Прошло три дня, в течение которых Астольфо, казалось, забыл обо всей этой истории: о поручении сьера Рутилиуса, о Максинио и лишившейся тени танцовщице. Я и сам был очень занят. Мютано не давал мне ни минуты покоя. Теперь основное внимание уделялось рисунку. Меня заставляли вспомнить все случившееся за последние двенадцать месяцев и рисовать тени, распластанные на неровных поверхностях: тень Мютано, стоявшего в углу чулана с глиняными стенами так, что она раздваивалась, падая сразу на обе стены; тень черного кота Крипера, сгорбившегося у шершавых камней ограды; тень моей левой руки, падавшую на куртину колокольчиков.

Таланта к рисованию я не проявил, но Астольфо объяснил, что особого значения это не имеет. Уроки необходимы, чтобы различать тени, падающие на различные поверхности.

Но тем не менее эти новые занятия имели отношение не столько к геометрии, сколько к искусству. Я сидел над стопкой бумаги, пытаясь передать сходство, но не теней, а их хозяев: садовых ваз, гиацинтов, айвового дерева, спящего Крипера, неуклюжих лапищ Мютано. Время от времени Астольфо подходил ко мне, перебирал рисунки и быстро поправлял их остро отточенным обломком графита. Каждый его штрих был для меня откровением, и хотя за короткое время я многое усвоил, становилось все более очевидным: мне не стать ни Манони, ни Петриниусом. Я с прискорбием сознавал, что эти часы потрачены зря.

Однако я обрадовался, узнав об очередном визите к Максинио и о своей роли в этом деле.

— Вряд ли танцмейстер станет тебя допрашивать, — сказал Астольфо, — но лучше подготовиться к встрече заранее. Ты должен припомнить каждую подробность о танцовщице, которая не отбрасывает тени. Если тебя спросят, отвечай правду.

Юноша смотрел в потолок с отрешенным видом. Он бормотал что-то невнятное.

Альп снова дал ему пощечину.

— Вряд ли он будет доволен, обнаружив, что мы пронюхали о ее существовании. И если полезет в драку, можно ли сцепиться с ним?

— Ничего… — прохрипел наконец несчастный юноша, весь красный, как от удушья.

Малекорн пожал плечами. Он подал знак одному из своих подручных, и тот ударом кулака выбил юноше челюсть. Альп бесстрастно продолжил пытку горячим воском, заливая юноше рот, превратившийся в месиво из костей и мяса. Горячий воск покрывал десна, обволакивал окровавленные язык и зубы.

— Сомневаюсь, что ты сумеешь достойно сразиться на шпагах с таким блестящим фехтовальщиком, как танцмейстер. Пожалуй, стоит нанять тебе учителя танцев, чтобы ноги поменьше заплетались.

— Тебе остались считанные секунды, мальчик мой, — предупредил несчастного Альп. — А затем смерть войдет к тебе через горло и затопит легкие, как расплавленное железо…

— Но если он все же захочет драться?

Терзаемый пытками юноша дернулся, отчаянно пытаясь вырваться.

Альп взял нож и снял еще не застывший воск со рта юноши.

— Не захочет, — отрезал Астольфо. — Иди готовься. Через час выходим.

— Ты готов отвечать? Сделай знак, и я дам тебе бумагу и чем писать… От этого зависит твоя жизнь.

Мыслитель повернул лицо к Малекорну. Лоб его покраснел, из посиневших губ густо текла кровь.

Однако перед тем как отправиться в путь, Астольфо вооружился шпагой, которую именовал «Избавительницей». На этот раз он не пытался рядиться торговцем пряностями, а вместо этого надел обычный костюм: красновато-коричневый камзол и панталоны, а также мягкие сапоги, в широких голенищах которых прятались просторные карманы. В руке он держал свернутый футляр из мягкой кожи, в котором обычно носил большие карты.

— Что такое?! — вскрикнул Альп.

Юноша приподнял голову и выплюнул ему в лице кусок своего языка.

Мы неспешно шествовали на убогую городскую площадь, окруженную сонными лавчонками портных, сапожников и лудильщиков.

Теперь он уже не смог бы заговорить.

Потеряв терпение, Альп достал свой лазерный пистолет и уже собирался выстрелить юноше в голову.

Добредя до студии Максинио, мы постучались. Дверь отворила та же самая девочка. Теперь, по приказу Астольфо, я пристальнее присмотрелся к ней, но ничего нового не обнаружил: худенькое невысокое создание с черными волосами и огромными темными глазами, сиявшими, словно мокрый обсидиан. Поношенное серое платье судомойки надежно скрывало ее фигуру.

Вдруг он на какое-то время задумался.

Она повела нас в репетиционный зал. Там все было как раньше: строгая наставница грубо орала на подопечных, скучающий лютнист лениво перебирал струны инструмента, Максинио, сидя на кожаном походном стуле, громко отбивал ритм короткой тростью с серебряным набалдашником.

— Прикройте его, — наконец приказал он, пряча оружие. — Я знаю, как мы сможем использовать этого глупца. Мы оставим его в живых. Он отправится вместе с нами.

Нужно сказать, что при виде нас он отнюдь не засиял от радости.

Альп вышел наружу. В лесу зима подходила к концу. Альп, как бы в ответ на свой вопрос, пожал плечами, не зная, что делать при таком неожиданном повороте событий.

— Опять ты, Астольфо! — рявкнул он. — Похоже, ты, неведомо отчего, чувствуешь себя обязанным оказывать мне честь своим присутствием.

— Мерзавец! Человек без лица займется тобой.

Он решил увезти юношу с собой. Альп все обдумал. Козимо от него ускользнул, документы Измаля на Таборе тоже исчезли… Он не мог позволить себе вернуться к своему хозяину с пустыми руками. Один раз он уже испытал на себе гнев Человека. Этого было достаточно. Пленник все же лучше, чем ничего.

— Доброго тебе утра, — смиренно поклонился Астольфо.

Перед тем как вернуться на свой гипернеф, он истребил многочисленных обитателей Эерла, возмущенных убийствами соотечественников и пленением Мыслителя. За собой он оставил разрушенную луну Мыслителей.

Его корабль с пленником на борту направился в космос, чтобы присоединиться к паломникам, охраняемым Милицией Хьюго де Пайена.

— Никак ты пустил с молотка свою лавку пряностей? Вижу, сегодня ты обрядился в более привычное платье.

— Сегодня я защищаю интересы свои, а не чужого торговца.

ГЛАВА VII

ДЕРЕВНЯ ЛОНГ-БУА

— Которого вообще не существовало, — вставил танцмейстер.

— Совершенно верно. Но ведь ты не в обиде, поскольку с самого начала не верил моей истории. Да и как можно обмануть столь проницательного человека?

Заприметив среди высоких почерневших домов, похожих на пьяниц, боявшихся упасть и подпиравших друг друга плечами, самый черный, самый обветшалый, самый облезлый, из окон которого свешивалось отвратительное тряпье, напоминая распоротые животы с вывалившимися кишками, он ступил на темную аллею, которая вела в эту пещеру. Готье. Капитан Фракас
— А вот теперь я носом чую очередное мошенничество, — отрезал тот. — И предупреждаю: если мне надоест терпеть твои жалкие махинации, заставлю своих девушек выкинуть тебя из окна. Кроме того, они не прочь отправить той же дорогой этих двух негодяев, которые липнут к тебе, как сережки к мочкам ушей.

Паломники остановились на отдых возле слободы Грусэ.

После того как стало известно об изумрудных сферах, которые получали в лаборатории Жана дю Гран-Селье, Круатандьё перебрался в другой караван, а Козимо остался с Роланом.

— Умоляю о милосердии, — не сдавался Астольфо. — Посмотри, какой чудесный день: позор, если он будет омрачен насилием. Я пришел только сообщить сведения, которые вряд ли тебе известны.

Паломники обустраивали места для ночевки. Каждый вечер начиналась лихорадочная деятельность. Тысячи людей, как некий передвигающийся город или полчища саранчи, внезапно прекращали движение: Но в этот раз друзья наблюдали другую сцену: неподалеку протекала река, и, затаив дыхание, люди бросались в воду, чтобы смыть с себя пыль и пот, постирать одежду. Радостное плескание вскоре уже не радовало глаз: вода стала мутной, у берега ощущался тошнотворный запах. Без всякого стыда паломники справляли естественную нужду прямо в воду. Для них это было более приемлемо, чем пользоваться отвратительными отхожими ямами, подойти к которым было невозможно уже спустя несколько часов после остановки. Повсюду, где останавливались паломники, после них всегда оставались грязь и разрушения.

Наступили сумерки — время осуществления плана, о котором говорил Ролан. Козимо должен был участвовать в ночной операции, которой руководил рыцарь Пьер де Мондидье.

— То есть явился поделиться сплетнями? Не надейся, что я заплачу тебе за твои «сведения».

Баркильфедрон, вербовщик солдат, принял новичка, которого привел Ролан.

— Если он так силен, как ты говоришь, он нам пригодится. Он умеет держать язык за зубами?

— Я всего лишь прошу взглянуть на рисунки, которые принес с собой. Интересно, что ты о них скажешь?

— Буду нем, как гробница, — ответил Козимо.

Баркильфедрон распорядился, чтобы ему выдали коня, лук, колчан со стрелами и меч.

Он развязал тесемки кожаного футляра и стал его разворачивать.

— Будьте наготове.

— Единственные произведения искусства, которые меня интересуют, это эскизы декораций нового балета, — отрезал Максинио. — Те, что уже имеются — сущая чепуха, и нам придется начать заново.

Место встречи участников таинственной «операции» было назначено в лесной чаще, подальше от лагеря паломников. Пьер де Мондидье появился с наступлением ночи, верхом на лошади в полной боевой сбруе. Это была самая большая лошадь в караване, под стать де Мондидье. Он был таким большим, что его прозвали Шестиногий Господин. Его голова была непокрытой, борода спуталась с черной шевелюрой. Он смотрел исподлобья и был немногословен: вполне хватало его резких точных жестов, с помощью которых он отдавал распоряжения.

— Ты только взгляни на это! — попросил Астольфо и, развернув рисунок, сделанный на тонкой бумаге, поднес его к глазам танцмейстера.

Де Мондидье посмотрел на небо и что-то недовольно проворчал: луна светила слишком ярко. На землю падали тени. На левом плече рыцаря был вышит крест — де Мондидье достал носовой платок и прикрыл его. Он также сорвал и спрятал в карман висевшее у него на груди распятие, вырезанное из оливкового дерева.

Заметив, что Максинио ошеломленно хлопнул глазами и содрогнулся, я осторожно заглянул через плечо учителя. Увидев красующуюся на бумаге фигуру, я от изумления охнул. Максинио ничего не заметил, пристально вглядываясь в рисунок, безразличный ко всему окружающему.

— Сделайте то же самое, — приказал ои остальным. — Никаких образов нашего Спасителя, пока мы не закончим то, что собираемся совершить сегодня ночью.

На рисунке была танцовщица, лишенная тени, та самая женщина, которую я узрел в приоткрытую дверь. Лицо поднято к небу, фигура удлиненная и словно невесомая, руки воздеты вверх, волосы рассыпались по плечам. Мои последние упражнения в рисовании, пусть и неуклюжие, позволили по достоинству насладиться шедевром, неизвестно откуда появившимся у Астольфо.

Это зловещее предупреждение прозвучало, как приговор. Люди переглянулись. Во взглядах читалось недоумение.

Наконец Максинио перевел взгляд с рисунка на мастера теней. Мне стало не по себе: лицо танцмейстера искажала бешеная ярость. Сейчас он невероятно походил на маленькие статуэтки демонов, предназначенных отгонять злых духов от храмовых садов.

От одного де Мондидье потребовал, чтобы тот снял с перчатки подвеску в форме креста; другого заставил отстегнуть нагрудник, на котором было выгравировано распятие. Весельчака, который, как и некоторые экзальтированные паломники, выжег себе каленым железом крест на лбу, он отправил восвояси.

Закончив проверку, де Мондидье повел людей в лес.

— За это ты поплатишься жизнью, — произнес он едва слышно, задыхаясь от гнева.

В лунном свете тени казались зловещими. Настораживало даже покачивание веток. Казалось, люди попали в мир тюрингских легенд, и лес был полон мохнатых фавнов и злых духов.

— Мои помощники позаботятся о моей безопасности, — заверил Астольфо. — Но почему ты угрожаешь мне? Я принес тебе в подарок это изысканное произведение искусства.

Козимо и Ролан не знали никого из ехавших рядом с ними всадников. У всех были непроницаемые лица, никто не проронил ни слова. Отряд был в пути уже час, обходя стороной дороги. Внезапно де Мондидье остановился.

Остальные тоже остановились перед деревянным щитом. Все молча перекрестились. На щите красными буквами на черном фоне было написано: «Анафема тому христианину, который ступит на эту землю! Анафема тому, кто нарушит приказ архиепископа! Возвращайся назад, христианин, и храни тебя Бог».

— Танцовщица — моя тайна, гарантия успеха нового спектакля. Не понимаю, как ты набрел на ее изображение. Я не выпускал ее из дома. Никто не должен видеть ее до нового сезона, когда назначена премьера балета «Духи света».

Де Мондидье не повиновался.

Козимо заметил и другие подобные воззвания. Отряд ступил на землю отлученного от Церкви, проклятого прихода, заклейменного как пристанище дьявола.

— Она не появится в танце духов света. И никогда не будет танцевать на публике.

Проехав еще немного, де Мондидье остановился. Место было незнакомое. Их уже ждали какие-то люди. Кози-мо подъехал ближе, чтобы рассмотреть этих людей. Их было четверо. Никого из них он не знал. В этой группе был и священник.

Прибывшие обменялись с ожидавшими их несколькими короткими фразами, н все поехали дальше.

— Она должна. Все решено окончательно и бесповоротно.

Через пол-лье участники операции очутились у въезда в деревню.

Она называлась Лонг-Буа.

— Ты спас от нищей и убогой жизни много молодых девушек, — продолжал Астольфо. — Самых способных сделал танцовщицами, а для других нашел работу. Но тебя интересует только дело. Ты почти ничего не знаешь о том, откуда девушки взялись, кто они и кем были прежде.

Именно жителей этой деревни отлучил от Церкви архиепископ, о чем возвещали расставленные повсюду щиты.

Несмотря на поздний час, Козимо заметил, что возле небольших домов царило оживление. Окошки домов светились, в них мелькали силуэты. Когда отряд прибыл в центр деревни, не оставалось никакого сомнения, что об их приезде знали и ждали их.

— У меня не приют и не богадельня, — буркнул Максинио. — И они учатся быть не личностями, а всего лишь балеринами. Стремятся жить только ради танца, как живу я сам.

Де Мондидье уступил свое место во главе отряда священнику. Тот красноречиво жестикулировал и громогласно произносил ритуальные фразы.

Козимо ничего не понимал. Священник в этом проклятом месте? Ролан смотрел на него, тоже ничего не понимая.

— Поэтому ты даже не можешь назвать истинного имени девушки. Значит, вот почему ты лишил ее тени, продал эту тень, чтобы она не смогла ее вернуть, и теперь представишь на сцене танцовщицу, исполненную безупречной чистоты.

Кое-кто из крестьян вышел навстречу священнику, чтобы припасть к его руке; другие спешили спрятаться. Козимо и его сотоварищей предупредили, чтобы те были начеку в случае выступлений со стороны возмущенной толпы.

Священник и де Мондидье остановились на пороге церкви. На воротах, заколоченных крест-накрест досками, висело предупреждение архиепископа — акт об отлучении. Не колеблясь ни минуты, священник сорвал приколотый листок, оторвал доски и широко распахнул ворота, намереваясь пройти к алтарю. За подобную дерзость первый же прибывший из Рима церковник мог отправить его на костер.

Священник повернулся к жителям деревни, показывал им зажатый в правой руке листок: это была папская булла. Этот документ давал право девяти рыцарям служить мессы и собирать пожертвования во всех приходах, отлученных от церкви. Это была исключительная уступка Папы, и получена она была благодаря стараниям Хьюго де Пайена. Таким образом Рим обеспечивал средствами Милицию, не истощая папскую казну и не компрометируя себя слишком очевидной поддержкой новоявленного ордена. Эта булла открывала Милиции запретные территории, находящиеся как бы вне мира.

— Я легко могу отнять тени у всех девиц. Но только она одна воплощает идеал, который я искал так долго. Именно в отсутствии тени и заключается ее совершенство.

Священник снова заставил заговорить колокола. В деревне служили мессу — первую за четыре последних года. Отлученные от церкви были преисполнены религиозного рвения. И не зря. Как и другие участники операции» Козимо и Родан узнали, что произошло когда-то в Лонг-Буа.

— Но мне удалось обнаружить, что она побочная дочь знатного и могущественного аристократа, которому вовсе не хочется видеть, как она выламывается перед всякой швалью. Тебе придется отдать ее мне. Я доставлю девушку к отцу, и за это он пощадит твою жизнь и жизни всех, кто служит тебе, и не сожжет этот дом до основания.

Четыре года назад эти же самые верующие отвергли одного из своих святых — Антуана. Его в прямом смысле выдворили из прихода. В этой свойственной христианским обычаям процедуре изгнания не было ничего необычного. Прихожане имели право отвергнуть святого, если он не оправдывал их чаяний. Уже в течение долгого времени в Лонг-Буа бушевала эпидемия лихорадки Святого Антуана. Прихожане много раз прибегали к девятидневным постам, но, не исцеляясь, решили, с согласия их священника, поставить ультиматум своему святому. Когда все обещанные сроки минули, а болезни не уходили, изображения Антуана были сложены на повозку и вывезены за пределы прихода. Церковь обычно терпимо относилась к этой зрелищной церемонии, но при условии, что выполнялось одно правило, согласно которому святой должен был «вернуться» какое-то время спустя, со всеми почестями, превозносимый еще больше, чем прежде. Но в Лонг-Буа этого не произошло. Церковь отказалась узаконить изгнание Антуана. Возник конфликт. Жителей деревни вынуждали принять обратно изгнанного святого. Гнев людей обратился против других святых Церкви. Но чем больше упрямился народ, тем беспощадней действовали церковники. Потеряв всякий контроль над собой, бросив в огонь изображения всех святых Церкви, прихожане Лонг-Буа обратили свой гнев против их старого священника. На следующий день после смерти священника, сожженного прихожанами, епископ предал деревню анафеме на сто лет и один день. С того момента ни один верующий не имел права ни войти на территорию прихода, ни покинуть его. Церковные ворота были заколочены. Больше ни одно таинство не должно было совершаться на этой земле: ни крещение, ни отпущение грехов. С того времени жители деревни, поумерившие свой пыл после сурового наказания, ждали, чтобы Церковь сняла этот тяготевший над ними запрет.

— Кто этот кошмар, которым ты мне угрожаешь?

— Тебе не стоит знать.

Поэтому ночной приезд де Мондидье и священника был воспринят не просто как везение, а как избавление от несчастий. Руководители Христовой Милиции хорошо продумали этот шаг. После триумфальной мессы совершались пожертвования, необычайно щедрые для такой нищей коммуны. Жители деревни жертвовали последним, отдавали зерно и холст. Козимо испытывал неловкость, наблюдая за происходящим. Папская булла не могла отменить отлучение от Церкви. Эта «милость» имела, силу только в течение одной ночи, и целью этого фарса было пополнение казны Милиции.

Вместе с Баркильфедроном Козимо и Ролан обошли дома, в которых во время мессы не горел огонь и были заперты двери и окна.

— Но как ты докажешь, что он действительно существует?

В одном из таких домов они обнаружили семейство, затаившееся в темноте. Судя по их одежде и собранному багажу, который они держали у себя на коленях, они были готовы отправиться в путь. Эти люди надеялись покинуть деревню вместе с отрядом де Мондидье.

— Довольствуйся тем, что я тебе сказал. Кроме того, у меня ее портрет, не так ли? Кстати, взгляни на это. Что ты видишь?

— Мы хотим совершить паломничество, как и вы, мы искупим наши грехи, — говорил, стеная, отец семейства. — Посмотрите на наших детей! Они не виноваты в той драме, что разыгралась когда-то в деревне. Вот этому четыре года, почему он должен расти на безбожной земле?

Но Баркильфедрон повторил распоряжение де Мондидье: отлученным от церкви запрещено покидать деревню. Милиция не имела права распоряжаться судьбами еретиков. Этот пункт особо подчеркивался в папской булле. Выезжая из деревни, вооруженные солдаты должны были отгонять тех, кто попытался бы следовать за ними.

Астольфо свернул первый рисунок и отдал Мюрано, который перевязал его черной атласной лентой, а сам развернул еще один листок и поднес к глазам Максинио. Тот недоуменно вскинул брови, подался вперед и пристально всмотрелся в изображение.

Рано утром, когда священник благословил жителей деревни и отпустил им грехи, де Мондидье объявил отход.

Готовясь покинуть деревню, Козимо и Ролан неожиданно для себя увидели, что де Мондидье оставил в Лонг-Буа двоих своих людей.

— Кажется, я видел эту тень, хотя не помню где.

Козимо решил расспросить о причинах этого одного из членов отряда.

— Это тень твоей серебряной танцовщицы. Максинио покачал головой.

— Нет. Ее тень обладает непревзойденной грацией, а в этой что-то не так. Она ущербна. Ее словно поразила чахотка, какая-то болезнь.

— Разве ты не бывал раньше в таких деревнях? — спросил тот. — Де Мондидье всегда оставляет там своих людей. Милиция создает опорные посты на протяжении всего пути следования паломников. Наверное, чтобы проще было решать всякие вопросы во время следующего путешествия или при возвращении.

— В этом состоянии она находится с тех пор, как ушла из твоих рук. Так она выглядит именно в этот момент, и я отдам рисунок отцу девушки. Он наверняка посчитает, что здесь с ней плохо обращались. А когда его гнев достигнет апогея, я назову твое имя и скажу, где тебя искать.

Отряд отправился в обратный путь.

По дороге они несколько раз натыкались на беглых сельчан. Чтобы завоевать доверие руководства, Козимо и Ролан не один раз набрасывались на беглецов, проявляя показное рвение. Коща они вернулись в лагерь после одного из таких инцидентов, вербовщик похвалил их.

— Ты погубишь меня… и уничтожишь мое дело… но зачем? Между нами не было вражды. Ты абсолютно мне безразличен, как и я тебе. Если ты задумал уничтожить меня, то лишь с целью набить свой кошелек.

— Мне такие люди нужны, — сказал им Баркильфедрон. — Как говорится, больше дела, меньше слов! Много мы не платим, но это богоугодное дело. Так вы останетесь с нами или вернетесь в ряды паломников?

— Конечно, отец вознаградит меня за благополучное возвращение дочери. Да и тебе кое-что перепадет.

Козимо рассудил, что если на какое-то время останется на службе у де Мондидье, то сможет больше узнать о том, что готовит Милиция. Поэтому он согласился принять предложение вербовщика, а Ролан последовал его примеру.

В лагере паломников уже все были на ногах. Люди молились» доили коров.

— Я не нуждаюсь в подачках.

Козимо обратился к своему другу:

— Де Мондидье спланировал паломничество таким образом, что маршрут проходит по землям отлученных от Церкви приходов. Если рыцари направляются за чем-то, что находится в Святой земле, вполне вероятно, что они задумали доставить этот предмет на Запад незаметно, надежным способом, а земли еретиков — самый подходящий вариант. Там никто не бывает, никто не знает, что происходит в этих местах.

Максинио, в бессильной злобе сжимая и разжимая кулак, барабанил по полу тростью черного дерева.

— Точно.

— Копи свое золото, пока не утонешь в нем! Я забочусь только о «Духах света». Если я отпущу танцовщицу, она помчится к отцу на крыльях ветра, но, к сожалению, балет не может обойтись без примы.

— Измаль, архитектор; де Крон, командующий армией в Иерусалиме; дю Гран-Селье, поставщик изумрудных сфер; де Мондидье, вербовщик, отвечающий за создание сторожевых постов на пути возвращения из Святой земли. Скоро мы все узнаем.

Астольфо протянул рисунок тени Мюрано, который свернул его и перевязал красной лентой.

— А теперь взгляни на третье изображение.

Он развернул перед Максинио последний рисунок, портрет другой молодой танцовщицы. Поза была та же, что и у серебряной девушки, но у модели были не светлые, а темные волосы, а глаза, обращенные к небу, сверкали черным ониксом. Не такая высокая, как первая танцовщица, она тем не менее была столь же грациозна: изысканное создание, словно стремящееся взлететь.

Максинио с мрачным интересом всмотрелся в модель.

ГЛАВА VIII

КРЕДО

— Интересная фантазия на тему совершенства в балете. Никто, кроме Петриниуса, не способен нарисовать такое, но это лишь игра воображения. Существуй девушка на самом деле, я нашел бы ее.

— Рисунок сделан по памяти, и сама девушка вполне реальна. К тому же ты знаком с ней. Ее зовут Линила.

— О нет! Единственная Линила, которую я знаю, всего лишь маленькая служаночка в моем доме. Подметает, моет полы и горшки вот уже три года, с тех пор как умерла ее мать.

«…Что могло бы существовать вне мира?» И Демокрит снова заговорил: «Гиппократ, существует бесконечное множество миров; не умаляй, мой друг, богатства природы». «Со всеми этими вопросами, Демокрит, ты столкнешься в свое время; я хотел бы от них уйти, чтобы ты не начал смеяться уже при объяснении того, что есть бесконечность. А пока знай, что миру, в котором ты живешь, ты должен назвать причины своего смеха». Псевдо-Гиппократ. О смехе и безумии
В то же утро в Груссэ перед входом в повозку библиотекаря Флодоара довольно долго стоял в ожидании юноша. Он не двигался до тех пор, пока не приоткрылась низкая дверца повозки.

— Это она и есть.

Провожая к выходу местного сановника, Флодоар растерялся, увидев перед собой тонкую фигурку, шагнувшую к нему. Не говоря ни слова, «мальчик» протянул ему листок бумаги. На нем что-то было написано на иврите.

— Но если это так, разве я не узнал бы ее даже в этом наряде?

Перед Флодоаром стаяла Анкс Коламбан.

Она сама укоротила себе волосы и покрасила их в темный цвет. Мужскую одежду, в которую она переоделась, ей дали отец и брат. Библиотекарь даже не узнал ее в первый момент.

— Ты так свыкся с ней, что она стала для тебя невидимкой.

Он предложил ей войти внутрь.

— Мой отец принял ваше предложение, — сказала Анкс. — Он дал свое согласие на то, чтобы я училась, находясь при вас. А вы не передумали? С чего мне начать?

— Она не танцовщица, а всего лишь судомойка.

Флодоар улыбнулся, видя ее нетерпение.

— Сядь, — сказал он.

— Ею можно позаниматься.

Ответ Летольда Коламбана был достоин восхищения. Он рассказывал об условиях, в которых прошла его юность, — сирота, усыновленный еврейской семьей, бежавшей в Ирландию и позднее принявшей христианство. Отец Летольда продолжал, тем не менее, соблюдать ритуалы иудаизма и приобщил к этому своего сына. Это удивительное смешение двух религий пробудило в нем любознательность. Юному Летольду интересно было все, и небольшая монашеская община в их краях, щедрая и лишенная предрассудков, разрешила ему изучать древние рукописи, невзирая на то что он был простым крестьянином. Таким же образом и он поступил потом со своей старшей дочерью. Летольд поведал также о том, как он любит Анкс, о своей надежде ка новую жизнь в Иерусалиме. Он делился своими страхами и печалью из-за того, что «Сократила» будет вдали от него. Свое письмо он закончил, безошибочно цитируя по памяти слова грека Демодокия о собственном ребенке: «С самого детства я старался щедро наделить его добродетелями и талантами, посылаемыми Музами, поскольку с того момента, когда душа поселяется в нашем теле, нужно относиться к ней как к посланному небесами незнакомцу, благоухающему благовониями и увенчанному короной. Но следует опасаться преувеличения, которое убивает здравый смысл…»

— Со временем, возможно, если у нее откроются способности. Но до премьеры осталось слишком мало времени.

— Каким ремеслом владеет твой отец? — спросил Флодоар.

— Днем он трудился в поле, а вечером переписывал книги. Он считает, что это самое благородное занятие.

— Можно подумать, у тебя остается выход. Отец потребует назад свою серебряную дочь, я предлагаю тебе другую на ее место. Остается только задержать премьеру твоих «Духов…».

— Он настоящий мудрец.

Флодоар положил письмо на стол.

— Это не так просто и потребует дополнительных расходов.

— Тем не менее знай, что часть каравана, за которую я отвечаю, завтра или послезавтра свернет с основного маршрута паломников. Мы будем добираться в Иерусалим другим путем. Так что со своими близкими ты снова увидишься только по прибытии в Святую землю.

— Мы говорили о предстоящей разлуке. Пусть будет так, если это необходимо.

— Все затраты будут компенсированы. Повторяю, у тебя нет выхода. В сумерках за девушкой пришлют экипаж. Ты сделаешь все, чтобы она выглядела как можно лучше, и сам посадишь ее в карету. Пойми, вернуть ребенка отцу — благородное деяние!

— Хорошо.

— Благородное или подлое — ничего тут не поделаешь! И все же я не забуду той гнусной шутки, которую ты со мной сыграл.

Анкс скрестила руки, пристально глядя на своего нового хозяина, — Чего вы ожидаете от меня?

Флодоар покачал головой.

— Я спас тебе жизнь, — напомнил Астольфо.

— Вначале мне нужно лучше узнать тебя, твои мысли, — ответил он.

На столе девочка увидела томик Табари, который она умыкнула в Труа. Библиотекарь взял книгу в руки.



— Например, — сказал он, — скажи мне, что ты прочитала в этих «Анналах»?

— Я читала из Бытия. И отрывок об Адаме.

Вечером мы собрались на кухне за накрытым столом, перед гигантским пирогом с говядиной и почками, который Астольфо выманил у поваров. Для утоления жажды хозяин припас флягу с выдержанным сидром. Днем мастер теней побывал в шато Рутилиуса и договорился о приезде танцовщицы.

— Из Бытия, вот каю И что же? Какое у тебя впечатление?

Анкс вспомнила, что читала о разных вариантах сотворения мира, описанных Табари. В источниках подробно излагались разные версии, и эти версии часто противоречили одна другой.

— Надеюсь, девушке повезет, — заметил я, — хотя потеря для балета огромная.

— Прежде всего, я растерялась, — сказала она. — Все эти сочинения, будь то труды философов, пророков или поэтов, имеют своей целью поведать человеку о происхождении мира. Но невозможно понять, какое из них ближе к истине. В каждой версии — в Библии, у Гесиода, у Овидия или у персов — некий бог создает Вселенную по-своему. Эго сбивает с толку. Кроме того, каждое откровение отказывает другим в праве на достоверность, а это свидетельствует об их несостоятельности.

Астольфо весело кивнул и сказал, что обязан мне удачной мыслью.

— В самом деле?

— Это только уловка. Мы не должны поддаваться на нее и утверждать, что та или иная версия сотворения мира истинна. Это не более чем интерпретации, созданные в разное время и в разных местах.

— Какой именно?

Казалось, девочка была довольна своим ответом.

— Значит, с твоей точки зрения, все, что здесь написано, неверно, и истину следует искать в другом месте?

— Я объявил сьеру Рутилиусу, что считаю девушку его побочной дочерью и указал на некоторое сходство в лице и телосложении. Ведь это ты сам предложил. Вполне возможно, что мы уберегли обоих от гибели.

Анкс утвердительно кивнула головой.

Библиотекарь отложил книгу и взял свиток, на который он то и дело поглядывал во время разговора.

— Гибели?

— Мне понятны твои рассуждения, — сказал он. — Но они примитивны. Слишком примитивны. Ты отклоняешься от темы. Ты на самом деле считаешь, что такое чувство хотел вызвать у читателя Табари, совершая столь сложную работу

Девочка, недоумевая, опустила руки.

— Тот, кто влюбляется в тень, увлечен идеалом. Ни одна женщина не способна приблизиться к совершенству столь ослепительной иллюзии, и непременным следствием такой страсти становится отвращение к женщине из плоти и крови, ибо она, по мнению влюбленного, предает идеал, портит совершенство, которое так отчетливо отпечаталось в его мозгу и сердце. И тогда перед глазами возникают кинжал, петля и кубок с ядом, грозные и неумолимые. Нет на свете никого более отчаявшегося, более опасного, чем тот, чьи идеалы рухнули.

— Не хотите ли вы сказать, что одна из этих версий ближе к истине, чем другие?

— Нет, нет, у меня нет причин так думать… и я не настолько глуп.

— Значит, мы правильно сделали, что обманули его в отношении родственных связей? — спросил я.

— Тогда где же я ошиблась?

Флодоар поднял на нее глаза.

— Кто знает, обман ли это? Существует вполне реальная вероятность, что она его дочь.

— В самом начале твоих рассуждений. Видишь ли, это первый урок, который преподал мне мой учитель, Небо де Тарсюс, когда мне было столько же лет, как тебе сейчас. Однажды я задал ему такой вопрос: «Учитель, во что вы верите?» Этот вопрос не давал мне тогда покоя и вызывал у меня сильное беспокойство. И учитель ответил мне: «Во все».

— А что если он ринется на поиски ее матери?

Библиотекарь улыбнулся.

— Мне понадобилось много времени, чтобы понять, что он хотел этим сказать. Но все же я понял. В один прекрасный день я поймал себя на том, что смотрю на вещи точно так, как он. Легенда о Гильгамеше. Я в нее верю. Великий потоп? Верю. Любовные похождения Юпитера? Тоже верю. Нет такого культа, нет такого мифа, в который я не верил бы всей душой. Я преклоняюсь перед всеми сказаниями. Для меня теперь важно не то, во что я верю, а — во что я не верю. И вот тут-то я захожу в тупик, как всякий неверующий. Первый из полученных мною уроков таков: нужно верить во все. Все правда, все реально, все оказывает влияние на наш дух. Никакое из верований не уничтожает и не опровергает другое. Они накапливаются, объединяются, растворяются одно в другом, как цветок в вине.

— Увы! — вскричал Астольфо. — В моем пылком изложении мать была удушена ревнивым возлюбленным и брошена в море, которое приняло ее бездыханное тело.

Он показал пальцем на разбросанные по столу книги.

— А этот возлюбленный? Вдруг сьер Рутилиус пустит сыщиков по его следу?

— Иудейское Бытие? Мусульманский Коран? Греческая «Теогония»? Я с одинаковой силой верю во все. И, говоря это, я не пытаюсь умалить их значение до глупого утверждения, что все сводится к одному. Нет. Я имею в виду, что все разнообразно, непостоянно, переменчиво и, вместе: с тем, все истинно.

Анкс слушала его речь, наморщив лоб и раздувая, словно от обиды, ноздри.

— Невозможно! Ревнивец раскаялся и удалился на Туманные острова, где ведет одинокое жалкое существование, оплакивая пороки своей прежней жизни.

Воцарилось молчание.

— Ты ничего не Хочешь сказать? — спросил библиотекарь.

— Милая сказочка. Но я все же чего-то не понимаю. Каким образом Петриниусу удалось сделать три рисунка? Он не видел девушек и не мог знать, насколько разительно изменилась тень.

Оставаясь по-прежнему при своем мнении, она пожала плечами.

— Я знал, что для своей коллекции он непременно сделает копию рисунка, проданного Рутилиусу. Я попросил его сделать еще один, изменив контуры таким образом, словно тень начинает разрушаться.

— Я не понимаю, — сказала она. — Уж не слишком ли легкое объяснение? Вся трудность в том, чтобы отделить истинное от ложного, определить, что есть иллюзия и что реальность, а не принимать все без разбору!

Флодоар снова улыбнулся.

— Но девушки? Откуда он мог их видеть. Неужели он сумел незамеченным пробраться в дом Максинио?

— Ты говоришь так потому, что еще не осознала последствий того, что я только что тебе изложил. Слишком легко? Это инстинктивная реакция. Всегда нужно остерегаться мысли, которая напрашивается сама собой. Она редко бывает правильной. Я тебе говорил, что абсолютно не доверяю монахам, которые мне помогают. Даже самые умные, самые одаренные из них не могут стать моими последователями. У них испорченный ум, как раз такой, какой ты сейчас проявляешь, и он превращает их в пустых мечтателей. В их понимании это означает отречься от Бога.

— Забыть то, что мы знаем? Но забыть что? И как?

— Петриниус не видел девушек.

— То, что я открыл тебе, всего лишь малая часть загадки. Наберись терпения. Знай только, что ты должна бросить вызов твоему рассудку. Человек — существо ограниченное, как собственным телом, так и своим сознанием; существует бесконечное множество тем, бесконечное множество тайн, которые он не в состоянии не только осмыслить, но даже представить их, так как это противоречит его пониманию мира. При этом не имеет никакого значения, правдива ли, ложна ли, хороша или плоха та или иная история. Классические понятия, которыми руководствуется наш ум, внезапно отходят на второй план. Главное не в том, что человек способен открыть тайну, а в том, что он не должен ее знать.

— Но каким же образом он нарисовал их портреты?

— Человек ограничен?

— Ты даже не представляешь, насколько. И вот этому я буду методично учить тебя прежде всего. Если ты хочешь извлечь пользу из моих уроков и в конечном итоге быть мне полезной при совершении этого паломничества, пора приступать…

— Он ничего не рисовал.

Флодоар быстро написал записку.

Астольфо глотнул сидра, поставил кружку и вытер рукой рот.

— А сейчас найди Эриха и передай ему этот приказ. Он должен снабдить тебя всем, что может понадобиться в этом путешествии. Твое место будет здесь, в моей повозке. Так надежнее. У тебя будет статус служки-секретаря.

Он пробежал глазами записку, лежащую у него на письменном стопе.

— Поверь, в этой стране есть другие таланты, помимо этого тщеславного и наглого художника. Я сам частенько делал наброски, иногда в манере Манони или даже в стиле самого Петриниуса.

— Лагерь ученых теперь расположен в лесу под названием Паучий, это в полулье на восток отсюда. Ступай.

Анкс повернулась к выходу.

— Так это ваша работа? Но вы не видели серебряную танцовщицу! В тот раз вы сидели в репетиционном зале, отвлекая внимание Максинио от моих скитаний по дому.

— Подожди, — остановил ее библиотекарь. — Как мне тебя теперь называть?

Девочка пожала плечами.

— Я внимательно выслушал твое описание. И кроме того, у меня был рисунок тени. Послушай, Фолко, если человек может отбрасывать тень, почему бы тени не отбрасывать человека?

— Называйте меня, как и прежде, — Анкс.

Флодоара умилило ее самомнение. Но такова уж была эта девочка.

— Тень может отбрасывать?…

— Хорошо.

Она вышла из повозки, перебирая в уме тысячи вопросов.

— В этом случае тень может отбрасывать изображение девушки. Подумай о своих похотливых и непристойных фантазиях. Разве они не приводят кое к каким чисто физическим реакциям организма? Только, ради всего святого, не нужно ничего рассказывать. Я скромный человек, которого легко смутить.

— Верить во все?!

Вы когда-нибудь задавались вопросом, как смеется немой? В случае с Мютано смех принимает форму омерзительно широкой ухмылки, оглушительного грохота по столу, хлопанья по бедрам и потоков слез, струящихся из уголков глаз.

* * *

Она зашагала к Паучьему лесу, куда ее отправил хозяин.


Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА
© Fred Chappell. Dance of Shadows. 2006. Публикуется с разрешения журнала «The Magazine of Fantasy amp; Science Fiction».


Хьюго де Пайен отдал распоряжение о двух- или трехдневной остановке в Пансе, чтобы было проще разделить караван и отправить обоз Флодоара. Анкс задумывалась над названием, которое употребил библиотекарь: лагерь ученых. Ученых?

Раджнар Ваджра

Она шла по пустынной лесной просеке, направляясь на восток. Внезапно появился вооруженный патрульный Милиции.

ИЗУМРУДНЫЕ РЕКИ, ЖЕМЧУЖНЫЕ НЕБЕСА

— Паломники не имеют права покидать свои обозы! — прокричал он.

Девочка не испугалась. Она посмотрела вокруг и заметила впереди еще два силуэта. Дорога тщательно охранялась.

— Я иду с поручением к монаху Эриху, — сказала она. — Меня отправил мэтр Флодоар.

Не сомневаясь в том, что ей не поверят, она показала записку. Патрульный на какой-то миг растерялся — он не умел читать. Он знаком подозвал к себе другого солдата. Тот подошел и прочитал записку.

— Все в порядке, — сказал он. — Пропусти мальчика.

— Благодарю.

Анкс продолжила путь, удивляясь, что «ученых» охраняют, как драгоценное сокровище. Она также подумала о том, что больше ни разу за все время паломничества не видела повозок с книгами, обнаруженных ею в Труа. Должно быть, их переправляют так, чтобы они не попадались на глаза любопытным. Анкс оказалась права: на лесной опушке она увидела десятки телег, составленных в правильные римские каре. Место было очень уединенное и со всех сторон охранялось солдатами.

«Вот они где, книги!» — мелькнуло у нее в голове.

Как только она подошла к лагерю, к ней направились два солдата. Она предъявила записку библиотекаря и прошла к первому каре из телег. Оно было самым большим, там находилось около десяти повозок. Снаружи ничего нельзя было заметить, а внутри каре она увидела столы и множество людей в синих одеждах. Суматоха здесь царила невообразимая. Все эти люди никогда не шли вместе с паломниками в караване. Низкорослые и высокие, молодые и старые, с выбритыми на старинный манер макушками, как Флодоар, или длинноволосые, как отшельники. Столы накрывали к обеду, ни о какой умеренности в еде речи не было. Но больше всего Анкс поразило то, что все вокруг говорили на латыни и греческом!

Посреди этой суматохи, в которой отсутствовали всякие проявления христианской набожности, выделялась внушительная фигура беспрерывно ворчавшего капитана Тюдебода. В руках он держал большой кусок курицы. Анкс машинально отвернулась. Узнают ли ее? Она отошла к повозкам и тут вдруг увидела ящик с проделанными в нем дырками, в котором ее держали перед тем, как привести к Флодоару! От ужасных воспоминаний ее отвлек другой знакомый силуэт: это был Эрих, молодой монах, блондин с холодными голубыми глазами, застававший ее два раза «на месте преступления». У нее перехватило дыхание. Эта встреча была решающей: если, как и Флодоар, он ее не узнает, она могла больше не беспокоиться по поводу своего внешнего вида.

Юноша сидел за столом, склонив голову над текстом, с пером в руке, и вносил какие-то сведения в длинный свиток. Анкс заметила, что большинство мужчин в лагере периодически бросали в его сторону встревоженные взгляды. Лихорадочная деятельность внутри каре, которая бросалась в глаза, была, скорее всего, вызвана страхом, тревогой, и причиной тому, как показалось Анкс, была работа, выполняемая Эрихом. Анкс вздохнула и наконец решилась подойти к нему.

Анкс приблизилась к нему, держа в руках письмо Фло-доара. Он поднял на нее взгляд.

— Я пришел, чтобы записаться в караван,_;— сказала она. — Мне велели представиться вам.

Он снова опустил голову, никак не реагируя на ее слова, и только сказал стоявшему возле него солдату:

— Избавьте меня от этого сопляка.

Пораженная, она увидела, что к ней направляется солдат.

— Подождите! — запротестовала она. — Меня направил мэтр Флодоар.

Она положила записку на стоп. Эрих нехотя прочитал послание, не прикасаясь к нему. Он снова поднял на нее глаза, было видно, что он разозлился, но в то же время был заинтригован. Эрих внимательно рассматривал «мальчика».

— Служка? — буркнул он. — Еще один секретарь? Что это ему взбрело в голову? И так уже не хватает для всех места и средств! Еще один лишний рот!

«Пусть гневается, но, по крайней мере, он меня не узнает», — подумала Анкс.

— Я не могу вас оставить, — сказал он, качая головой. — Сожалею, но я объяснюсь с мэтром. Возвращайтесь в свой обоз. В Святую землю вы прибудете вместе со всеми остальными. А сейчас оставьте меня.