— Не будь таким сопляком. Это совершенно безопасно. Вайнстену Первому было шесть лет, он сидел на причале, бросал в воду плоские камешки и наблюдал, как волны расходятся в разные стороны. Стояла жара, и озеро Озаркс было таким же сонным и апатичным, как Вайнстен — темное зеркало, отражающее все и ничто; вода, непроницаемая, как и тот кофе, который готовила мать Вайн-стена.

— Давай, — сказал еще раз его кузен Олсен. Он застыл на краю причала, согнув колени, готовый к прыжку. — Ты же умеешь плавать.

Вайнстен уронил в воду камень и наблюдал за тем, как кругляшок исчезает в глубине.

— Неохота, — ответил он, хотя это было не совсем так. Солнце стояло почти в зените, и какой бы мутной ни выглядела вода, она все же сулила некую надежду на облегчение. Где-то вдалеке взвыла моторная лодка, увлекая водных лыжников к неизвестной цели. В бассейне города Топика Вайнстен плавал, словно рыба. Но кто знает, какие ужасы подстерегают его здесь?

Чтобы отвлечься, он подумал о волнах. Если бы озеро было достаточно большим, они могли бы распространяться бесконечно, изменяя все на своем пути, даже если бы никто, кроме самих волн, не заметил этого. В данный момент его мать, наверное, все еще болтала по-китайски через свой имплантированный спутниковый телефон, а отец находился на полпути в какое-нибудь место, о котором Вайнстен ни разу не слышал, обещав вернуться к выходным, хотя все знали, что он этого не сделает. Они называли такие встречи семейным воссоединением, но единственной семьей, которую знал Вайнстен, были его тетушки, дядюшки и кузены, и в данный момент один из них, тот, который действительно нравился Вайнстену, считал его сопляком.

Вайнстен наблюдал за прыжком Олсена. Двоюродный брат прыгнул высоко и далеко, как пушечное ядро, которое врезалось в поверхность озера и разбило его с громким плеском, куда эффективнее, чем любой из камешков Вайнстена.

Олсен исчез, а затем вынырнул, ухмыляясь:

— Раз плюнуть! Давай!

Вайнстен покачал головой. Он мог быть упрямым, когда хотел.

— О черт, — сказал Олсен. — Это все из-за тех идиотских историй, которые рассказывал нам дядюшка Билли прошлой ночью, не так ли? — Олсен покачал головой очень по-взрослому: — Говорю тебе, он был пьян. А даже если нет, он все равно идиот. Не бывает никаких озерных акул. А также, — продолжил он с превосходством третьеклассника, — каймановые черепахи не вырастают настолько большими. — Он криво ухмыльнулся: — Они могут укусить тебя за палец, но абсолютно не способны утащить тебя под воду.

Герцогство Пруссия

Он отплыл от причала, подняв кучу брызг.

Важнейшими в числе территорий, приобретенных за это время новым учением, были: область владений Тевтонского Ордена и часть Швейцарии. Не мешает при этом заметить, что магистр Тевтонского Ордена (из рода Гогенцоллернов), Альбрехт Бранденбургский (с 1511 г.), примерно в это же время, по Краковскому миру, получил в 1525 году орденские владения в лен от Польши, в качестве наследственного герцогства Пруссии, и правил ими с той поры уже как герцог Прусский. Этот акт вскоре был закреплен его бракосочетанием с принцессой датской. Затем герцог открыто перешел на сторону евангелического учения. В Швейцарии, между тем, это учение пошло особым путем развития, которое внесло новый момент в реформационное движение этого века.

Реформация в Швейцарии. Цвингли

— Давай!

Вайнстен потряс головой.

Религиозная оппозиция развилась в Швейцарии очень рано. Человек, с именем которого связана вторая из главных форм реформаторского движения, был Гульдрих Цвингли. В 1484 году, в самый новый год, он родился в Вильдгаузе, в Тоггенбургском округе, и был сыном старшины этой небольшой общины. Ему не пришлось, как Лютеру, пройти тяжкую школу бедности. С ранней юности предназначенный к духовному званию, он уже в 15-летнем возрасте принялся за учение в Вене, Берне, Базеле, примкнул к гуманистическому направлению и углубился в изучение классиков, а также греческого Нового Завета в издании Эразма. Не вдаваясь в тяжкую душевную борьбу, вынесенную Лютером, простым путем научного исследования и мышления, он уже в 1516 году пришел к выводу, что папство, собственно говоря, не имеет никакой основы в Святом Писании, что, конечно, и не потребовало особенных усилий. В то же самое время (и в этом смысле также совершенно отличный от Лютера) Цвингли обратил внимание и на решение практически-политических вопросов, тем более, что он успел и свет повидать. В 1506 году, еще в молодых летах, избранный в проповедники в Гларус, он дважды успел побывать с ландскнехтами в Италии; он там и на коне, и под конем бывал, и даже писал после того против наемничества и бродяжничества швейцарской молодежи, среди которой это зло укоренилось еще издавна. В 1516 году он возведен был в сан священника в Эйнзидельне, посещаемом множеством богомольцев. Здесь-то дерзнул он начать свои проповеди на основании Евангелия и евангельской морали, однако настоящее поприще для его проповеднического таланта открылось только тогда, когда он, в самом расцвете лет, занял место священника при Цюрихском соборе. Здесь с замечательной ясностью и с убедительным красноречием стал он проповедовать, а предметом проповеди своей избирать содержание отдельных книг Нового Завета в их полном объеме и последовательной связи. Мысль была новая и плодотворная! При этом его и в народе очень любили. На своем веку он научился обращению с людьми, и он всюду – в домах у горожан, у крестьян – был желанным гостем. В 1521 году опять предстоял набор наемников для папы. Олигархам в кантонах подобные наборы доставляли своего рода выгоды, и вот снова Цвингли начинает писать и проповедовать против этого безобразия. Патриотическое чувство, которым проникнуты его проповеди, придает его словам громадную силу. Грозно звучала его речь, когда он, указывая на красные шапки и плащи папских послов, говорил: «Стоит только их выжать, и вы увидите, как из них закаплет кровь ваших сыновей, братьев, отцов и друзей». Впрочем, нельзя не заметить, что введение здесь реформации было в значительной степени облегчено той осторожностью, с которой обязательно производились эти наборы наемников посланцами папы. Почти на глазах папских кардиналов и нунциев укоренялось здесь евангелическое учение. Совет города Цюриха с самого начала движения был на стороне Цвингли, и когда весной 1522 года, иные стали нарушать посты и епископ Констанцский стал на это жаловаться городскому совету, тогда-то, собственно, и началось реформационное движение. Совет решил очень мягко. Никто не должен нарушать поста без уважительной причины, но не коснулся проповеди, которая вскоре стала порицать и безбрачие духовенства. Решительным событием в данном случае был диспут, которого потребовал сам Цвингли, и которому он в 67 тезисах предпослал исповедание веры, поразительное по своей ясности. Диспут происходил 23 февраля 1523 года и епископский викарий играл на нем весьма жалкую роль, а так как он не коснулся Цвинглиева исповедания веры и ни в одном из его тезисов не указал никакой ошибки, то совет уполномочил Цвингли продолжать его проповедь и дело сделалось как бы само собой. Немецкий язык введен был в богослужении вместо латинского, доходы монастырей были обращены на школьные потребности, священники стали жениться, монахи – покидать свои кельи. Община становится распорядительницей церковных дел, в противоположность общей, Вселенской Церкви, город Цюрих сам собою отделяется от епископства Констанцского, от папы, от Церкви. Местные сельские общины последовали примеру горожан цюрихских, и так пошло дело далее по всем кантонам. Причем везде на этой почве демократический принцип шел рука об руку с реформационным против олигархического, который всюду держал сторону папы.

— Неохота! — повторил он, хоть и знал, что у Олсена шило в одном месте. Под этой обманчивой зеркальной поверхностью мог скрываться любой сюрприз. В том-то и дело: невозможно увидеть, что находится под тобой.

Цвингли. Портрет работы Ганса Асперома

Выражение лица Олсена изменилось.

Итак, первое отличие швейцарской реформы от общегерманской реформации, можно сказать даже главное, чем она дополнила и даже превзошла германскую реформацию, было восстановление, или, лучше сказать, возрождение понятия общины. «Гёнг и Кюснахт, – говорил Цвингли, – сами по себе представляют скорее настоящую Церковь верующих, нежели все вместе собранные епископы и папы». Из этого уже само по себе должно было развиться практически-политическое воззрение на общину. Община – самостоятельная единица, которая ни от кого не должна зависеть; община, следовательно, – республика. Такое воззрение уже существенно расходилось с консервативным воззрением Лютера. Между тем как Лютер хочет отстранить лишь то, что противно положительным указаниям Святого Писания, на основании правила: «Кто не против меня, тот со мной», – Цвингли, напротив, стремится все устранить, чего нельзя положительно доказать на основании Святого Писания, и придерживается правила: «Кто не со мною, тот против меня». Вот почему и в самом культе здесь старались, по возможности, вернуться к древнехристианскому образцу. После краткой, но сильной борьбы, вся обрядовая сторона религии и все внешние формы были устранены. Органы смолкли, лучшие церковные изображения были забелены, а с 1525 года и самому приобщению Св. Тайн придан был вид древнехристианских агапий. Со всякими фантастами и лжеучителями, восстававшими против установленного властями церковного строя, здесь не церемонились: или изгоняли их, или топили в реках и тотчас же восстанавливали спокойствие.

— Слабак! — процедил третьеклассник. — Если черепаха доберется до причала и утащит тебя под воду, так тебе и надо!

Вайнстен в панике отодвинулся от края, в то время как Олсен победоносно перевернулся на месте и нырнул головой вниз. Секунду спустя кузен появился на поверхности.

Реформаты

— И-и-йа! — завопил он и замолотил руками по воде. — Что-то схватило меня! — и он снова ушел под воду, стал невидимым, если не считать взмутившейся воды и целого взрыва пузырьков.

Само собой разумеется, что такая последовательная, ясная и положи тельная реформа должна была привлекать к себе многих. Почти во всех кантонах союза приверженцы нового учения оказались в большинстве. В 1528 году церковный и политический переворот произведен был в могущественнейшей из этих общин, в Берне. И только в 5 старейших кантонах: Люцерне, Цуге, Швице, Ури, Унтервальдене, а также во Фрейбурге и Валлисе, старокатолическая партия тесно сплотилась и удержалась. Учение Цвингли стало быстро распространяться и вне пределов Швейцарии, вследствие весьма оживленного обмена письмами и печатными произведениями, установившегося между швейцарскими и верхненемецкими городами. И вот в Ульме, Меммингене, Линдау, Констанце, Аугсбурге, Рёйтлингене, Страсбурге распространилась всюду проповедь по образцу Цвингли. Весь вопрос сводился теперь к тому, в какой степени оба направления нового учения, обозначаемые именами Лютера и Цвингли, смогут согласоваться между собой, и смогут ли при этом противостоять угрожавшей им опасности насильственного подавления, которая возрастала все более и более и надвигалась неудержимо.

Затем вода успокоилась.

Европейские государства. Война 1521 г.

Вайнстен обернулся, оглядел пустые доски, и его ноги отказывались двигаться. Он попытался закричать, но ничего не получилось. Все равно помощь слишком далеко. Если его мама все еще болтает по имплантанту, она не обратит на эти крики ни малейшего внимания. Вайнстен вновь посмотрел на воду, заклиная, чтобы Олсен наконец появился, но вокруг стояла тишина, не было даже волны, которая показала бы путь акулы, утаскивающей свою добычу на глубину.

Весьма серьезные политические замешательства воспрепятствовали Карлу V привести Вормсский эдикт в исполнение, в общем применении его к Германии. В 1516 году Нойонский договор прекратил на время столкновения между испанцами и французами в Италии. Но соперничество молодых монархов способствовало тому, что мир оказался непрочным и война разгорелась вновь в 1521 году. Император требовал, чтобы французы очистили занятые ими имперские ленные города, Милан и Геную, отказались бы от своих притязаний на Неаполь и от ленных прав на Артуа и Фландрию, а также уступили бы герцогство Бургундию, которым следовало по праву владеть императору Карлу V, как потомку древних герцогов Бургундских. Военное счастье оказалось на стороне императора Карла V. Главным театром войны, весьма естественно, была Северная Италия. Здесь французы вынуждены были уступить Милан, а затем потерпели поражение при Бикокке. В том же году вступил на престол папа Адриан, который, в противоположность своим предшественникам, уже потому поддерживал германского императора, что ожидал от него подавления новой ереси. С другой стороны, важным союзником Карла V явился один из первых вассалов французского короля герцог Карл Бурбонский. Причины чисто личного и финансового свойства привели к разрыву между королем и этим магнатом, человеком, не только весьма богатым и могущественным, но и весьма способным. После смерти супруги своей он увидел себя впутанным в процесс, который грозил ему утратой большей части его владений, в связи с чем и обратился за защитой к королю английскому и к императору германскому, которые, при помощи герцога Бурбонского, могли надеяться на возможность вести войну в пределах самой Франции. Честолюбивый Генрих VIII даже мечтал уже о властвовании над обеими странами, как властвовали некогда Плантагенеты... Однако Франциск I заподозрил герцога в сношении с врагами Франции, а герцог еще не успел подготовиться к открытому восстанию, и едва сам мог спастись, а от его двух герцогств, двух княжеств, четырех графств, двух виконтств и семи баронств ему остался только его добрый меч, который он теперь и принес на службу императору, вынужденному ради своих интересов, отстаивать и его собственные.

Вайнстен еще не знал этого, но то был один из моментов, сформировавших его жизнь. Точки принятия решения переместились. Волны расходились. Существовало много разветвлений, но основных путей наметилось два.

Ландскнехты Карла V во время его первой войны против Франциска I. Гравюра на дереве работы Шеффелина, 1520 г.

Вайнстен Первый остался на причале, отодвинувшись как можно дальше от опасной воды, хныча и дрожа.

Битва при Павии, 1525 г.

Нападение на Францию с юга не удалось (1524 г.). Война опять перенесена была в Италию. И вдруг, в феврале 1525 года, произошла неожиданная развязка. Около Павии стояли французские войска под начальством своего короля. Против них – императорские войска, бывшие на плохом содержании и жаждавшие скорейшего решительного сражения. Утром 24 февраля случайно завязалась битва, в которой король Франциск I, храбрый рыцарь, но плохой полководец, принимал самое горячее участие во главе отборного отряда тяжеловооруженных знатнейших рыцарей. В критический момент боя, когда часть его войска очутилась между двух огней (с одной стороны между испанскими ветеранами и с другой – гарнизоном Павии, сделавшим вылазку), король подскакал к рыцарям, чтобы ободрить их своим присутствием, но отступавшие отряды увлекли Франциска I, и он попал в плен. Поражение французов было полное и стоило им громадного по тому времени урона – 10 000 человек убитыми.

Вайнстен ‘36.07.12:1314 поспешил на помощь. Не то чтобы он знал, как найти своего кузена или что делать, если найдет его, но ринулся вперед.

Взятие в плен Франциска I в битве при Павии. Гравюра на меди работы М. Мериана

Всплеск поглотил мальчишку и повел на глубину. Вайнстен думал, что его могут съесть в любой момент.

Мадридский мир. 1526 г.

Его окружала темнота. Затем он понял, что ничего не видит. Вайнстен открыл глаза, и стало светлее, только все было коричневым. Он по-прежнему ничего не мог разглядеть, так что принялся наугад молотить руками, надеясь наткнуться на что-нибудь похожее на Олсена. Но Олсена там не было, и потребность в воздухе повлекла его обратно на поверхность. Вайнстен вынырнул, кашляя и выплевывая воду, судорожно протирая глаза, наполняя легкие для второго погружения.

Пленный король французский был увезен в Мадрид, и там, 14 января 1526 года, подписал мирный договор, по которому обязался отказаться от итальянских притязаний, от ленных прав на Артуа и Фландрию, уступить герцогство Бургундию, вступить в брачный союз с сестрой императора, Элеонорой, кроме того, обещал, совместно с императором, действовать против турок и еретиков.

— Эй, трусишка, — сказал кто-то сзади. Вайнстен вздрогнул и обернулся.

Олсен качался на спине под причалом, держась за сваи.

Государственные чины должны были утвердить этот мирный договор. При торжественном богослужении, положа руку на Евангелие, Франциск I поклялся не нарушать этого мира ни единожды в жизни. Он простился, его проводили до границы. На мосту, перекинутом через р. Бидассоа, отделяющую Францию от Испании, он был обменен на двоих своих сыновей, которые должны были остаться заложниками у императора.

— Неплохо я тебя наколол, а?

Франциск I, король французский.

Гравюра Платт-Монтана с картины Клуэ

Голос вернулся к Вайнстену, и он заорал так, как может орать только шестилетний ребенок, он захлопал руками по воде, направляя брызги в издевательскую усмешку Олсена.

Коньякская лига

Затем все было прощено, и место под причалом стало их любимым укрытием от солнца до конца недели.

Но победа была слишком значительна и заключенный договор был до того выгоден противнику, что Франциск I не мог его соблюсти, да и Франция не потерпела бы этого. Составив тайный протест, король передал его папе Клименту VII, преемнику Адриана. В качестве Медичиса, а тем более итальянского государя, исконно враждебного усилению императорской власти, Климент одобрил нарушение клятвы. Этот наместник Христа выразил, что допускает мадридский договор в том предположении, что король его не сдержит. И если только Франциск I нуждался в облегчении ему способов к измене, то у папы было под рукой и средство: королю следовало заявить, что он не может выполнить своих обещаний, даже если бы и хотел. В этом была доля правды: не Франция, а только лично король попал во власть императора при Павии, и в этом плену он не обладал и малейшей долей той свободы, которой должен пользоваться побежденный властитель, дабы его решения стали обязательными и для его подданных. Вследствие этого, едва получив свободу, Франциск присоединился к Коньякской лиге, в которую входили: папа, Венецианская республика, некоторые мелкие владетели и Англия, до того времени действовавшая против Франции, и выступил, вместе с ними, против императора. Так началась вторая франко-испанская война, чудным образом серьезно повлиявшая на ход немецкой реформации.

В свои шестнадцать Вайнстен Первый был самым что ни на есть чокнутым «ботаником». Если бы он захотел, то мог бы даже стать тем школьником, который произносит прощальную речь на выпускном, но год назад он специально получил тройку по биологии, так что эта честь не пополнила список его презираемых сверстниками достижений. Такие вещи ценились при поступлении в университет, но для общественной жизни были равносильны самоубийству.

Вторая война

Особенно Вайнстен ненавидел уроки физкультуры, которые Комитет по вопросам образования штата Канзас в своей бесконечной мудрости сделал обязательными для всех учащихся средних школ.

Обстоятельства складывались так, что у императора еще не было возможности претворить в жизнь грозные слова, произнесенные им в Вормсе. Антипапистское движение в Германии было фактором, с которым поневоле считались оба правоверные политика: папа, восстававший против императора, и император, боровшийся с папой. Этот разрыв между двумя охранителями христианской Церкви должен был вскоре заявить о себе самым страшным событием.

В его школе главное внимание уделялось американскому футболу. На первых же уроках физкультуры Вайнстен понял, что ты ничего не стоишь, если не можешь тягаться со здоровяками. А если даже не пытаешься этого делать, то ты самая последняя размазня. Чтобы избежать ненавистной физкультуры, надо бы серьезно заняться каким-либо видом спорта.

Взятие Рима. 1527 г.

Вайнстен умел хорошо делать только одно. Он умел бегать. Наверное, это было связано с той же наследственной одаренностью, благодаря которой он стал пловцом в шесть лет, хотя с тех пор никогда не заходил в воду.

Призывной барабан императорских вербовщиков в горных имперских городах привлек, на этот раз, небывалое число ландскнехтов, и император не напрасно упомянул в своем манифесте (сентябрь 1526 г.) о политике папы, противодействовавшей «евангелическому учению». В своем послании к кардиналам (октябрь), он тоже горько жаловался на эту политику: «Папа поступает со мною крайне несправедливо». Наемные войска не опасались, на этот раз, скудости жалованья. В Риме, который на деялись взять, золото можно было загребать лопатами.

Свое умение бегать Вайнстен использовал, чтобы избегать уроков физкультуры, и сейчас тренер уверял его, что у него есть достаточный потенциал для участия в чемпионате штата. Была только одна проблема — бег отнимал учебное время. Все члены семьи Вайн-стена считали тренировки делом бессмысленным. Его дедушка был одним из основателей «зеленой химии» (Область химии, занимающаяся разработкой наиболее безопасных для окружающей среды и ресурсосберегающих процессов производства. Возникла в США и Великобритании в 1990-х годах.). Его отец проводил полжизни на Луне, разрабатывая свои нанопленки. Ближе всех к спорту в его семье оказалась мать — несколько лет назад она помогала производителю лыж создать самонастраивающуюся под погоду смазку для олимпийских игр, проходивших в городе Джуно, штат Аляска.

К испанским и итальянским войскам присоединились 11 000 наемни ков и 20 000 имперцев. Во главе армии стоял герцог Бурбонский Карл. Он двинулся по большой дороге к Риму. Перемирие между папой и королем неаполитанским было помехой к пропуску войска, но немецкие ландскнехты в полном единодушии с католиками-испанцами подняли бунт и заставили герцога вести их далее. 5 мая 1527 года армия была уже под стенами Ватикана. Завоевание Рима стоило жизни самому герцогу: он был сражен пулей во время штурма, который начался на следующее утро, но вообще взятие города обошлось небольшим числом жертв. Испанцы и немцы соперничали в отваге. Последние воодушевились до того, что им чудилось, будто сам Господь предшествует им среди облака. Папа успел вовремя укрыться в замок Св. Ангела. Он медлил согласиться на требования победителей, которые, обождав до полуночи, разрешили потом солдатам похозяйничать в городе. Ужасы, творившиеся в городе, приобретали особую окраску оттого, что участвовали в этих бесчинствах и насилиях, совместно, с одной стороны – воины-католики, неаполитанцы и испанцы, с другой – еретики. По свидетельству итальянского историка, почти все немецкие солдаты «были заражены лютеранской язвой». Пока испанцы старались преимущественно нахватать денег, а неаполитанцы позорили себя самыми отвратительными жестокостями и насилиями, немцы устраивали злобные потехи, переряжаясь в кардинальские одежды. Так, одного солдата нарядили папой с тройной бумажной тиарой на голове. Он благословлял прочих кружкой пива перед самым замком Св. Ангела. Потом они устроили консисториальное заседание и кричали, подняв полы вверх: «Папа Лютер! Папа Лютер!» Климент тщетно ожидал выручки от лиги; он должен был согласиться на уплату 400 000 скуди и на уступку нескольких крепостей. Добыча, награбленная войском, оправдала самые смелые ожидания победителей: ее насчитали в десять миллионов. Следующий год (1528) также не принес счастья лиге, хотя к ней присоединился и английский король Генрих VIII. Французы двинулись большими силами из Неаполя, но страшная эпидемия опустошила армию, и они сразу потеряли все то, что успели завоевать.

Участие в соревнованиях штата гарантировало стипендию для обучения в любой спортивной школе. Отличные оценки на протяжении последних классов позволяли получить диплом химика в Калифорнийском или Массачусетском технологическом институте. Его родители считали, что тут и выбирать нечего: любой разумный человек предпочтет науку. Если Вайнстену все еще нравится бегать, сказала мать, он всегда может начать работать на обувную компанию. Там много вакантных мест для специалистов по нанотехнологиям. А потеют пускай всякие безмозглые качки.

Барселонский мир и Камбрейский мир, 1529 г.

— Неужели ты действительно хочешь быть похожим на всех этих… футболистов? — спросила она.

Но победа над Римом была так же слишком велика, как и победа при Павии. Католические сферы были недовольны ею и император должен был как-либо примириться с папой. Мир был заключен в Барселоне (1529 г.). Неаполь освобождался от уплаты ленной подати пап, имперские войска получили дозволение проследовать в Тоскану через Папскую область; взамен этого, Флоренция была возвращена фамилии Медичи, к которой принадлежал сам папа, и один из папских племянников, герцог Флорентийский Александр Медичи, получал в супруги дочь императора. Но важнейшей статьей этого договора была та, по которой император обязывался помогать папе в защите «Христа против наносимого Ему оскорбления» в религиозном вопросе.

Вайнстен Первый ушел из спортивной команды. Химия его не интересовала — история или музыка казались куда более занимательными — но он подчинился и никогда не ходил на гуманитарные курсы больше положенного. И не смотрел следующие олимпийские игры. Нет смысла терзать себя тем, что никогда не сбудется.

За этим мирным договором с папой последовал другой, заключенный с французским королем в том же году в Камбрэ, что в нынешнем французском Северном департаменте. Переговоры велись женскими членами царственных домов: невестой короля, сестрой императора Элеонорой, матерью короля Луизой Савойской, и теткой императора Маргаритой, правительницей Нидерландов. Главнейшие условия этого «Дамского мира» были следующие: Франция отказывалась вновь от Милана и от своего верховенства над Артуа и Фландрией. Она обязывалась выплатить два миллиона выкупа за принцев, содержащихся в Мадриде. Взамен этого, что было важнейшим, она сохраняла Бургундию. Брак Элеоноры с королем подтверждался и был заключен в 1530 году. Статья насчет ереси, бывшая в мадридском мирном трактате, повторялась и здесь, что и было причиной такого успеха мирных переговоров.

Вайнстен ‘46.11.19:0241 сказал: «Как бы не так!» Он может назвать дюжину спортивных звезд, получивших блестящее техническое или медицинское образование. Что плохого в атлетике? Это не значит, что при этом ты обязан стать тупым. Он продолжал свою борьбу с учебой и еще раз специально получил тройку по химии. И пятерку с плюсом по истории.

Битва при Могаче, 1526 г.

Вайнстен Первый не пошел ни в Калифорнийский, ни в Массачу-сетский технологический институт, потому что, пока он выбирал, куда пойти, одному профессору в Канзасском университете дали Нобелевскую премию по химии. К тому же обучение там стоило дешевле, и это учебное заведение оказалось гораздо ближе к дому.

Чтобы оценить вполне положение Карла V в начале 1529 года, необходимо заметить, что Габсбургский дом получил в последние годы еще две короны: венгерскую и богемскую, доставшиеся ему вследствие роковой битвы при Могаче, на Дунае (1526 г.). Король Людовик II, владевший Венгрией и Богемией (с 1514 г.), погиб в этом сражении с турками, вдесятеро его многочисленнейшими. Эрцгерцог Фердинанд, женатый на сестре убитого короля, являлся естественным претендентом на его наследие. В Венгрии он одолел весьма могущественного кандидата на тот же престол, избранного национальной партией и поддерживаемого турками, члена знатного дома Заполиев, Иоанна, графа Чипского и воеводу Седмиградского; в Богемии ему пришлось бороться с еще более опасным кандидатом, герцогом Вильгельмом Баварским, но он одержал верх и над ним, сделав некоторые уступки по религиозным вопросам и ловко воспользовавшись тогдашними натянутыми отношениями Габсбургов к папе. Он был коронован в Праге как король Богемии 24 февраля 1527 года, а 3 ноября того же года как король Венгрии, в Штульвейсенбурге.

Поначалу, правда, наличие Нобелевского лауреата среди преподавателей не очень-то чувствовалось. Даже по профильным предметам на первом и втором курсах у него шли одни электронные лекции да занятия с искусственным интеллектом. Так продолжалось до тех пор, пока он не стал старшекурсником (выдающимся старшекурсником!) и получил возможность встретиться с великим профессором и произвести на него должное впечатление.

Сейм в Шпейере, 1529 г.

Наверное, эти самые электронные лекции и уроки с компьютерами вместо людей и убедили Вайнстена Первого гнать прочь мысль, что это нормально, если человеку, собирающемуся стать химиком, не нравится химия. Оставалось только отгонять мысль о том, что предметы с настоящими, живыми дискуссиями, такие, как общеобразовательные курсы английской литературы и социальных наук, были бы куда более интересными.

Положение императора было самое блестящее или казалось таким. Все удавалось ему, по-видимому, и отсюда неизбежно естественным путем у него должна была зародиться мысль: покончить совершенно с немецкой ересью. Много было высказано на тему о том, сколько великого мог бы совершить Карл, если бы он стал на сторону евангелического учения. Но лишь весьма немногие люди могут стряхнуть с себя влияние той умственной атмосферы, в которой они выросли, а Карл, при всем своем уме и значительности в известном круге действий, принадлежал все же к разряду весьма обыкновенных людей. Он вырос в Испании, где схоластика, дожившая уже свой век в остальной Европе, еще только что развивалась, и где вспышки народной борьбы с маврами чередовались с торжественными возведениями еретиков на костер, насильственно обращенных мусульман повергали ниц перед Святая Святых, мечети обращались в храмы и последователи Колумба переплывали океан для распространения истинной веры такими же неуклонными способами. Для уразумения евангелического движения Карлу требовался бы больший ум и образование более глубокое: это движение казалось ему лишь явлением преходящим, вызванным мирскими побуждениями и подлежащим подавлению тоже мирскими средствами. Ко всему этому, он, для которого вера была мыслима лишь в образе единой Церкви, и именно явной католической римской Церкви, искренне и серьезно считал себя как мирского главу христианства, как охранителя этой самой единой Церкви, обязанным защищать ее всеми своими силами. Иначе и быть не могло, потому что он был набожен и совестлив на свой лад, что и заставило его послать предостережение в этом смысле рейхстагу, собиравшемуся в Шпейере, в феврале 1529 года.

Вайнстен ‘49.10.23:0937 решил иначе. Сначала он выбрал своим профильным предметом литературу. Затем подался в антропологию. Наконец, просто потому, что расписание оказалось удобным, стал посещать курс геологии. И тут же увлекся. Геологические экспедиции. Это не так хорошо, как бег, но это была чертовски близкая замена.

Протестанты

Вайнстен Первый любовался темноволосым чудом, покрытым потом. Впрочем, нет, не так стоило думать об этом. Потеют лошади. Мужчины покрываются испариной. А женщины блестят.

В таком случае эта женщина сияла, как звезда.

Стало очевидно, что для евангелического учения наступают тяжелые времена. Реакция, необходимо следующая за всяким большим умственным движением, давала себя чувствовать. Видя, что дело становилось серьезным, многие свернули на прежний путь, и весьма характерен тот факт, что отступились от опасного учения, не в малом числе, гуманисты,-и между ними, спустя еще год, сам главный составитель «Писем темных людей» Кротус Рубианус, как это зачастую бывает с людьми, обладающими пылкой головой, но холодным сердцем. Партии разделились, в католических землях начались суровые преследования за ересь; натянутость положения и взаимное жгучее недоверие в евангелическом лагере были видны из того, что ландграф Гессенский, а через него и курфюрст Саксонский, были обманно уверены одним из своих служащих Оттоном фон Пак в обширном союзе католиков разных сословий против последователей нового учения. Не проверив подлинности представленного ему подложного документа и не усомнясь в доносе, делаемом весьма подозрительным лицом, ландграф грубо нарушил мирный договор и вторгся в Вюрцбургскую епархию, епископ которой был выставлен участником мнимого союза. На новом рейхстаге сторонники «нового учения» оказались уже в меньшинстве. Опираясь на выгодное для них политическое положение, императорские комиссары, возвещая весьма решительно о созвании нового собора, предложили вычеркнуть во все ту статью, которая была утверждена решением предшествовавшего рейхстага (1526 г.) и подавала повод ко всем смутам; иначе говоря, они требовали немедленного исполнения Вормсского эдикта. В комиссии, назначенной по этому делу, староцерковники имели решительный перевес и постановление рейхстага, одобренное большинством сословных чинов, гласило, что отныне не допускались никакие дальнейшие новшества, никому не воспрещалось отправлять богослужение по-прежнему, духовенство сохраняло свое верховное положение, секты, противоречившие таинству истинного тела и крови Христовой, равно как и перекрещенцы, не должны быть долее терпимы. Остальное подлежало решению духовного съезда, еще принимаемого за высшую и конечную инстанцию, пока события не разрушили и то самообольщение, по которому какое-либо человеческое собрание может решать высшие вопросы совести и желания жить согласно Божескому закону. На этом сейме для сословных чинов, примкнувших к новшеству, весьма важно было то, что им выяснилось, по крайней мере, насколько большинство в рейхстаге не может еще решать дела в религиозных вопросах. К этому соображению примешивался и мирской повод. Решение последнего рейхстага было большой победой территориальных властей, верховенства земельной аристократии, и отказ от такого приобретения был немыслим. Сверх того, дело зашло уже слишком далеко для того, чтобы можно было повернуть назад, и так как большинство твердо стояло на своем, то меньшинству не оставалось ничего, кроме протеста против принятого решения. Этот протест был изложен в пространном документе, в котором свободное собрание священного христианства – немецкий национальный собор – заявляло императору, что люди будут отныне держать ответ лишь перед Богом и его императорским величеством. Этот документ, благодаря которому новому учению, ставшему такой силой, придано название «протестантства», был подписан именитейшими из последователей евангелического учения: курфюрстом Саксонским, ландграфом Гессенским, герцогом Эрнстом Люксембургским, князем Ангальтским Вольфгангом, и маркграфом Георгом Бранденбургским, с которыми разделили честь и опасность 14 имперских городов: Страсбург, Ульм, Констанц, Линдау, Мемминген, Нюренберг, Нордлинген, Гейльброн, Кемптен, Исни, С.-Галлен, Вейсенбург, Виндгейм и Рейтлинген.

Она была идеальным представителем своего биологического вида. Вайнстен уже видел ее раньше, на закрытом стадионе. Он бегал там каждый день, надеясь, что упражнения придадут ему сил для создания диссертации по синтетической нанохимии. Женщина появлялась здесь на протяжении всей зимы, и с самого первого дня Вайнстен подпал под власть ее чар.

Из числа этих первых протестантов ландграф Гессенский был более других государственным человеком. Он понял, что, зайдя так далеко, ничего не стоило уже сделать еще шаг и заключить формальный союз против угрожавшего порабощения. Но это было далеко не так просто, как может казаться в наше время, когда политические союзы заключаются даже между врагами без всякого зазрения совести, если только предвидится, что таким путем можно поживиться чем-нибудь насчет третьего лица.

Беседа в Марбурге, 1529 г.

Она бегала одна и, кажется, была одного с ним возраста. Это означало, что она не принадлежала ни к одной спортивной команде. Но бегала она неплохо. Может быть, она занималась триатлоном. Она была слишком крупной для бегуньи — не толстая, а именно мускулистая. Она носила короткие топики, открывавшие ее сильный пресс, а плечи и ноги у нее были четко оформленными, но округлыми там, где это нужно. Однажды он замерил время, за которое она преодолевала двухсотметровку — тридцать четыре секунды, снова, и снова, и снова. Звезда университетского, но не олимпийского уровня. Когда-то он мог пробегать двести метров за тридцать одну секунду. Но не сейчас. Сейчас он просто умел быстро бегать трусцой.

Прежде всего требовалось уничтожить рознь, господствовавшую в среде самой евангелической партии, причем одно из этих несогласий грозило пустить глубокие корни. Это был спор между Лютером и Цвингли, возникший еще в 1524 году, по поводу учения о таинстве причащения – «трапезе любви», разжигавшей более, чем что-либо, всякие распри между христианами. Цвингли по своему природному стремлению к ясности образов, равно как и его Меланхтон Околампадий, принимал слова Писания просто в смысл прощальной Вечери, видя в известном изречении Христа о теле и крови не более, как иносказание, нечто подобное тому, как, в других случаях, Спаситель называл себя лозою, путем и проч. Лютер не удовлетворялся этим. Его религиозное глубокомыслие, вскормленное старыми мистиками, потребность принимать тайны христианства за нечто осязаемое, – все это возмущалось в нем против такого, чисто отвлеченного, воззрения. «Сатана хочет теперь суесловить», – говорил он с раздражением. Совершенно понятно, что отсюда должен был развиться богословский спор, и один пункт, в котором эти богословы не сходились, заставлял их позабыть о девяносто девяти, по которым они были согласны. Чтобы достигнуть соглашения между сторонами, весьма желательного при данном положении дел, ландграф, по своему здравомыслию более склонявшийся к толкованию Цвингли, устроил личное свидание споривших в Марбурге (октябрь 1529 г.). При этом религиозном собеседовании, оба вожака Лютер и Цвингли, более сошлись, как это обыкновенно случается при личной встрече двух честных противников: они вели спор в более разумном тоне, нежели многие тогдашние и позднейшие богословы. Они были совершенно согласны в мнениях по многим пунктам и согласились в обоюдных отступлениях от римского вероучения; но вопрос о таинстве причащения остался столь же спорным. Лютер негодовал на ясную твердость швейцарца, которую принимал за еретическое высокомерие. Чтобы оградить себя от доводов Цвингли, он начертил перед собой на столе изречение: «Сие есть тело мое», и прервал собеседование жестким и несправедливым замечанием: «В вас другой дух, нежели в нас».

Он должен был обдумывать свою диссертацию, но женщина отвлекала его. Впрочем, ему это нравилось. Сначала Вайнстен видел ее только по вторникам, но потом стал приходить в другие дни, и его труды были вознаграждены: выяснилось, что она бегает также по средам и понедельникам.

Не понимая вовсе целей ландграфа, он отказал Цвингли в полной братской любви, допуская к нему лишь любовь общехристианскую, которую обязуется питать всякий и к врагу своему. Политическая цель свидания не была достигнута, так как горные города не могли подписать так называемых «швабахских статей», потому что они были составлены в строго лютеранском смысле по указанному важному вопросу. Но было еще другое препятствие к осуществлению протестантского союза. Император был властью, установленною от Бога (посл. к римл. 13. «Противящийся властям, противится Божиему постановлению»), а Лютер, прежде всего, был против всякого перетолкования ясных слов Писания или старания пригнать их к известным обстоятельствам. Каждый, подобно ему, всегда и везде должен был держаться этих слов, хотя бы и с опасностью для себя, и если бы император прибыл, страна была обязана его допустить. Многие, даже среди князей, разделяли мнение Лютера, а большинство признавало безусловно всякое его решение. Колебания и сомнения распространились повсюду, тормозя дело. Это было не умно, не согласно с политикой, не могло долго продержаться; но, само по себе, представляет нечто необычайно величественное. Совесть и Священное Писание становились вновь силами, не поддававшимися беззаветно людским расчетам. «На Господа можем положиться, – говорил Лютер, – Он нас не оставит».

Наблюдать за ней было все равно что впервые танцевать на школьном балу в четырнадцать лет. Она двигалась грациозно, словно газель, едва касаясь земли. Ночью она парила в его снах. Но он ни разу не заговорил с ней и отводил глаза каждый раз, когда она смотрела в его сторону. Вайнстен чувствовал себя стеснительным мальчишкой.

Османы под стенами Вены, 1529г.

И действительно, помощь пришла на этот раз совершенно неожиданно и была уже близко. В мае того же года Османский султан Сулейман Великолепный (с 1520 г.) приготовился к новому большому нашествию на Западные государства. В войске его насчитывалось до 250 000 человек, и оно безостановочно надвигалось на наследственные земли Габсбургов. Знатные венгерцы из партии Иоанна Заполия бежали в турецкий лагерь, в который была привезена и уважаемая святыня, древняя корона Св. Стефана. Османские полчища достигли беспрепятственно равнины перед Веной и разбили свои бесчисленные шатры вокруг города. Они привели с собой до 20 000 верблюдов, рассчитывая на приобретение громадной добычи.

Все, что привлекало его в ней, в то же время и отпугивало. Может быть, рост. Она была высокой — примерно 175 сантиметров при его 170. И она была изумительной, энергичной, живой. А он скучным «ботаником». Что у них может быть общего?

Декабрь и январь прошли, а Вайнстен так и не обмолвился с незнакомкой ни единым словом. Затем минули февраль и значительная часть марта. Крокусы пробивались сквозь зеленеющую траву после позднего снегопада. В любой день она могла перенести свои занятия на свежий воздух, и тогда он больше никогда не увидит ее.

Перед лицом общей опасности религиозная вражда на время утихла. В спешном порядке католические и протестантские князья встали под ружье, и все силы государства собрались под командованием пфальцграфа Фридриха, который должен был повести армию от Линца к Вене. Военное счастье, сопровождавшее императора в последние годы, не оставило его и на этот раз. Устоять Вене представлялось маловероятным, так как численность гарнизона города не превышала 17 000 человек, а судя по опыту прошлых лет не приходилось рассчитывать и на то, что войска, спешившие Вене на выручку, подоспеют вовремя. Но город решился сопротивляться, боевой дух защитников города ничуть не ослабел даже тогда, когда турецкие стрелы посыпались уже на крыши домов, расположенных вблизи городских стен. Началась подземная война с применением мин и контрмин. Османы подступили к Вене 26 сентября, 9 октября они пробили брешь между Каринтийскими воротами и цитаделью, и штурм начался. В течение этого и следующего дня осаждающие несколько раз были отброшены от стен города. Сулейман пришел к убеждению, что Всевышний на этот раз не захотел сделать так, чтобы город отошел к Турции, тем более, что он уже был осведомлен о приближавшейся подмоге. Ночи становились холодными, горы заиндевели, дальнейшее пребывание у Вены могло сделать обратный поход крайне опасным. Пробив еще одну брешь, Сулейман повел свои войска на новый приступ, но фанатизм и боевой задор не воодушевляли уже его солдат. Штурм был отбит, и на следующее утро турецких палаток у стен Вены уже не было (1529 г.).

Он уже испытывал сожаление. Не оттого что не был с ней, а оттого что даже не попытался. Он уже поступал так раньше. Он и теперь так поступит. Так жили безвольные амебы. Эта женщина обречена выпасть за пределы его досягаемости.

Турецкий воин, ведущий пленных австрийских поселян. Гравюра на дереве работы Ганса Гульденмундта

Император и папа

А потом он срезал угол чуть ближе, чем обычно, в то время как она пробегала по внутренней дорожке. Или она слишком далеко замахнулась. Как бы то ни было, они ударились локтями.

Таким образом, Карл добился нового большого успеха и ничто уже не препятствовало ему заняться целенаправленным искоренением ереси. В феврале 1530 года папа (к этому времени уже его союзник) короновал его в Болонье; однако Карл все еще старался покончить дело с еретиками мирным путем и имел на то свои основания. Он относился совершенно серьезно к собору, тогда как папа путем всевозможных ухищрений, проволочек и уклончивых заявлений всячески оттягивал это мероприятие.

— Простите, — бросила она через плечо, великодушно принимая вину на себя. Он слышал ее голос впервые. Голос резонировал в ее груди так, будто звенели колокольчики.

Гусситские войны, прокатившиеся более столетия назад, показали, что война из-за религиозных споров – это не пустые разговоры. А ведь ни Карл, ни Фердинанд не были настолько властными хозяевами в своих владениях, чтобы иметь возможность безусловно распоряжаться их ресурсами. Опасность турецкого вторжения не миновала, она была лишь отстранена на время, так как большая часть Венгрии все еще находилась в руках султана. Карл, будучи от природы рассудительным, не спешил с принятием решений и никогда не поддавался эмоциям. Он надеялся искоренить религиозные заблуждения своим собственным авторитетом, не прибегая к силе оружия. И эта уверенность имела под собой реальную почву потому, что положение Карла было теперь совершенно иным, нежели девять лет назад в Вормсе. Его политическое и личное влияние с тех пор значительно укрепились.

Сто метров спустя он натолкнулся на нее, когда она закончила свою круговую пробежку и остановилась.

Сейм в Аугсбурге, 1530 г.

Карл решил лично принять участие в сейме, созванном им в Аугсбурге. Главными предметами обсуждения были: опасность со стороны турок и религиозные заблуждения. Королевское окружение уже было в предвкушении победы. Еще в Италии, имперский канцлер Гранвелла заверял Карла, что протестантские князья разлетятся, как голуби, над которыми реет ястреб.

— Извините, — сказал Вайнстен, боясь даже посмотреть в ее сторону.

Он пробежал еще пару шагов.

Въезд Карла в Аугсбург был организован с большим великолепием (16 июня 1530 г.). Вечером император показался на мосту через Лех, на котором был встречен курфюрстом Майнцским, архиепископом Альбрехтом из дома Гогенцоллернов, который приветствовал его от имени всех собравшихся. Затем шествие продолжилось: впереди шли два взвода ландскнехтов из лейб-гвардии императора, затем войска курфюрстов, сначала 160 всадников Иоанна Саксонского, в основном дворяне, князья и княжеские сыновья, далее баварцы в количестве 450 всадников, на конях в блестящей сбруе и в красных кафтанах. За курфюрстскими людьми следовали придворные служители императора и его брата, затем знатные персоны: Эрнст Люнебургский, Генрих Брауншвейгский, Георг Саксонский, ландграф Филипп, крайний консерватор со своим зятем, вождем протестантов, герцоги Баварские, князья Бранденбургского дома и т. д. За ними ехали курфюрсты. Курфюрст Саксонский по старому обычаю нес впереди меч. Наконец, следовал сам император, уже не юноша, как в Вормсе, а тридцатилетний мужчина, в испанской одежде, верхом на польском жеребце, под балдахином, который несли шесть членов аугсбургского совета. По сторонам от балдахина ехали верхом: король Фердинанд и папский легат. Шествие замыкали кардиналы, епископы и другие духовные сановники. «Было много епископства и великого духовенства, – как записано в одной из летописей,– иностранные послы, за ними конница императорская в желтых кафтанах, королевская – в красных кафтанах». В заключение шли войска имперского города Аугсбурга, пехота и конница. После молебна в соборе император отпустил князей и отправился во дворец.

Сейчас или никогда.

Процессиональное шествие Карла V и папы Климента VII после коронования в Болонье (24 февраля 1530 г.).

Квантово-механические игральные кубики перевернулись.

Изображение, заимствованное из большой современной гравюры на меди, исполненной Николаем Гогенбургом, как очевидцем этого торжества, и посвященной «августейшему и непобедимому императору Карлу V»

Император Карл V на 31 году жизни

Вайнстен Первый продолжал трусить по дорожке. Вайнстен ‘56.03.21:1648 выбрал удачный путь. Его сердце усиленно забилось. Он обернулся.

В тот же вечер он пригласил к себе в особую комнату протестантских князей: Иоанна Саксонского, которого тщетно приглашал и Инсбрук, маркграфа Георга Бранденбургского, герцога Франца Люнебургского и Филиппа Гессенского. Здесь, именем императора, король Фердинанд потребовал от них отмены проповедей в церквах. Филипп ответил что-то о чистоте Божьего Слова, о Святом Августине. Тогда император лично повторил свое требование. Маркграф Георг, будучи уже в преклонных годах, поседевший на императорской службе, возразил с юношеским пылом, что лучше даст себе голову отсечь, нежели откажется от чистой веры. «Любезный князь, зачем же голову отсекать!»,– ответил ему на нижнегерманском наречии император, удивленный еще сильнее, чем в Вормсе. Если монах не щадил своей собственной головы, то в этом не было ничего удивительного, и было даже в порядке вещей. Но было нечто совершенно неожиданное в том, что и имперские князья проявили религиозные убеждения, которыми дорожили выше своего спокойствия, чести, имущества и самой жизни.

— Привет, — сказал он. — Ты классная. Меня зовут Вайнстен…

Аугсбургское исповедание

Совещания начались 20 числа. Вслед за предложением об общей государственной обороне против турок, каждому участнику съезда было предложено изложить свои взгляды и мнения по религиозному вопросу в письменной форме. Протестанты ответили на это исповеданием своего вероучения. Этот документ по их просьбе был прочитан 25 числа императору по-немецки, а он в это время следил за чтением по латинскому экземпляру. «Исповедание» было составлено Меланхтоном на основе «швабских статей». Умеренное по форме и содержанию, оно было лишено всякого полемического задора и имело вид скорее защитного, нежели обвинительного акта. В нем говорилось, что евангелическое учение нисколько не противоречит в своей основе общему церковному положению, что оно отвергает все старые ереси: манихейство, пелагианство, арианство; отстаивает положение, что спасение души возможно только через веру в Христа.

Вайнстен Первый отлично себя чувствовал. Он высоко поднял ногу и легонько ткнул носком ботинка кнопку двадцать четвертого этажа.

Однако выражая без всякой резкости так называемое лютеранское понятие о значении добрых дел, оно настоятельно требует принятия таких положений, как возможности вступления в брак для священнослужителей, и возможности причащения мирян под обоими видами, а также лишения епископов права владеть мечом. Данное право могло оставаться за ними лишь в силу человеческого, а не небесного закона. Этому документу, приличия ради, было противопоставлено опровержение «Confutatio», в составлении которого вместе с другими принимали участие Эк и Вимпина, старые противники Лютера. В этом документе, подготовленном к 3 августа, поддерживалось все, что отвергалось протестантами: признание среди семи таинств литургии, пресуществления, молитвословия святых, необходимости безбрачия духовенства, недопущения мирян к причащению под двумя видами. В заключение, от протестантов требовалось немедленное отречение от их заблуждений. Но последователи евангелического учения проявили твердость и вынудили императора сделать еще несколько примирительных попыток, правда безуспешных.

Еще до того, как он восстановил равновесие, он понял, что совершил ошибку. Девушку, с которой он встречался, звали Грэйс, и она была помешана на этикете.

Несмотря на то, что Лютер, находясь в изгнании, не мог лично присутствовать на этом сейме, его участие выражалось в письмах поддержки, которые он посылал слишком миролюбивому Меланхтону.

Даже если какая-нибудь комиссия выработала бы здесь формулу для соглашения – разумеется при содействии посредников, в которых на этом форуме недостатка не было, особенно деятельно старался в этом смысле Альбрехт, курфюрст Майнцский – то пользы от этого было бы немного, так как ни одна комиссия сейма не была представительницей всей латинской Церкви. Уступки сторон, были лишь словами, тонким покрывалом, способным лишь на мгновение скрыть глубокую рознь, разделявшую два основных мировоззрения. Никто еще не хотел сознаться даже самому себе, что трещина пересекла уже все здание, что единства западной церкви уже не существует.

— Тебе обязательно нужно было это сделать? — спросила она тоном, означавшим, что ему лучше дать правильный ответ.

Но было необходимо на что-нибудь решиться и рейхстаг завершился тем, что император, признав неотложным исполнение Вормсского эдикта, отверг всякие его смягчения как в отношение лютеран, так и в отношение цвинглистов или анабаптистов, установил срок для возвращения этих «заблудших овец» к старому законоучению – до будущей весны, в противном случае всем подобным еретикам пригрозил жестокими карами. Наблюдение за исполнением этого приговора возлагалось на вновь учрежденную государственную судебную палату.

Он был в превосходном настроении. Энергия била через край. Сегодня его последний эксперимент наконец-то удался, и теперь от докторской степени его отделяло только нудное документирование результатов своего труда. Если не произойдет никаких катастроф, он вскоре станет доктором Вайнстеном Джонсом.

В глубине души он знал, что Грэйс не понравится его веселый поединок с кнопкой лифта, особенно в ее доме, где соседей могут не порадовать его навыки карате. Даже несмотря на то, что он попал по нужной кнопке с первой попытки.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Шмалькальденский союз. Катастрофа в Швейцарии. Анабаптисты в Мюнстере. Успехи протестантства: Бранденбург, Саксония. Европейские отношения до мира в Крепи

— Нормальные люди так не поступают, — сказала она, повышая голос.

Обзор минувшего

В истории человечества не так много случаев, когда собрание уважаемых, почтенных людей всерьез принимает решение, которое можно рассматривать как курьезное. Оно из них – это заключение аугсбургского сейма 1530 года, потребовавшего возвращения к старым церковным по рядкам в определенный срок – к будущей весне.

Он встретился с Грэйс прошлой весной. Второго мая, с радостью ответила бы она, если бы вы ее об этом спросили. Она ехала в лабораторию, а он имел смутное подозрение, что автобус находится как раз за углом. Не то чтобы Вайнстен верил в экстрасенсов. Зато он верил в закон Мерфи. Если вы торопитесь, автобус, как правило, находится в нескольких милях от вас. Если нет, он приезжает, вы садитесь в него и сожалеете о том, что не пошли пешком. Какое бы решение вы ни приняли, оно, как правило, оказывается неверным.

Прошло тринадцать лет со времени обнародования Лютером его положений, и события стали развиваться именно в том направлении, как обычно бывает в эпоху революций: великий переворот, который называется реформацией, начался с той минуты, когда исправительная рука коснулась обветшалого, внутренне извратившегося жизненного и общественного порядка. Тронув одно больное место, нельзя не почувствовать отголоски других недугов, среди которых тот, которого коснулись, оказывается совершенно незначительным и может служить, разве что, указанием на другие, более важные недуги. Сознание зла усиливается, но, стараясь излечить один из его очагов, мы открываем еще сотни новых.

Противоречия возрастают и прежде, чем враждующие партии сами сознают свое положение, рознь становится непримиримой и намерения к проведению реформ перерождаются в революцию.

В тот день на улице стояла духота, и Вайнстен ‘56.05.02:0739 не захотел появляться в лаборатории потным, поэтому он пошел не торопясь. Конечно же, это значило, что автобус тут же подъехал, но к тому времени, как он увидел его, было уже слишком поздно.

Так было и здесь. К богословскому спору о некоторых грубых церковных злоупотреблениях примешался опасный вопрос о пределах духовной власти. Лейпцигский диспут о папе и соборах, об их державности привел непосредственно к борьбе за высшие блага. Иначе говоря, он поднял вопрос о свободе каждой человеческой души, о том, нуждается ли она на своем пути к Богу в помощи духовенства и иных существ, или же душа может искать и находить Его без руководства со стороны и без помощи чего-либо, кроме первоначальных источников Божественного Откровения.

Вайнстен Первый не думал, что это что-нибудь изменит, но все-таки побежал. К его удивлению, автобус появился, и он как раз успел вскочить на подножку. В автобусе имелось только одно свободное место, и спустя две остановки Вайнстен уступил его Грэйс.

К этим церковным вопросам примешалась политическая вражда среднего сословия против императора, рыцарства против князей, крестьянства против притесняющих его высших классов. Ничтожная искра, брошенная неизвестным дотоле членом маленького университета, вызвала громадный пожар, благодаря накопившимся горючим материалам в общественном и государственном строе. И не в человеческой власти было уже остановить разъяренную Божью стихию. Сам Лютер был бы не в состоянии это сделать. То, что было за девять лет до описываемых событий только исповеданием одного человека, стало теперь вероучением большой партии в среде государственных чинов и получило на сейме свое знамя, свой символ в так называемом «Аугсбургском исповедании». И вскоре оказалось, что партия с этим символом не просто один союз немецких государственных чинов, но и всемирная сила, и один из могучих факторов политики того времени.

Прошло всего несколько недель с тех пор, как он упустил свой последний шанс заговорить с бегуньей. Привлекательные женщины все еще пугали его, но Грэйс была невысокой шатенкой с абсолютно неатлетической фигурой. Она, как выяснилось, тоже работала над своей докторской диссертацией — по физике кварков. Ей никогда не удавалось объяснить хоть что-нибудь из этой области на таком уровне, чтобы ее поняли до конца.

Сам Лютер, находившийся в Кобурге во время знаменательного съезда в Аугсбурге, смотрел на развитие событий со своеобразной высоты, частью с иронией, а частью с проникновением пророка, и, как это оказалось впоследствии, в сущности, правильно. В одном остроумном письме он сравнивает прения на рейхстаге с карканьем ворон и галок под его окном: «Все орут днем и ночью, молодые и старики. Среди этого гама выделяются голоса знати и великих господ, но что они порешат, эти великие господа, мне еще неизвестно». Лютер был прав, по сравнению с воздействием Слова Божия на человеческую душу, немецкий сейм или римский собор были ничем не лучше того, что он видел под окнами кобургского замка. Затем он охватывал духовным взором то море крови, которое готовил «флорентиец», разумея под этой кличкой папу Климента VII.

О том, что родители любили ее, и говорить нечего. Существовал какой-то каламбур про ее имя и кварки, но Вайнстен не понимал его. Зато он прекрасно знал, что она ненавидит каламбуры.

Способность вызвать подобное кровопролитие была действительно в руках этого папы и его преемников. Еще в Вормсе на это указывал один из отвратительных агентов этой силы, Алеандер, который говорил: «Мы постараемся натравить вас так друг на друга, чтобы вы захлебнулись в вашей собственной крови». Но это не могло смутить Лютера, как и всякого иного деятеля, единожды проникнутого божественной правдой. С этого времени – по крайней мере из этого настроения – родилась та победная боевая песнь, в громких звуках которой звучит весь могучий поток вдохновения, вся сила великого века: «Господь – наша твердыня...»

— Самый низкопробный сорт плоского юмора, — произнесла она, когда учила его не каламбурить в ее присутствии.

Но и в этих восторженных словах, которые заставляют трепетать сердца даже и теперь, когда дело не идет непосредственно о жизни и смерти, выражается вся важность и тягость положения, наступившего по окончании аугсбургского съезда. Можно было ожидать, что вскоре на немецкой земле вспыхнет война. И было несомненно, что в этой борьбе, как вообще в те дни, для каждого вопрос стоял о его жизни и смерти, о его добре и чести, о его жене и детях, и что каждый, вместе со своей верой, ставил на карту не только свою жизнь, но и все то, что эту жизнь красит. Однако все произошло по-другому: евангелическому учению были даны еще пятнадцать лет на то, чтобы уже навсегда укорениться на немецкой почве.

Конечно, к поединку с кнопками лифта она относилась так же.

Шмалькальденский союз

Вайнстен смутно осознавал, что перед ним стоит выбор: адаптироваться под Грэйс или вполне осознанно не делать этого, потому что подстраиваться ему никогда толком не удавалось.

Сомнения богословского и религиозного порядка, еще удерживавшие многих от заключения союза, рассеялись перед лицом явной опасности. В 1526 году, несмотря на угрожающие папские послания, Гессен и Саксония заключили такой союз в Торгау, но дальнейшего развития он не получил, еще не наступило для этого время. Один человек может быть мучеником, но это немыслимо для большой партии или для целого народа. Против богословских аргументов можно было выставить юридические, основанные на государственном праве: император не был самодержцем, он правил страной вместе с государственными чиновниками, или, иначе, эти чины правили страной вместе с ним. Областные князья относились к тем властям, о которых говорит послание к римлянам.

Вайнстен ‘57.01.13:2243 сказал, что она его заколебала. И для верности еще раз ткнул ногой в кнопку.

25 декабря 1530 года в гессенском городке Шмалькальдене собрались: курфюрст Иоанн Саксонский, ландграф Гессенский Филипп, Эрнст Люнебургский, Вольфганг Ангальтский, граф Мансфельдский и уполномоченные от Георга Бранденбургского и множества городов. Прежний страх перед возможностью сопротивления уступил место мирским, политическим, правовым расчетам. «Я подаю мнение как богослов, – говорил Лютер, – пусть юристы обсуждают». Со стороны Саксонии – курфюрст Саксонский долго терзался сомнениями этического порядка – было внесено предложение о заключении оборонительного союза против какого-либо насилия, учиненного на религиозной почве, в отношение кого-либо из договаривавшихся князей или их подданных. Это предложение было принято шестью князьями, двумя графами и одиннадцатью городами, в том числе Бременом и Магдебургом. На двух последующих съездах, в мае и июне 1531 года, этот союз был продлен на шесть лет, а в военном и юридическом отношении его положения были существенно улучшены. Угроза привести всех к повиновению к следующей весне не была исполнена. За это брат императора Фердинанд в январе 1531 года был признан римским королем всеми курфюрстами, за исключением Саксонского.

Вайнстен Первый подчинился.

Шмалькальденский союз, помимо своего религиозного значения, приобрел весьма скоро и чрезвычайно важное значение политическое. Сосредоточивая в себе элементы сопротивления против габсбургской власти, он обращал на себя внимание всех враждовавших против нее сторон, ободряя их и черпая в них ободрение. Политическая идея, послужившая первопричиной его возникновения, была способна на большее развитие, так как ее первоначальные цели и задачи были направлены лишь на справедливую защиту того, что не имело ничего общего с денежными или территориальными приобретениями.

— Прости, — сказал он. — Я не подумал.

Швейцария

А потом, в странной попытке примирения, сболтнул то, о чем размышлял в последние недели.

Естественная мысль об усилении союза путем соглашения с родственными ему элементами в Швейцарии не могла, понятным образом, осуществиться в том же году. В этой стране шла еще ожесточенная борьба между старым и новым учениями, олигархией и демократией. Но победа нового учения в Берне (1528 г.), а затем в Базеле (1529 г.) еще больше вдохновили партию прогресса. На основании общинной свободы, Цвингли мог возыметь смелую мысль об одной общей конституции для всех швейцарских кантонов – мысль, осуществленную лишь в XIX столетии. Но пять старейших кантонов: Люцерн, Цуг, Ури, Швиц, Унтервальден остались верными старине. Опираясь на Австрию, утвердившую за ними по Фельдкирхенскому договору их владения и их прежние порядки, они по-прежнему оставляли за собой право на денежные пени, тюремное заключение, наказание плетьми, смертную казнь, изгнание из отечества и выдачу виновных Австрии, отвергая тем всякие новшества. Цвингли понимал право сопротивления иначе, нежели Лютер. Он предвидел, что тому миру, который проложит путь к полной победе нового учения и к возрождению Швейцарии, неизбежно должна предшествовать война. Когда по распоряжению старейших кантонов на цюрихской земле был схвачен и казнен проповедник нового учения, великое знамя Цюриха двинулось для наказания виновных и сам Цвингли сел на коня. Но цюрихцы не воспользовались его советом: воспользоваться минутным превосходством своих сил для того, чтобы лишить старые кантоны их губительного главенства. Нашлось довольно малодушных, испугавшихся мысли о междоусобной войне и готовых на любые сделки для ее избежания. Один из них, человек благонамеренный, Аман Апли, взялся за посредничество, результатом чего был первый каппельский мир (июнь 1529 г.). Цвингли сказал строго: «Кум Аман, ты будешь держать ответ перед Богом». Кантоны нарушили союз с Фердинандом, заплатили Цюриху военные издержки и согласились решать вопрос о вероучении большинством голосов в каждом приходе.

— Ты выйдешь за меня замуж?

Битва при Каппеле, 1531 г.

Этот мирный договор привел евангелическое учение к дальнейшим успехам. Перед лицом общей опасности, а также благодаря деятельному посредничеству Мартина Бутцера и других подвижников, отношение к немецким протестантам также улучшилось. Разумеется, пока были живы Лютер и Цвингли, полного единения быть не могло. Но отношения между кантонами вскоре снова ухудшились. Обстоятельства были слишком сложны, а столкновения стали неизбежны. Цвингли требовал войны, но было решено ограничиться полумерой: недопущением подвоза жизненных припасов горным кантонам. Те в раздражении собрали втайне свои войска и 8 октября 1531 года сами объявили войну. Через три дня армия в количестве восьми тысяч человек, под пятью своими знаменами выступила на Цюрих.

Их брак длился семь лет, и это было на пять лет дольше, чем нужно. В конце концов Грэйс бросила его примерно в тот момент, когда стало ясно, что его скоро выгонят с работы.

Швейцарские знаменосцы кантонов Швиц, Ури, Унтервальден и Цюрих. Гравюра на меди работы Виргилия Солиса, XVI век

Развод причиняет боль, даже если женитьба была ошибкой. Так же, как и потеря работы: вне зависимости от того, нравится ли она вам. Даже если вы мечтаете только о научном триумфе, как «нормальные» ученые.

У Каппеля стоял цюрихский авангард из тысячи двухсот человек, к которому изредка прибывали скудные подкрепления. Он был легко разбит вчетверо превосходящим противником. Около пятисот цюрихцев было убито, в том числе и несколько вождей. Среди убитых под грушевым деревом лежал и сам швейцарский реформатор-патриот Гульдрих Цвингли, лично принявший участие в опасном бою. Смертельный удар был нанесен ему кем-то его не знавшим, и лишь на следующее утро не приятельские вожди узнали, как велика была их удача: пал самый заклятый враг их вероучения и их серебренников. Злодеи расчленили его труп, сожгли, а прах развеяли по ветру.

Второй каппельский внутренний мир, заключенный теперь без затруднений, возлагал военные издержки уже на реформатские кантоны, предоставляя им религиозную свободу при условии, чтобы в «общих областях», то есть таких землях, которыми несколько кантонов владели сообща, каждая община решала бы вопросы веры по большинству голосов. Но желанное единство всего Швейцарского союза было нарушено, демократия его подавлена, и в Германии уже не рассчитывали на швейцарцев как на союзников. Взамен этого верхнегерманские города, где взгляды Цвингли в новом вероучении были популярны, примкнули теперь к Шмалькальденскому союзу (ноябрь 1531 г.).

Вайнстен мог бы остаться стареющим лаборантом до конца своих дней, но он не выносил сочувствия. Единственное, чего он хотел, это спрятаться и зализать раны. Так что он механически оставил отпечаток своего голоса на всех документах, которые прислал ему адвокат Грэйс, расплатился со всеми долгами и направился на другой конец земного шара.

Положение императора

В конце концов он оказался в Диего-Гарсия. Это была не полная, но почти полная противоположность Топика. Без претензий, с тропическим климатом и в самом центре Индийского океана. Там же находилась одна из станций слежения Космического Правительства.

Сам император, со своей стороны, был уже не в состоянии выполнить ту программу действий, с которой он вступил в Аугсбург. Он мог бы предпринять насильственные действия против лютеранской реформы, вышедшей уже за пределы Германии и достигшей больших успехов в Швеции и Дании, только в том случае, если бы был вполне уверен в католических державах. Но английский король Генрих VIII смертельно оскорбил его в лице его родственницы, королевы, с которой развелся после двадцатилетней супружеской жизни. Папа не особенно решительно отвергал приписываемое ему участие в этом оскорблении, и постоянно уклонялся от созыва собора, что было частью его церковной политики. С Франциском I, несмотря на мир 1529 года, у императора были старые счеты, и отношения его к самим католическим членам рейхстага были далеко не самые лучшие. Но главной причиной, сыгравшей на руку протестантам, было новое вторжение османов.

Несколько Вайнстенов между ‘65.03 и ‘65.04 приспособились к местному образу жизни — по крайней мере, настолько, насколько это возможно на списанной базе ВМС, которую теперь восстановило Космическое Правительство.

Султан Сулейман принял под свое покровительство соперника короля Фердинанда Иоанна Заполия. Когда в мае 1531 года Фердинанд отправил к султану послов с целью убедить его отказаться от такого покровительства, то эти послы услышали в ответ, что Венгрия принадлежит даже не королю Иоанну – не «Янушу кралю», как они называли воеводу – а ему, султану. Он, султан, был истинным «римским калифом», настоящим римским цезарем, а Карл был только испанским королем. Вторичное посольство также оказалось безрезультатным. Фердинанд настоятельно молил брата о помощи. Он мог оставить на время в покое протестантов с их vanas creencias (суетными мнениями), как он выражался на своем габсбургско-испанском наречии. Третье посольство застало султана уже на походе, и вопрос, заданный послам в турецком лагере, ясно указывал на то, что туркам отлично известно положение вещей: они спрашивали, помирился ли уже император с Мартином Лютером.

Другие Вайнстены, с ‘65.10 по ‘65.11, решили, что больше шести месяцев такой жизни они не вынесут. В свои тридцать пять они чувствовали себя уже слишком старыми, чтобы возвращаться в университет, но можно ведь заняться и чем-нибудь, не имеющим никакого отношения к химии. В поисках таких занятий они направились в Австралию.

Нюренбергский религиозный мир, 1532 г.

Вайнстен Первый шатался по Диего-Гарсия, пока не закончились деньги. К тому времени он сошелся на почве выпивки с несколькими техниками, работавшими на Космическое Правительство. Слово за слово, и в итоге, когда он доказал, что может протрезветь в случае необходимости, правительственные специалисты провели исследование его психологического профиля. В нем еще не было самоуничтожения — оно появилось только годы спустя. К тому же его чувство долга было настолько сильно, что вылезало за пределы графика. Вскоре ему предложили работу — отлов ледяных глыб, прибывающих в Солнечную систему из внешнего космоса.

Султан выступил в решительный поход 26 апреля 1532 года. 23 июля того же года совершилось то, что османы называли миром с Мартином Лютером, а именно: было подписано соглашение с немецкими протестантами, известное под названием «Нюренбергского религиозного мира». Оно было устроено при посредничестве курфюрстов Пфальцского и Майнцского. Процессы, начатые судебной палатой против протестантов, прекращались. Обе стороны обязывались относиться одна к другой терпимо и дружественно до созыва предстоявшего церковного съезда или других мероприятий. Взамен этого все принадлежащие к аугсбургскому исповеданию должны были оказывать помощь императору против турок. Эта помощь была оказана и, вообще, протестанты, как это видно из множества источников, служили императору охотнее католиков во всем, что не соприкасалось с религиозными вопросами. На этом примере Карл V понял, что могла бы дать ему политика независимая от «vanas creencias» его молодости. Лучшее войско, когда-либо выступавшее против османов, в количестве 76 000 человек, среди которых были немцы, итальянцы и испанцы, собралось у Вены под верховным командованием курфюрста Бранденбургского Иоахима. Сулейман не отважился на бой. Его войска встретили уже геройское сопротивление у Гюнца. Один отряд, вторгшийся в австрийские владения, был уничтожен Себастианом Шертлейном, императорский адмирал Дориа одерживал победы в Ионическом море. Все это вынудило турок к отступлению. Фердинанд должен был довольствоваться достигнутым успехом, его немецкие военачальники не были в состоянии оказать ему ощутимую пользу в завоевании Венгрии.

Это было не столь увлекательное занятие, как казалось на первый взгляд. Всю интересную работу делали специалисты, которые перехватывали кометы и разрубали их на мелкие кусочки. Затем эти кусочки сплавлялись в большие айсберги, достаточно прочные для того, чтобы выдержать определенную нагрузку. Айсберги, в свою очередь, покрывали отражающей пленкой, чтобы они оставались холодными и сохраняли товарный вид. Вайнстен мог бы, наверное, пойти и на эту работу, потому что в основном все эти заморозки и покрытия пленками были связаны с нанохимией, а он, вне зависимости от своей судьбы, был все же хорошим химиком. Впрочем, если бы ему действительно нравилась химия, у него бы появился и опыт.

Успехи протестантства. Вюртемберг

Отлов айсбергов больше подходил для отшельников. Летишь примерно в сторону орбиты Юпитера, стыкуешься с доком, который только что покинул другой такой же одиночка, присоединяешь пустую цистерну (также созданную во внешнем космосе) и по плавной дуге летишь к точке назначения: обычно это бывает L-5, а иногда лунная орбита, где айсберги стали удобными заправочными станциями для запуска кораблей в далекий космос.

В течение последующих четырнадцати лет Германия и евангелическое движение были предоставлены сами себе, потому что интересы императора, распространявшиеся на всю Европу, а косвенно и на весь азиатский, африканский и американский мир, вовлекали его своими бесчисленными усложнениями из одной волны в другую, из похождения в похождение, из интриги в интригу. И каждый из этих четырнадцати годов ознаменовывался какими-либо, большими или меньшими, успехами протестантства.

Буксировать куски льда мог любой. Работа в основном выполнялась компьютерами, а человек нужен лишь на тот случай, если что-то пойдет не так.

Положение протестантства весьма упрочилось в 1533 и 1534 годах в Верхней Германии благодаря тому, что герцогу Вюртембергскому возвращены были его владения. Этот герцог, Ульрих, был низложен властью Швабского союза в 1519 году, как уже было сказано выше, и принужден покинуть страну, которая перешла под австрийское управление. Изгнанный герцог был грубый, бесчеловечный тиран, но несчастная область испытала на себе истину, что чужое чиновничество и солдатчина еще худшие правители, нежели самый худший из тиранов местной династии. Ульрих нашел себе убежище в Швейцарии и то ли вследствие истинного раскаяния в грехах, то ли в силу естественного антагонизма с Габсбургами, принял лютеранство. Сын его, Христоф, безупречный сын порочного отца, должен был следовать за императорской квартирой и даже сопровождать Карла в Испанию. Но ему посчастливилось бежать и затем он стал требовать от Фердинанда возвращения герцогства, которое для Габсбургов представляло собой добычу сподручную и вполне соответствовавшую их целям.

Человек отвечал только за одно — точность траектории. В случае ее искажения возникнет угроза Земле или космическим станциям. Если такое все же происходило, или хотя бы выглядело так, как будто вы собираетесь это сделать, какой-нибудь крейсер оказывался рядом достаточно скоро, чтобы вовремя устранить угрозу. Впрочем, если вы, конечно, не настоящий террорист, суперкомпьютеры буксиров легко выправляли ситуацию, а сама работа, с точки зрения пилота, мало чем отличалась от миллиона-и-одной компьютерной игры. Кроме того, по сравнению со скоростью кометы, скорость буксира была безумно мала, и все происходило в весьма замедленном темпе.

Выдвинув это требование, Христоф встретил поддержку со стороны своих дядей с материнской стороны герцогов Баварских, и многих других князей: Саксонского, Гессенского, Брауншвейгского. Вюртембергский народ выражал все более и более настоятельно свое сочувствие. К тому же деятельное участие и ясные политические намерения ландграфа Гессенского принесли немалую пользу. В 1533 году, во время распада Швабского союза, к князьям, сторонникам молодого принца, присоединился самый могущественный союзник, французский король Франциск I, с которым ландграф легко вошел в соглашение в Бар-ле-Дюке.

Слово «скука» и в малой степени не отразит характера этой работы, и именно поэтому на пилотов всегда имелся спрос. Хуже всего было то, что подобный труд давал слишком много времени на размышления. Пока его корабль слегка подталкивал зеркальные глыбы льда в безразличную пустоту, Вайнстен пребывал в мире «что-если», где упущенные возможности терзали его обвиняющими уколами бриллиантовых звезд.

Благодаря французским субсидиям, ландграф собрал большое войско и разбил едва начинавших собирать свои силы австрийцев в битве при Лауфене на реке Некарни (май 1534 г.). Это единственное поражение решило все дело. Вюртемберг был возвращен Ульриху, который вернулся на родину. На большой поляне перед Канштатом штутгардское бюргерство признало его своим герцогом после того, как он присягнул в соблюдении тюбингенского договора 1514 года, определявшего права всех сословий. Фердинанд напрасно взывал к своему брату о помощи. У того было слишком много забот со своими собственными врагами, и Фердинанду пришлось подчиниться договору, заключенному в Кадане (Богемия) между ним, Саксонией, Гессеном и Вюртембергом (29 июня 1534 г.). При этом Вюртемберг объявлялся уступленным австрийским леном, но не лишался места и голоса на сейме. По пресечении мужского колена в герцогском доме наследство переходило к Австрии. Но этот договор имел значение не только в отношении одной только ближайшей своей цели, он определял и религиозное положение страны. Благодаря стойкости курфюрста Саксонского, были приняты в основу принципы Нюренбергского религиозного мира, который становился теперь одним из факторов государственного строя и на этом основании получил подтверждение и дальнейшее развитие. Герцог не замедлил ввести у себя лютеранские учреждения, а такая опора евангелическому учению со стороны протестантской, сравнительно обширной, территории в Верхней Германии имела огромное значение. Ульрих примкнул к Шмалькальденскому союзу. Протестанты, в благодарность, признали Фердинанда римским королем.

И сейчас, когда гипердвигатель тащил его в направлении Сатурна, неожиданный побочный эффект показал ему ответы на все «что-если», над которыми он когда-либо размышлял — и на мириады таких, о которых он никогда не думал.

Северная Германия

«Мария Целеста» приближалась к точке назначения. За эту безвременную интерлюдию, которая не была и не могла быть временем, Вайнстен почувствовал многое.

В Верхней Германии помимо успехов протестантства были достигнуты и другие, не менее важные успехи в северной ее части: Магдебург присоединился к новому учению еще в 1524 году, Брауншвейг – в 1528 году, за ними последовали Гослар, Эймбек и Гамбург. В городах, как и в Швейцарии, борьба носила демократический характер. Она была направлена против патрициата и наследственных дворянских родов. Так было и в Любеке, где совет, юнкерство и крупные торговцы отчаянно сопротивлялись бюргерам, которые не хотели признавать, что Христос искупил грехи одних только «основателей рода». Города, признавшие евангелическое учение, присоединились к Шмалькальденскому союзу. В Мекленбурге, Померании, Гольстейне также набирало силу реформаторское движение. В Вестфалии дела шли тоже неплохо, но здесь, к несчастью, возникло осложнение, напоминавшее крестьянскую войну десятилетней давности, потрясшую основы общественного порядка.

Вестфалия. Мюнстер

Он побывал отважным ребенком, нырнувшим навстречу озерным акулам.

В Мюнстере большим успехом пользовался лютеранский проповедник Бернгард Ротман, а евангелическое учение привлекало на свою сторону людей обычным путем – посредством диспутов и проповедей. Попытка реакционной партии, соборного капитула, рыцарства и епископа голодом заставить город возвратиться к прежнему учению не удалась.

Он изучал музыку, историю и английскую литературу.

Сделав вылазку, горожане успели захватить нескольких реакционных членов самого мюнстерского совета, рыцарей и соборных клериков, вследствие чего был заключен мир, предоставлявший Мюнстеру свободу сохранять аугсбургское вероисповедание (1533 г.). К несчастью, Ротман был человек двуличный, склонявшийся к цвинглианизму, а вскоре пошедший и далее – стал отвергать крещение младенцев. Совет, напуганный таким направлением, восстал против проповедника. Тогда этот опасный человек заменил свою открытую проповедь еще более опасной, тайной, дополняя ее самыми крайними положениями анабаптистского толка. Обе стороны – и католики, и протестанты – восстали против такого учения, но это, как обычно бывает, послужило лишь его укреплению и еще большему распространению.

Он участвовал в чемпионате штата по бегу.

Он стал плавать еще лучше и привел свою команду к медали на олимпийских играх.

Радикальные секты. Перекрещенцы

Он нашел настоящую любовь с искрящейся бегуньей.

Разумеется, следовало ожидать, что миллионы умов, пробужденные обновлением церкви, не удержатся в тех пределах, которые налагал Лютер на вызванное и ограничиваемое его влиянием движение. Оно стало силой, готовой состязаться со всем прочим властным на свете. В обоих различных направлениях, в духе и практике религиозной жизни, поток новшеств вышел из берегов. Старинные богословские вопросы, смущавшие умы в первые столетия христианской эры (как, например о сооотношении естеств в Христе), всплыли снова и повели к самым рационалистским решениям. И не одни одинокие мыслители стали противиться признанию Божественности Христа и считать Его лишь предшественником тех, которые хотели достигнуть блаженства. В Зальцбурге появилась секта, утверждавшая, что всякий может творить добро, «от себя, как сам создан», следовательно, отвергавшая грехопадение и первородный грех, или же учившая подобно гностикам тому, что грешит одно тело, а душа не участвует в грехопадении вовсе. Но еще более отклонений появилось в жизни и в обычаях. Некоторые лица считали греховным крещение младенцев, другие находили противным христианству празднование воскресных дней, не допускали военной службы и присяги, хотели преобразовать брак. Но более всего восставали люди против нового церковного управления, находя в нем то же папство, сковывающее духовный полет.

Он написал докторскую диссертацию о бурных недрах Камчатки и получил опыт работы в геологии.

Смятенные умы поддавались самым мрачным идеям, навеянным на них образами из Ветхого Завета и Откровения Иоанна. Мучимые и возбужденные ими, иные воображали себе, что уже все темнеет, подобно тому, как мрак заволакивал более и более их угасавшие умы. Им казалось, что наступает уже конец света; скоро поднимется меч на истребление хананеян. Все перворожденные в Египте должны быть умерщвлены, дабы процвело на земле истинное Евангелие и наступил брачный пир Агнца. Эти грозные бойцы, странствовавшие в одиночку по Германии, говоря об испорченности мира, о биче, ниспосланном в лице турок, о нарождении антихриста, о чудесах, ожидающихся с Востока, возвещали наступление «Мира Господня». Время подходит, день и час уже назначены, потому что полчища, с которых сняты печати, уже скопились на четырех сторонах света. Безбожные будут истреблены мечом Христовым, избранные уцелеют – и не будет более ни закона, ни властей, ни брака...

Он пропустил автобус — и Грэйс.

Перекрещенцы в Мюнстере

Он отправился в Австралию и все-таки остался лаборантом до конца своих дней… в бескрайней сверкающей пустыне Австралийской Антарктики, где человек мог размышлять и где эти размышления шли на пользу, потому что они сделали его поэтом.

Видя, что эти бредни распространяются очень быстро, и особенно среди ремесленного сословия, власти прибегли к карательным мерам, но действовали без всякого общего плана. Замечательно то, что там, где применялись особенно жестокие наказания, например в Нидерландах, секта перекрещенцев получила наибольшее развитие. Один лейденский пекарь, Иоанн Матисен, считался новым Енохом. Из Лейдена отправлялись по всему свету апостолы, которые подобно мормонам в XIX веке основывали повсюду маленькие общины из десяти, двенадцати, пятнадцати человек. Эти общины, обольщаемые самой своей таинственностью, поддерживали между собой оживленные отношения. Некоторые из их членов появлялись и в Мюнстере. Ротман, исключенный из высшего общества и находившийся в двусмысленном положении, сошелся с этими лицами и стал проповедывать на их лад о мирской испорченности. В конце 1533 года Мюнстер был переполнен этими людьми, а в 1534 году явился и сам Матисен со своим апостолом, портным Бокольдом. Число их приверженцев быстро возросло. Секта становилась все назойливее, восставая против городских старшин, которые, к сожалению, не воспользовались случаем, при одном вспыхнувшем и удачно подавленном мятеже, для окончательного прекращения бесчинства. Следствием этого было усиление возбуждения. Апокалипсические знамения и всякие пророческие видения умножились, число сектантов увеличилось, и в феврале 1535 года, после новых выборов в городской совет перекрещенцы оказались в большинстве. Они выбрали в бургомистры одного из своих фанатиков, Книпердолинка, через несколько дней овладели городом (27 февраля) и заняли ратушу своими людьми. Пророк, как бы очнувшись от глубокого сна, воскликнул: «Вон детищ Исавовых! Наследие принадлежит детям Иакова!» Этим подан был знак к изгнанию «безбожников», то есть противников секты. По улицам пронесся грозный боевой крик: «Вон, безбожники!» – и противники вторичного крещения были изгнаны в снежную метель и стужу, потом город был разграблен и «дети Иакова» водворились в нем.

Он был невообразимо богат и слонялся по побережью Индийского океана.

Иоанн Лейденский и Книпердолипк. Боковые надписи: справа – Иоган Бейкельс Лейденский, король анабаптистов в Мюнстере, в Вестфалии, 1533 г.: слева – И. Бернгард Книпердолинк, пророк анабаптистов в Мюнстере, в Вестфалии, 1533 г.

Вскоре город был обложен кёльнскими, клевскими и епископскими войсками. Это, как водится, лишь усилило горячку. Бунт продолжался, образа в соборе, книги, рукописи, картины разрывались и предавались огню. Затем был введен новый образ жизни святой общины: всякое имущество становилось общим; каждое ремесло считалось должностью, за трапезу все садились как одна большая семья, но молча, и мужчины – отдельно от женщин, при этом читалась глава из Библии. Все обучались владеть оружием.

Он жил в постапокалиптическом монастыре и среди самых удивительных технологий, которые только можно себе представить.

После Яна Матисена, убитого во время одной из вылазок, наследовал верховную власть его апостол, Ян Бокельсон, весьма даровитый, хитрый и безнравственный человек, принявшийся, однако, за устроение царствия Божьего на земле. По воле Господней, Израилем должны были править двенадцать старейшин, но после того, как были воздвигнуты скрижали закона и произошло новое откровение, по которому, как во времена ветхозаветные, мужьям дозволялось иметь по несколько жен, многие обыватели возмутились. Но они были подвергнуты кровавой расправе: их захватили, привязали к деревьям и расстреляли или обезглавили. С этого момента началось господство настоящего террора. Новое откровение, гласившее, что Ян Лейденский должен быть королем, не замедлило появиться и все поняли, что это уже «век третий», век посещения, исполнение времен. Ведь Иоанн, законный «конинг», как называл себя изувер, восседал на троне Давидовом и у него на золотой цепи висел шар земной.

Был даже Вайнстен, которого решили отправить в Крабовидную туманность, несмотря на то, что корабли, перемещавшиеся быстрее света, возвращались без пилотов.

Однажды при причащении он обратил внимание на одного человека, который, по его мнению, был не в брачной одежде, и он тотчас же собственноручно отсек ему голову. Город походил на дом сумасшедших, в котором каждый мог себя считать королем, императором, самим Богом-Отцом. Разврат, кровожадность и благочестивые упражнения смешивались здесь в чудовищном хаосе. Но это безумие рождало храбрых: Мюнстер держался долго, несмотря на то, что апостолы, высылаемые королем за добычей, попадали в руки противников. Наконец, фанатизм не устоял перед голодом. В ночь на Иванов день (июнь 1535 г.), сотни две ландскнехтов перебрались через ров. Кем-то из тех, которые скорбели по египетским горшкам с мясом, были предательски отворены ворота, начался бой и в этой отчаянной схватке пролились реки крови.

Ирония заключалась в том, что именно те пути, которые Вайнстен Первый считал желанными, были единственно невозможными из всех. Невозможной была та ветка, в которой он слишком сильно хотел успеть на автобус и встал перед ним, или упал с обрыва, или спустил курок.

Злосчастный Ротман был убит в этой стычке; король перекрещенцев и другие вожди попали в плен. По варварскому суду того времени их пытали раскаленными щипцами и затем обезглавили на рыночной площади в самом Мюнстере. Так кончился этот кровавый кошмар, но самым худшим и неизбежным было то, что победители, вместе с анабаптическим учением, вырвали здесь с корнем и евангелическое.

В мире за пределами гиперпространства путешествие до Сатурна заняло один удар сердца. А в самой короткой из бесконечных интерлюдий Вайнстен понял, что может выбирать любую из жизней, которую он хотел бы прожить. Он не мог начать сначала, но он мог позвонить в любой колокол, который до этого не звенел, и отменить звон любого из тех, что звенели.

Протестантизм в Северной Германии

В том мире за ударом сердца было достаточно времени, чтобы подумать о мышах и золотых рыбках, об отравленных пилотах и исчезающих кораблях. Грэйс когда-то рассказывала ему про кошку Шрё-дингера, которая не была живой, но не была и мертвой, а пребывала в одном из этих состояний до тех пор, пока квантовая механика не определит, в каком именно. А сейчас двигатель «Марии Целесты» временно приоткрыл все квантовые возможности, и не требовалось быть гением, чтобы понять, что произошло с предыдущими пилотами.

Протестантизм упрочился в Любеке благополучнее, нежели в Вестфалии. Демократическая партия, а с нею и религиозные нововведения одержали верх в 1533 году и два смелых народных вождя, новый бургомистр Георг Вуленвебер, и много потрудившийся на море и на суше воин Марк Мейер, в течение известного времени играли здесь значительную роль. Весь Север кипел боевыми действиями, в которое вовлеклись Дания и Швеция, Англия и Голландия, а демократические элементы боролись с дворянством. Но счастье изменило Любеку: в дело вмешалась государственная власть. Прежний городской совет был восстановлен, Вуленвебер был приговорен к смерти и казнен (1535 г.), заплатив своей жизнью за дерзкий план снова сделать Любек главой Севера и демократических элементов. Но евангелическое учение здесь удержалось, пустив уже на Севере крепкие корни.

Они нашли что-то получше и оставили свои корабли, так что звездолеты продолжили полет без них.

Надежды на дальнейшее распространение этого учения пресеклись мюнстерской катастрофой, но анабаптистский вопрос не нанес никакого вреда протестантству. Взаимоотношения партий в течение последующих пяти лет существенно не изменились. Протестантство только еще более укрепилось, приобретая значимость и в других сферах жизни, то есть с тех пор, как был создан Шмалькальденский союз, стало своего рода политической силой в европейской государственности.

Что касается упрочения нового жизненного строя, следует заметить, что в 1534 году, впервые была издана вся Библия в немецком переводе Лютера, отпечатанная в Виттенберге, чем было претворено в жизнь то, что не могло уже быть уничтоженным никакой вражеской силой или хитростью. В то же время было положено начало самостоятельному евангелическому богословию Меланхтоновыми Loci – «Loci communes rerum theologicarum», Виттенберг, 1521 г.

Вайнстену хотелось выбрать бегунью. Или Олимпийскую медаль. На той линии тоже было много женщин. Но по мере того, как безвременная интерлюдия гиперпространства растягивалась перед ним (хотя она и не растягивалась), он начинал бояться, что ни один из этих вариантов на самом деле не спасет его. По крайней мере, до тех пор, пока не изменится он сам.

Эта богословская наука, оплодотворенная религиозным гением Лютера, развилась и далее под влиянием его богатого жизненного и всеобъемлющего ума. Уже в 1535 году в местах, далеких от Виттенберга, она вызвала на свет большой догматический, капитальный трактат одного француза Иоанна Кальвина (Jean Chauvin), под названием «Institutio christianae religionis».

Лучшие личности Вайнстена были смелыми, они сопротивлялись давлению, они не были «нормальными». Если бы он вошел в один из тех миров, которые они создали — стал бы он ими или просто получил бы другую жизнь, чтобы точно так же испортить ее? В любом случае, ему нужно было управлять будущим, а не прошлым.

Популярные брошюры Лютера «Церковные поучения», «Катехизис», «Настольные толковники Евангелия», а также введенное им церковное пение, вносили в Церковь и в семью, тысячью путями, и в душу миллионов людей, нечто новое, пускавшее там бесчисленные корни.

Наконец, в 1536 году и Верхняя Германия, более склонная к учению Цвингли, согласилась на единство с Виттенбергом. По этому соглашению, «Виттенбергской конкордии», сам Лютер, как и другие саксонские богословы, согласились, как «любезные братья во Господе», признать и принять статью, касавшуюся причащения.

Он был N+1 пилотом. Это означало, что все эти N до него поддались соблазну и не оправдали ожиданий человечества. А чувство долга у Вайнстена все еще зашкаливало норматив. Впервые он мог исполнить свой долг и быть при этом не таким, как все.

Внешние обстоятельства продолжали быть благоприятными для протестантства. Оно получило косвенного союзника в лице злейшего врага лютеранского новшества, английского короля Генриха VIII, который, впрочем, движимый весьма нечистыми побуждениями, вместе со своим народом с 1532 года отошел от папы. По поводу этого события, о котором будет подробно изложено ниже, Лютер сказал: «Мы должны благодарить Всемилосердного Бога, который может заставить и такого дьявола с его демонами служить на пользу блаженства нашего и всех христиан».

В последние моменты бесконечной интерлюдии, которая не была временем и могла оказаться чем угодно, Вайнстен увидел ледяное, очищающее сияние Антарктики, ощутил горячее дыхание женщины, почувствовал любовь, которая не могла состояться. А затем постепенно все исчезло.

Фердинанд I, как римский император, в возрасте 29 лет. Гравюра на меди работы Бартеля Бэгама, 1531 г.

Подпись: «Фердинанд, который наследовал высокоименитому Карлу, походит на этот портрет внешностью и окладом

Корабль обрел плоть точно по расписанию, и Вайнстен обнаружил себя смотрящим снизу на кольца Сатурна, роскошно освещенные лучами солнца. Он удивился, осознав, что все еще жив, но, что еще более удивительно, он не был этим разочарован. Он не помнил большей части того, что произошло в гиперпространстве, только то, что он что-то выбирал и самым важным оказался именно выбор.

Положение партий около 1538 г.

Шмалькальденские союзники тоже формально отпали от папства на своем конвенте 1538 года. Они отказались от переговоров, предложенных им папой Павлом III (с 1534 г.), который, в противоположность своему предшественнику, старался созвать собор и, действительно, назначил таковой на май 1537 года.

Несмотря на то, что он находился в корабле, способном перемещаться быстрее света, здесь все равно использовалась старомодная радиосвязь. Он мог нажать кнопку и вернуться гораздо быстрее любого сообщения, но если в мире и существовал момент для глубокомысленного или просто банального комментария, то этот момент настал именно сейчас. Компьютеры уже обнаружили пассажира и готовы были отослать данные по жизнеобеспечению, то есть ошеломляющую новость о том, что он стал первым гиперпространственным пилотом Солнечной системы.

Папа Павел III. Гравюра работы А. Далъко по картине Тициана

Чем более укреплялся и организовался их союз, тем явственнее выступало вызвавшее его воззрение, заключавшееся в том, что продолжительный мир может быть выработан лишь на почве государственного уложения, вне зависимости от решений какого-либо собора или других переговоров по религиозным вопросам. При заключи тельном решении сейма в Шпейере (1529 г.) и в Аугсбурге (1530 г.), они отказались в этом смысле от подчинения взглядам судебной палаты, между тем как католическое большинство сеймов твердо придерживалось именно этих взглядов, вследствие чего и заключило в Нюренберге (1538 г.) свой католический антисоюз.

Вайнстен не репетировал речь, но после того, как он попрощался, вариант оставался только один.

В сущности, в то время, когда император тратил силы на всевозможную борьбу и всяческие неурядицы в Италии, Франции, на алжирских берегах, в Испании, Нидерландах и на Востоке, Германское государство было предоставлено самому себе. Оно распалось на две большие общественные части, как бы независимые от императора.

— Привет, — сказал он.

Казнь ландскнехта

Саксония и Бранденбург, 1539 г.

А затем откинулся в кресле и стал ждать ответа. Они, наверное, захотят его немедленного возвращения, чтобы провести целую кучу тестов. Но он не был уверен, что им это поможет, потому что считал гиперпространственных пилотов очень редким видом.

Из этих двух общественных частей, протестантская все более увеличивалась. В 1535 году умер курфюрст Бранденбургский Иоахим I, в течение всей своей жизни страстно ратовавший против нового учения, и до такой степени, что его собственная жена, курфюрстина Елизавета, бежала от его фанатизма в Саксонию (1528 г.). В завещании своем, он обязывал своих сыновей и их потомков хранить в стране и между подданными прежнюю веру, в то время как новые идеи давно уже взяли верх во всем Бранденбурге.

Тем временем он ощутил зарождение чего-то такого, чего не ощущал уже очень долгое время. Настолько необычное, что даже не сразу разобрался в своих ощущениях.

Из его двух сыновей, Иоахим II, как курфюрст, получил две трети области, а Иоанну, младшему, достался Неймарк. Мы увидим Иоанна в критическую минуту на стороне протестантов. Иоахим II (1535-1571 гг.) тоже постепенно уступил просьбам и желаниям своих подданных, и, возможно, своему собственному внутреннему голосу. В ноябре 1539 года был сделан решительный шаг: двор и часть знати приняли причастие под двумя видами. Многие из прежних обрядов были, притом, сохранены. Так, например, сохранились процессии, великолепие церковных облачений, соборование, вынос даров.

То, что он чувствовал, было намеком на спокойствие.

Иоахим склонил императора и его брата к такому же, внешне более преобразованному церковному порядку, и не присоединился к Шмалькальденскому союзу. Но все же полная надеждами на будущее германская земля была освобождена из-под римской власти, а это было главное. Больший или меньший шаг вперед со стороны князя не имел особого значения, а в Риме, по крайней мере, люди были еще благодарны ему за его умеренность.

Возможно, причиной тому стал ландшафт, куда более захватывающий, чем отражения в ледяной глыбе. От этих колец захватывало дух, они напоминали об Антарктике, и это было странно, ведь он никогда там не бывал.

В том же году вошло в состав протестантской партии и герцогство Саксонское. Большая часть страны принадлежала герцогу Георгу, который был с первого дня горячим, заклятым врагом новшества, хотя и вовсе недурным правителем. Он был строг, бережлив, верен своему долгу, вообще, сторонник порядка, но готовый на подавление того, что он считал заблуждением «всеми своими силами, всеми средствами, всею властью, пока жив».

А затем пришла еще одна странная мысль.


В следующий раз я хочу отправиться в Крабовидную туманность.



Перевел с английского Алексей КОЛОСОВ


Брат его Генрих в Дрездене был, напротив, очень жизнерадостный человек, не чувствовавший никакой охоты препятствовать общему стремлению своих подданных. К великому негодованию своего брата он примкнул, вместе со своей маленькой областью, к Шмалькальденскому союзу.

© Richard Lovett. The Unrung Bells of the Marie Celeste. 2007. Печатается с разрешения автора. Рассказ впервые опубликован в журнале Asimov’s Science Fiction в 2007 году.

Герцог Георг сражался за проигранное дело. Вся страна роптала на строгие меры, которыми он думал остановить то, что было общей верой, общим желанием. Люди уходили в курфюршество Саксонское, чтобы принять там причастие под двумя видами и выслушать чистую проповедь божественного завета. При этом, его четверо сыновей умерли один за другим. «Господь осудил его иссохнуть, как проклятую смоковницу», – говорил Лютер со своей обычной резкостью. И тщетно искал герцог себе такого наследника, который захотел бы продолжать дело всей его жизни. Он пришел к неразумному решению – оставить область королю Фердинанду в случае, если его преемник Генрих отступит от истинной веры. Но это было напрасно: в самый день его кончины (апрель 1539 г.), его брат Генрих занял его место, к великой радости всей страны, и реформация не замедлила тотчас же распространиться по всему обширному герцогству Саксонскому.

Сейм в Регенсбурге, 1541 г.

Довольно значительные боевые силы, двадцать тысяч человек пехоты и четыре тысячи конницы, которыми располагал Шмалькальденский союз, из года в год способствовали сохранению мира и если союзники отказали императору (1537 г.) в помощи против Франции и состоявших в союзе с нею турок, то произошло это по их справедливому недоверию к императорской политике при двусмысленном образе действий имперского вице-канцлера Гельда.

Зато, с другой стороны, они точно также отказались от вступления в союз с английским королем Генрихом VIII против императора (1540 г.). В это время, при наступившем в Риме благоприятном для реформ стечении обстоятельств, возобновились попытки к сближению. В Шпейере, Гагенау, Вормсе происходил ряд «духовных собеседований», богословских прений, кончавшихся, разумеется, как все подобные религиозные разговоры.

Однако был сделан шаг, и весьма серьезный, к воссоединению, и почти установился компромисс, по которому, с одной стороны, допускалось вступать в брак священнослужителям и причащение под двумя видами для мирян, а с другой – признавалось верховенство папы. Это произошло на Регенсбургском сейме (1541 г.). Из Рима прибыл в качестве легата весьма замечательный и достойный человек, Гаспар Контарини, искренний христианин. С католической стороны выступили богословы Пфлуг, Эк, Гроппер, с протестантской – Меланхтон, гессенец Писторий и самый искусный из посредников Мартин Бутцер. Свидетели были наполовину из протестантов. Пфальцграф Фридрих и имперский министр Гранвелла занимали председательские места.

Лютер, совершенно не понимавший таких людей, как Контарини, был не совсем прав, полагая, что здесь хотят только подбелить старых идолов. Если религиозные воззрения допускались к дипломатическому обсуждению, то это открывало дорогу к успеху. В отношении главного вопроса, учения об искуплении, мнения Контарини и Меланхтона почти сходились, но прения коснулись жгучей почвы, когда речь зашла о догмате пресуществления, на котором основывалась вся власть духовенства, и на котором также неизбежно она должна была потерпеть крушение. Разумеется, можно было принять статьи, по которым нет разногласий, а статьи, по которым они есть – оставить втуне. Но такой взгляд, кажущийся нам естественным с высоты опыта четырех с половиной столетий, был еще недоступен тому времени, хотя некоторые замечательные люди – в числе их и Лютер – допускали его или были близки к тому.

Обе стороны заняли опять свое прежнее положение, но политические обстоятельства оставались все же благоприятными протестантам. Император желал видеть в них друзей, а не недругов, так что заключение сейма было, вообще, в их пользу. Нюренбергский мирный договор был подтвержден с весьма многозначительным добавлением: «никому не возбранялось примкнуть, по желанию, к евангелическому вероисповеданию».

Католики утешались при этом надеждой на вселенский или национальный собор, или же на обыкновенный съезд государственных чинов. Тот факт, что император не потерпит нового учения долее, чем следовало, был им ясен из происходившего в Нидерландах, его наследственном достоянии. Но добрые отношения к протестантам сохранились еще и на последующих сеймах в Шпейере (1542 г.), Нюренберге (1543 г.) и снова в Шпейере (1544 г.). Заключения последнего были также благоприятны для протестантов: все решения против них отменялись впредь до общего или экстренного немецкого церковного собрания. Члены судебной палаты должны были в будущем избираться из обеих партий, а до того времени все судебные иски на протестантов не могли обсуждаться, а произнесенные уже приговоры не должны были приводиться в исполнение. Со своей стороны, протестанты, как все сословия, должны были оказывать по мощь императору против турок и их союзника – французского короля.

Карл V и Франциск I с 1529 г.

Но прежде чем истек год, положение дел изменилось. В сентябре 1544 года, Карл V развязал себе руки, заключив мир со своим главным противником Франциском I.

Для понимания вышеизложенных событий и положения, сложившегося в последние месяцы 1544 года, необходимо бросить взгляд на ситуацию в европейской императорской политике, начиная с 1529 года. В этом году Карл и Франциск заключили между собой мир в Камбрэ, и до конца 1536 года они действительно не приступали к непосредственным враждебным действиям. Но французский король не упускал случая навредить Габсбургскому дому. Сначала в Италии, где никогда не прекращались интриги, а когда в 1534 году австрийцы были изгнаны из Вюртемберга, то и в этом принимали участие французские деньги. Молва гласила, что пушки, взятые императором в тунисском замке Голетта (1535 г.), во время его экспедиции против грозного пирата Хайредина Барбароссы, оказались с французскими гербовыми лилиями, а когда английский король, Генрих VIII, задумал развод с теткой императора, то нашел поддержку у французов.

Французские послы постоянно ездили к Кассельскому двору, в лагерь турецкого султана, вообще, всюду, где только замышлялось что-либо против Карла V или было возможно что-либо замыслить. По возвращении из тунисского похода, Карл высказал в Риме, с раздражением, свое желание помериться со своим противником в личном поединке, причем победителю должны были достаться Милан и Бургундия. Этот вызов не был принят Франциском, так как тот посчитал его несерьезным, но кровавая дуэль между домами Габсбургов и Валуа должна была возобновиться в ближайшем будущем.

Третья война. С 1536 до 1544 г.

В марте 1536 года король Франциск вторгся в Савойю и вскоре подошел к Турину. Карл опять развернул боевые действия с двух сторон: из Италии и из Нидерландов. Эта третья война (1536-1544 гг.) также продолжалась с переменным успехом. Франциск состоял в союзе с султаном и не скрывал этого. Будучи тоже ревностным католиком или притворяясь таковым, он в то же время радовался возраставшей протестантской оппозиции в Германии, равно как и отпадению Англии от папского престола, потому что в результате этих событий английский король и император становились надолго врагами.

Таким образом, все складывалось в пользу его борьбы с Карлом. Война прервалась на время перемирием, заключенным в Ницце, при посредничестве папы Павла III (1538 г.), причем обе стороны обязывались временно владеть только тем, чем уже владели. В 1540 году император даже лично проехал через Францию и как гость прибыл в Париж к королю. Папский нунций Мороне снова предложил при переговорах в Вормсе (1540 г.) имперскому канцлеру Гранвелле мир между императором и королем, мотивируя это как истинное целебное средство (vero remedio) для достижения согласного собора или же вразумления заблудших (li disviati) «на пути своем».