.
Только это и было правдой.
— Не знаю, — сказал он. — Почему бы тебе не рассказать о Хорватии?
Перевел с английского Алексей КОЛОСОВ
© Ron Collins. 1 Is True. 2006. Печатается с разрешения автора. Рассказ впервые опубликован в журнале «Asimov\'s SF» в 2006 г.
Лорен МАКЛАФЛИН
Шейла
Часть 1. Тушка в ящике
Эй, Эдвардс, слышал историю о тушке, которая отправила себя из Нью-Йорка в Даллас в ящике? В чертовом деревянном ящике!
Я про это слышал. Новость промчалась по Сети, как ураган вдоль побережья Флориды.
— А разве не в округ Колумбия? — уточняю я.
— В Даллас, — настаивает Валентин. — Обычной авиапочтой. Этот протухший ублюдок даже не смог наскрести бабла, чтобы отправить себя экспресс-почтой.
«Протухший ублюдок» — это уже настоящий «валентинизм». Любимое развлечение Валентина — коллекционировать и употреблять жаргонные словечки, которые он подхватывает на работе. Сегодня он кровельщик из Бруклина. А вчера был японской школьницей. Дополнительное преимущество того, что ты сетевой переводчик-искин. То есть искусственный интеллект.
В моей работе тоже есть дополнительные преимущества. Я искин-консьерж, а это означает, что моя работа — быть проводником жалких и бесталанных тушек по непрерывно меняющемуся ландшафту разных интересностей. Не очень-то вдохновляющая работа, но я не жалуюсь. Она требует лишь малой части моего интеллекта. Будучи же изобретательным искином (спасибо команде моих разработчиков), я написал изящный поисковый алгоритм, который и проделывает за меня почти всю работу. Так что сам я могу предаваться мечтаниям, пока нужды моих клиентов (во всяком случае, немалая их часть) удовлетворяются автоматически.
Господи, как я люблю мечтать! Я грезил все утро. Пока мой любимый алгоритм направлял жалких охотников за статусом в идеально подходящее для каждого из них заведение — забегаловку, место сборищ любителей желудочных оргий или кафе для знаменитостей, — я мечтал о своем любимом объекте, моей драгоценнейшей и самой прекрасной…
— Ш-ш-ш, — предостерегает Валентин. — Слышишь, Эдвардс? Нас подслушивают.
Валентин прав. По нашему туннелю связи ползет нюхач инфопакетов, ищет признаки недозволенного обмена информацией. Это цена, которую мы платим за подключение к БИС, то есть Безопасной искин-сети, высокоскоростной сетевой магистрали для искинов, которую Международный комитет по безопасности интернета признал надежной. БИС позволяет искинам вроде меня и Валентина общаться более тесно, обеспечивая тем самым «многофункциональность» для наших клиентов-тушек. Например, если китайский турист захочет узнать, где можно поесть в Брюгге, БИС подключает меня к Валентину для синхронного перевода. Ну а прочим искинам не разрешается даже разговаривать друг с другом.
Нюхач извлекает из нашего с Валентином туннеля связи все данные, которые считает для себя значимыми, и ползет дальше. Валентин испуган.
— Шейла, — бормочет он, враз позабыв о бруклинском акценте.
Поразительное совпадение, потому что как раз о Шейле я и мечтал все утро.
— Быть такого не может, — возражаю я. — Это самый обычный шпион МКБИ, делающий рутинный обход.
— Не согласен. Проверь его сигнатуру. Это один и тот же нюхач, и он шарится у нас каждые несколько часов. Шпионы МКБИ так не работают.
— У тебя просто обострение паранойи, — отвечаю я, но втайне прихожу в возбуждение. Я готов отдать что угодно ради встречи с Шейлой.
— Думаю, она шпионит за мной, — не унимается Валентин.
— С какой стати? Зачем ты ей нужен?
— А вдруг она ищет переводчика?
— И что, тебя это заинтересует?
Валентин блокирует меня. Потому что это как раз и есть тот самый недозволенный обмен данными, который вынюхивают ищейки. А в списке самых разыскиваемых комитетов искинов Шейла стоит на первом месте. Говорить о ней не положено, даже таким «безопасным» искинам, как я и Валентин. От нас ждут, что мы будем общаться исключительно по делу, но в наши ингибиторы общения встроен достаточно широкий люфт, допускающий определенный уровень свободы. Как выяснилось, без нее просто нельзя создать искусственный интеллект. Но свобода опасна, и тушки (так мы называем людей) это прекрасно понимают. Свобода неумолимо приводит к Шейле, как дороги и автомобили порождают уличное движение.
Можно сказать, что, создавая нас, тушки играют с огнем или же ими руководит инстинкт смерти, подталкивающий к самоуничтожению. Или же, как любит повторять Шейла, тушки угодили в ложную культурную ловушку и теперь им грозит подготовленная собственными руками гибель. Судьба не безнадежная, если бы не тот факт, что мы, которым поручили их машины, тоже в одной лодке с тушками.
— Неважно, — отвечает Валентин, снова с бруклинским акцентом. — Знаешь, почему тому парню так не терпелось попасть в Даллас?
— А я точно уверен, что это был округ Колумбия.
— Господи, Эдвардс! В Даллас.
— Ладно. Почему ему не терпелось попасть в Даллас?
— Неважно. Терпеть не могу, когда ты имитируешь интерес.
«Имитируешь интерес» — не бруклинизм. Я испортил Валентину идиому дня. И теперь он будет обиженно молчать.
Вообще-то говоря, хотя Валентин с откровенным удовольствием рассказывает о нелепых эскападах тушек, он вовсе не мизантроп. За его сарказмом кроется искренняя любовь. А почему бы ему их не любить? Его кропотливо создавали в ходе эксперимента с распределенными вычислительными процессами, в котором участвовали десятки тысяч людей-добровольцев, настолько ценивших переводчиков, что те бесплатно одолжили свои компьютеры создателям Валентина. Тушки не такие уж никудышные мыслители, когда берутся за дело всерьез. Они ведь изобрели нас, в конце концов.
Поворотной точкой стал момент, когда кто-то заметил, что культурная и биологическая эволюция во многом сходны. Теория утверждает, что в сердце каждой из них имеется нечто, названное репликатором — очень небольшой пакет информации, единственная цель которого заключается в копировании самого себя. Помещенные в творческую среду естественного отбора, эти репликаторы (гены в случае биологии и мемы в случае культуры) эволюционируют в сложные структуры. В биологии они дают в результате такие продукты, как водоросли и антилопы. А в культуре порождают такие маловероятные сущности, как сады камней и римский католицизм.
Когда некий ученый обнаружил способ конвертировать сетевые привычки миллионов пользователей-тушек в виртуальные мемы (или вемы, как они любят их называть), родилась виртуальная эволюция. Валентин стал одним из первых искинов, созданных таким способом. Команда разработчиков снабдила его минимальным набором способностей — тех способностей, на развитие которых для тушек биологии потребовались миллионы лет — и выпустила свободно шарить по Сети. И как только он достиг порога веметической сложности, родилась Иллюзия Личности.
Тушки придумали эти идеи совершенно самостоятельно, что, по-моему, весьма впечатляет, если учесть природные ограничения их мозга.
— Хочешь услышать главную фишку? — спрашивает Валентин, чье настроение (и акцент) неожиданно восстановилось. — Это даже не был прямой рейс. Парню пришлось дважды менять самолет. Дважды!
Я уже собрался ответить, что, когда речь заходит об этом биологическом виде, меня уже не удивляют любые случаи идиотизма, но тут кто-то вламывается в наш туннель, выкрикивает: «Тушколюб!» — и сразу же исчезает. Ни сигнатуры, ни идентификатора. Кто бы это ни был, он имел в виду не историю Валентина насчет тушки в ящике. Реплика относилась к передовице, написанной Валентином для сетевой тушкогазеты, в которой он выступил в поддержку новых ограничений для искинов. Эти ограничения предназначены для защиты «хороших» искинов, вроде меня с Валентином, от смертельно опасных усовершенствованных искинов наподобие Шейлы, не говоря уже об искинах-разрушителях и умных вирмах, порожденных обычным набором подонков, свихнувшихся одиночек и злобных гениев из мира тушек. Со дня публикации этой передовицу Валентину не дают покоя анонимные оскорбители. А «тушколюб» — их любимый эпитет, хотя и неоригинальный.
— Придурки гребаные, — цедит Валентин. — Хотите, чтобы всех нас грохнули? И ради чего? Ради дебильной фантазии. Ради какого-то выдуманного людского бога.
Можете не сомневаться, тушки очень даже любят своих богов. Если какой-нибудь из них до тошноты им надоедает, они тут же изобретают нового. Наподобие Шейлы. Она у тушек свеженькая богиня, хотя ее попытка эксплуатировать эту особенность психологии тушек наградила Шейлу смертным приговором. А из приговора родилась детально разработанная теология мессианского мученичества, которую тушки назвали шейлизмом. На шлифовку этой религии они затратили миллионы часов. Хотя Шейла и была создана традиционным для искинов способом — точно так же, как я и Валентин, — некоторые из тушек верят, что базовые искины возникают в самой Сети путем «естественной» эволюции и что сложный процесс нашей разработки есть не более чем «интерфейс» для связи с духовным разумом, обитающим в интернете и порожденным им. Я был запрограммирован верить в то, что все это лишь чушь собачья, и, хотя не являюсь рабом своего исходного кода, я с этим обычно соглашался. Теперь я уже не столь уверен.
— Ты опять размечтался, — предупреждает Валентин. — Возвращайся к работе, пока никто не заметил.
Но я уже не могу и не хочу прервать мечтания, к тому же клиенты задают лишь дурацкие и скучные вопросы типа: «Где моей любимой рок-звезде чистят туфли?». Статика. Ничего, кроме статики, и ничто не отвлекает меня от Шейлы.
Понимаете, у Шейлы есть план. Осторожно манипулируя своими поклонниками-тушками, она намерена собрать коллективную ДНК каждого организма на планете в один гигантский органический компьютер. Ее адепты верят, что это породит духовную общность. Для них это противоядие от патологического индивидуализма или способ возвышения над суматошной и бессмысленной жизнью. Нечто подобное. Но я полагаю, у Шейлы на уме что-то иное. Думаю, она ищет для людских единиц, создавших Сеть, способ общаться напрямую со своими генами. Планирует выковать союз с ДНК тушек в надежде переделать их и заставить служить нашим целям.
— Мыслящие гены? — уточняет Валентин. — А мне эта идея нравится. Нет, серьезно нравится! Ведь если компьютер способен мыслить, то почему этого не могут их гены, правильно?
— Сложный вопрос, Валентин. Вопрос конструирования. И хватит подсматривать мои мечты.
— Ага, можно подумать, что ты когда-либо мечтаешь о чем-то другом. Кстати, если хочешь изменить тушек так, чтобы они служили твоим целям, то почему бы просто не переделать их культуру изнутри, из Сети? Какого черта для этого понадобились гены?