Хилл Вэлли будущего сделали ярким, красочным и слегка пародийным. Земекис: «Единственное будущее, которое зрители принимали тогда, это было «темное будущее» в стиле Оруэлла. Но предсказывая будущее, ты наверняка ошибаешься. Даже Стэнли Кубрик ошибся в своих предсказаниях. Поэтому мы постарались все обратить в шутку».
Мешали и стереотипы, заданные фильмом «Bladerunner». Уходя от них, Боб и Боб выдумали «позитивный» 2015-й. И хотя Грифф Таннен «малость сдурел от плохо прижившихся имплантов», дух киберпанка в картине отсутствует напрочь. Проблемы возникают по вине отдельных людей, а не высоких технологий и зловещих корпораций. Между прочим, явное «японское засилье» в Хилл Вэлли будущего — не кивок в сторону «Bladerunner», а личный взгляд Гейла на тенденции того времени.
Хилл Вэлли XIX века из третьего фильма — не готовая декорация «ковбойского города», коих в Штатах пруд пруди, а еще одна оригинальная постройка. Главная прелесть этого городка — в вывесках и табличках: видно, с чего стартовали семейные предприятия и какая тут, куда ни глянь, преемственность поколений. Когда бы Таннен ни оказывался по уши в навозе, это непременно будет навоз Джонса, в честь продакшн-менеджера Денниса Джонса, делавшего «грязную работу».
А все-таки им пришлось снять если не «темное будущее», то темное настоящее. Иначе и не назовешь Хилл Вэлли альтернативного 1985-го.
О том, что эта линия возникнет, не подозревали ни Боб, ни Боб. Но пока юный Марти бился за то, чтобы сохранить будущее неизменным, все его усилия одним махом перечеркнул папаша Джордж Макфлай.
Сценарий
Отснявшись у Земекиса, Фокс уехал вслед за своими бесконечными «Семейными узами» в Англию. Так и хочется сказать — «не приходя в сознание». Когда ему сообщили, что «Назад в будущее» побеждает по кассовым сборам в Штатах и вот-вот займет первое место в мире, Майкл отреагировал вяло: ну да, здорово. «Я просто не понял, о чем речь».
Боб и Боб впервые обрадовались пиратам — на нелегальных копиях ленту «Назад в будущее» смотрели даже в СССР.
Как известно, фильм понравился Рональду Рейгану — 40-го президента даже планировали на роль мэра Хилл Вэлли в третьей картине (жаль, не сложилось). Реже вспоминают, что Рейган цитировал «Назад в будущее» в одной из своих речей — ударную фразу «Там, куда мы отправляемся, нам дороги не нужны». Для политика, обозвавшего СССР по Толкину, это показатель. Его спичрайтеры выбирали лишь те цитаты, которые западный мир опознавал с полуслова.
Можете представить, как фильм прогремел и как все хотели сиквела.
Финального титра «Продолжение следует» в ранней версии первой картины нет. Его приделали позже, и он сбивает зрителя с толку, наводя на мысль о едином сценарии. А ведь сцену с возвращением Дока на летающем «Де-Лориане» сняли, извините за выражение, от балды. Земекис описывает ее так: «Летающий автомобиль в конце первой серии был просто шуткой. Но эта шутка нам впоследствии очень пригодилась. Все решили, что мы задумали нечто грандиозное, вроде «Звездных войн», а я только старался вернуть вложенные в фильм деньги!»
«Задумай мы с самого начала сиквел, ни за что не посадили бы в машину подружку Марти. Она создала нам столько проблем», — говорят слово в слово Боб и Боб. Неспроста они ее усыпили.
Земекис побаивался делать продолжение, но выхода не оставалось. «Когда удается снять настолько успешный фильм, он превращается в объект капиталовложений. И тебя ставят перед фактом, что сиквел будет так или иначе — с тобой или без тебя».
Пришлось соглашаться. Пока Спилберг, Земекис и Сильвестри завершали работу над «Кроликом Роджером» (там же снимался Ллойд), Гейл начал обзванивать актеров и соображать, «что же было дальше». Его занимала идея вслед за 1950-ми показать Америку 1960-х, совсем другую. Из Джорджа Макфлая он подумывал сделать университетского преподавателя, а Лоррейн определить в хиппи. Обозначилась дата — 1967 год.
Главным было, конечно, согласие актеров. «Подписались» на фильм мгновенно все («Если Боб и Боб согласны, мы тоже согласны»), кроме Криспина Гловера.
Гейл: «Гловер захотел много такого, что несколько не подобает актеру на данном этапе карьеры… Что ж, власть сценариста велика, он может вычеркнуть кого угодно».
Даже по прошествии многих лет Гейл заметно грустнеет, произнося эти слова. Заносчивый актер нанес Бобу и Бобу удар, и удар очень сильный.
Из картины выпал Джордж Макфлай.
Вариант замены актера, похоже, не обсуждался. Хотя место Клаудии Уэллс (Дженнифер) непринужденно заняла Элизабет Шу, и получилось даже забавно. Но Гловер слишком «наследил» в первой части. Его лицо стало лицом Джорджа Макфлая — и точка.
Размоловка с актером поставила «Назад в будущее-2» с ног на голову. Или наоборот?…
Гейл: «Сама мысль об альтернативном 1985-м пришла к нам, когда мы узнали, что у нас нет Криспина Гловера. Чтобы вычеркнуть его, нам пришлось выдумать этот странный мир, в котором от Джорджа Макфлая осталось только надгробие. Его [Гловера] отказ подстегнул нашу фантазию».
Гейл «вычеркнул из жизни» старшего Макфлая и продолжил работу над темой 1967 года, куда отправляется Марти и где Бифф получает спортивный альманах. Про 1955-й пока еще речи нет. Просто не приходило в голову.
Земекис: «И тут нас осенило, что мы в уникальной ситуации — можем вернуться в пространство первого фильма и показать все события с другой точки зрения».
Блестящая идея потянула за собой «другую точку зрения» во всех смыслах, включая съемку старых эпизодов с новых точек. И опять большая нагрузка легла на актеров. Рекордсмен фильма — Том Уилсон: четыре роли. Включая две в одном кадре.
Вроде бы старый трюк, но Земекис хотел снимать его движущейся камерой. Для доцифровой эпохи это было на грани возможного. ILM создала роботизированную камеру Vista Glide, и Земекис выжал из оптических технологий максимум.
Фоксу снова пришлось попотеть. Раньше ему, в отличие от коллег, не приходилось по четыре часа сидеть в кресле гримера. Теперь поблажку сделали Ллойду — придумали сцену с омоложением, и он больше не гримировался под пожилого. Зато на Фокса свалилось аж три роли, да еще в одном кадре.
«Семейный ужин» снимали два дня подряд. Фокс играл постаревшего Марти и его детей — сына и дочь. Чтобы случайно не сдвинуть с места реквизит, нашли простое решение: посуду к столу приклеили! В перерыве случилось небольшое землетрясение, но, к счастью, стол устоял и клей выдержал.
Боб и Боб замахнулись сразу на два сиквела, поэтому работа пошла «внахлест»: Гейл в Северной Калифорнии уже вплотную занялся вестерном, а Земекис, на котором висели монтаж и озвучание второго фильма, ежедневно мотался туда-сюда самолетом. Почти как Фокс четыре года назад, но если актер справился, то режиссер остался собой недоволен. По его словам, «Назад в будущее-2» мог бы выйти лучше, просто сил не хватило.
Пока снимали сиквелы, у Фокса родился сын и умер отец. Жизнь шла своим чередом — а кино?… Два фильма сняты под знаком Марти Макфлая, к третьему надо было что-то менять, и Гейл придумал, что же это будет. Иногда за ярким антуражем это теряется. Но когда пересматриваешь «Назад в будущее-3», видишь, насколько все там иначе.
Вестерн!
После первого фильма участников спросили: куда бы вы отправились, будь «ДеЛориан» настоящей машиной времени? Практичный Спилберг нацелился в будущее — посмотреть, хорошо ли зрители приняли картину. А Фокс, не задумываясь, сказал: эпоха вестернов, Дикий Запад. Боб-и-Боб запомнили это.
И опять им повезло.
«Тогда снимали мало вестернов, — вспоминает Гейл, — поэтому у нас отбоя не было от лучших каскадеров Голливуда, мечтавших попасть в картину. Эти парни готовы убить за возможность проскакать на лошади или пробежаться по крыше поезда! Все они были великолепными наездниками и с удовольствием учили актеров держаться в седле.
Великолепные наездники иногда падали из седла, что индейцами, что бандитами, это видно в неудачных дублях. Ну, и актерам снова досталось.
«Я вовсе не мачо, даже наоборот!» — это Том Уилсон с легим ужасом вспоминает, как сел на коня. Тем не менее он упорно тренировался, и проезд с раскруткой лассо выглядит в его исполнении убедительно.
Для Мэри Стинберджен (Клара Клэйтон), которая «весь фильм чувствовала себя Индианой Джонсом в юбке», самой трудной оказалась не сцена на паровозе, а танец с Доком. Репетируя, она порвала связки на ноге. «Но когда скомандовали «Мотор!», я забыла обо всем и плясала, как никогда в жизни. И только после команды «Снято!» ощутила сильную режущую боль».
Это был первый фильм, где Кристоферу Ллойду довелось целоваться в кадре. «Трудно, наверное, подумать, что Док Браун может быть романтическим героем, — говорит Мэри, — но все девушки из съемочной группы вздыхали по Крису. Он такой обаяшка!»
Обаяшка Крис наконец-то вышел на первый план. Раньше его задачей было «проговаривать» в кадре то, что нельзя показать: объяснять зрителю подоплеку действия. Фокс восхищался тем, как Ллойд из такой «скучной» роли сделал шедевр. Теперь Ллойду досталась нескучная роль — Док Браун выдвинулся в центр интриги. Все в третьем фильме происходит из-за него и ради него. Именно этого добивался Гейл. Такой сюжетный поворот освежил сериал и показал, как вырос Марти, на долю которого выпадают уже не просто серьезные, а тяжелейшие решения.
Но эти решения не могли ужесточать атмосферу фильма. Изначально Бьюфорда Таннена должны были арестовать за убийство маршала
[21] Стрикленда. Эпизод с выстрелом в спину отсняли, получилась мрачная сцена. Последние слова маршала: «Запомни, сынок, главное в жизни — дисциплина», — как-то не веселят. И бандит Таннен превращается из комедийного злодея в реального. Стало ясно: за такую гнусность он не отделается падением в навоз. Ради адекватного возмездия Марти пришлось бы застрелить Таннена. А это уже было чересчур. Сцену убийства вырезали, эпизод ареста пересняли.
И хорошо вышло. Три фильма подряд многие получали по шее, некоторые по морде, тем не менее никто в кадре не погиб, а зло рано или поздно оказывалось в дерьме. Вот и в жизни бы так.
Умирала в кадре только техника. Правда, ронять со скалы антикварный паровоз никто бы не позволил, и ILM сделала модель сорока сантиметров в высоту. «Даже обидно: мы два месяца ее строили, а сейчас она за две секунды — вдребезги…»
Зато красавец «ДеЛориан» погиб на самом деле. Пришлось схитрить, ведь когда тепловоз реально таранит автомобиль, он сминает его и отбрасывает с путей. Чтобы машина времени рассыпалась на запчасти, ее в нескольких местах подпилили и начинили взрывчаткой.
Бабах! Жалко машинку, она такая славная… Но боль прошла, а кино осталось.
Остался добрый и человечный фильм в трех равнозначных частях, где сиквел и триквел, как минимум, не слабее начала. И главный герой не статичен, а растет от простых мечтаний прославиться и разбогатеть («Но я богатый, Док?») до понимания, что бывают вещи куда важнее.
Хорошо, что такой фильм есть.
И здорово, что они передумали делать машину времени из старого холодильника, правда?
ВЕХИ
ЗВЕЗДНЫЙ СЕЯТЕЛЬ
Вл. ГАКОВ
То, что полувековой юбилей запуска первого спутника (4 октября) с разницей меньше месяца совпадает с полуторавековым юбилеем Циолковского (13 сентября), конечно, не случайность. Спутник «гнали» к юбилейной дате, потому что такой подарок к собственному столетию основоположник космонавтики заслужил как никто другой. Но ведь и в отечественной фантастике Циолковский тоже один из столпов и предтеч. Хотя, чем больше времени проходит, тем очевиднее, что многие хорошо понимали еще в наполненные космической романтикой шестидесятые. Не писал Константин Эдуардович научную фантастику — в смысле художественную литературу. И сам отдавал себе отчет, что сочиняет что-то совсем иное…
Из всех его НФ-повестей (будем пока именовать их таковыми) «Грезы о Земле и небе» — как раз не самая яркая. Но уж больно удачное название, если иметь в виду жизнь и творчество этого мечтателя и чудака! Название вполне подходит и для средних размеров тома, в который войдут все произведения Циолковского, уже век с лишним обозначаемые как «научно-фантастические повести». Их очень трудно оторвать одну от другой, ибо все они в совокупности составляют единую книгу грез о Земле и небе.
Перечислю в хронологическом порядке ее оглавление: «На Луне» (1893), «Изменение относительной тяжести на Земле» (1894), собственно «Грезы о Земле и небе» (написана в 1895-м и в тот же год издана А. Н. Гончаровым; в советское время переиздана под названием «Тяжесть исчезла»). И наконец, повесть «Вне Земли», точную дату выхода которой установить трудно — начал ее писать автор в 1895 году, а по частям издавал в 1903, 1916 и 1920-м.
Относительно недавно мне пришлось заново перечитать их. И в который раз я задался проклятым вопросом: как оценивать эти сочинения? Кто их станет читать сегодня и что в них вычитает? Касательно ответа на второй вопрос, то здесь все, кажется, ясно: только критики, историки литературы и космонавтики и иже с ними. А вот по поводу первого вопроса…
Ясное дело, последние полвека не прекращался поток дифирамбов в адрес Циолковского со стороны ученых и космонавтов: «Как прозорливо он все угадал!» Но ведь это чтение профессионалов, специалистов. Все равно что оценивать «Войну и мир» с точки зрения знатока фортификации и военной стратегии. Это, кстати, в свое время проделали, и результаты по-своему интересны, но очевидно, что подобным анализом роман Толстого ограничен быть не может. Увы, даже с точки зрения популяризации космонавтики сочинения Циолковского сегодня выглядят откровенно устаревшими.
Хорошо понимаю, что в наш век осмеяния всего и вся пафос представляется моветоном и даже чем-то неприличным. Но пусть это останется проблемой века — о таких фигурах, как Циолковский, невозможно говорить, сохраняя объективность. Другое дело, что не следует произносить его имя с экстатическим придыханием. В общем, великий и странный человек — ив своих прозрениях, и в своих заблуждениях.
Стоит еще раз мысленно представить себе время и место создания его «фантастики», как охватывает суеверный трепет: не может быть… Ну не мог он написать всего этого в богом забытой Калуге, в годы, когда и публично высказанной идеи аэроплана было достаточно, чтобы заслужить малоприятную репутацию городского сумасшедшего!
Он смог. Вопреки обстоятельствам, наплевав на кем-то там выведенную логику развития науки, заметно обгоняя время, которое явно не поспевало за ним. И то, что все описанное для нас, его потомков, лишь повседневная, несколько прискучившая реальность, лишь доказывает, как он точно все предвидел.
В научной фантастике порой достигается парадоксальный результат: то, что книга безнадежно устаревает, становится «нечитаемой», есть самый верный залог бессмертия ее автора. И, по-моему, прилагательное «гениальная» в соотнесении с НФ Циолковского не выглядит преувеличением.
Чтобы развеять последние сомнения, бросьте мысленный взгляд в эпоху, когда книга была написана.
Биография автора изучена досконально, хотя время откровений еще не прошло (причина, на мой взгляд, в навязчивом стремлении иных «богомазов» написать портрет святого, а не человека, о чем еще будет сказано). В этом жизнеописании так тесно увязаны приземленный нищенский быт и дерзкая звездная мечта, что трудно взять в толк, где же, где он подсмотрел эти звезды?! В провинциальной российской глуши? В городе Боровске, где в то время не было ни библиотеки, ни научных журналов, ни лабораторий и даже газеты приходили с недельным опозданием? Здесь учителю городского двухклассного училища оставалось преподавать школьникам самые азы физики и геометрии — а о большем в этой глухомани никто и не пекся…
Впрочем, звезды можно отыскать и под ногами. «Однажды, — вспоминал Циолковский, — я поздно возвращался от знакомого. Это было накануне солнечного затмения в 1887 году. На улице, по которой я шел, стоял колодец. Около него что-то блестело. Подхожу и вижу, в первый раз, ярко светящиеся большие гнилушки! Набрал их полный подол и пошел домой. Раздробил гнилушки на кусочки и разбросал их по комнате. В темноте было впечатление звездного неба…»
Пролог
1.
Чокнутый? В глазах «нормальных» обывателей — да. Но где было бы человечество без таких вот чокнутых…
— Просыпайся, мать твою! Просыпайся!
Кристиано Дзена разинул рот и вцепился в матрас, будто у него под ногами разверзлась бездна.
Или — Калуга, куда он был переведен в 1892 году. Это сегодня там сверкает серебряным стальным куполом «футуристический» музей космонавтики. На фотографиях конца позапрошлого века домик Циолковского кажется совсем деревенским — рубленая деревянная изба, одиноко притулившаяся на конце «городской» улицы, обрывающейся в никуда, чахлое деревце, потом необъятные и бездонные русские лужи, воспетые Гоголем, а дальше луга, берег Оки…
Чья-то рука сдавила ему горло. \"Просыпайся! Знаешь же, что спать надо вполглаза. Пока будешь дрыхнуть, тебе как раз и вмажут\"
— Я не виноват. Это будильник... — пробормотал мальчик, разжал отцовскую руку и приподнял голову с подушки.
\"Да ведь ночь еще\", — дошло до него. За окном было темно, и только в желтом конусе фонаря плыли большие, как клочья ваты, снежные хлопья.
Может быть, именно эта отстраненность от суеты цивилизации, многократно усиленная глухотой и, как следует из воспоминаний близких, абсолютно несносным характером, и дала возможность предельно сконцентрироваться на идеях, которые в других условиях Циолковский вряд ли довел бы до конца. «Глухота делает мою биографию малоинтересной, — сообщает он без всякой позы, — ибо лишает меня общения с людьми, наблюдения и заимствования. Моя биография бедна лицами и столкновениями». Это пишет человек, прозябавший в нищете, предмет насмешек горожан, не признанный коллегами, потерявший сына-самоубийцу.
— Снег идет, — сказал он стоящему посреди комнаты отцу.
В полоске света, падавшего из коридора, вырисовался бритый затылок Рино Дзены, нос с горбинкой, усы и бородка, шея и мускулистое плечо. Вместо глаз — черные дыры. Голая грудь. Внизу камуфляжные штаны и заляпанные краской армейские ботинки.
Впрочем, одна отдушина все же была — книги.
\"Как ему только не холодно?\" — подумал Кристиано, протянув руку к лампе.
— Не включай свет. Глазам больно.
Страстно, запойно читать Циолковский начал с детства «и читал все, что можно было достать… Любил мечтать и даже платил младшему брату за то, что он слушал мои бредни. Мы были маленькие, и мне хотелось, чтобы и дома, и люди, и животные — все тоже было маленькое… Мечтал о полном отсутствии силы тяжести». Как видно, и особый вектор чтения обнаружился в Циолковском очень рано.
Кристиано свернулся в клубок под теплыми одеялами. Сердце все еще колотилось.
— Зачем ты меня разбудил?
Лишь тут он заметил, что у отца в руке пистолет. Когда он напивался, то часто его доставал и бродил с ним по дому, целясь то в телевизор, то в мебель, то в лампу.
Но и образ сугубого «технаря», которого ничего не интересует, кроме таблиц и формул, также далек от истины. Еще в Москве, на долгие месяцы «поселившись» в Румянцевской библиотеке, он, по его собственному признанию, читал отнюдь не только специальную литературу: «Известный публицист Писарев заставлял меня дрожать от радости и счастья… Из беллетристических произведений наибольшее впечатление производили на меня романы и рассказы Тургенева, в особенности его «Отцы и дети».
— Как ты можешь спать? — обернулся Рино к сыну.
Отец с трудом ворочал языком, будто у него рот был набит мелом.
Кристиано пожал плечами:
Но потом Москва ушла куда-то в область воспоминаний, а в Калуге книгами разжиться было трудно. Когда знакомишься с научными работами Циолковского, вызывают удивление, а у специалиста — и откровенное раздражение! — особые, выдуманные автором обозначения общепринятых физических величин, отсутствие ссылок и подчеркнутая самобытность. Это, разумеется, не оригинальничанье и не упрямство — просто жесткая необходимость для ученого-самоучки. Который и экзамен на учителя сдавал экстерном, и не ждал помощи в том захолустье, куда забросила судьба.
— Ну... сплю...
— Ну-ну.
* * *
Рино вытащил из кармана штанов банку пива, открыл ее и выпил залпом, потом отер пену рукой, смял банку и бросил на пол.
— Ты что, не слышишь этого урода?
Но это обыкновенные люди во всем покорно ей следуют. Гении свою судьбу делают сами.
Слышно ничего не было. Даже машин, которые днем и ночью проносятся перед домом, так что, если закрыть глаза, кажется, что они въезжают прямо к тебе в комнату.
\"Снег! Снег заглушает все звуки\"
«Учителей у меня совсем не было, а потому мне приходилось больше создавать и творить, чем воспринимать и усваивать. Указаний, помощи ниоткуда не было, непонятного в книгах было много, а разъяснять приходилось все самому. Одним словом, творческий элемент, элемент саморазвития, самобытности преобладал. Я, так сказать, всю жизнь учился мыслить, преодолевать трудности, решать вопросы и задачи. Многие науки создавались мной, за неимением книг и учителей, прямо самостоятельно».
Отец подошел к окну и прислонился лбом к запотевшему стеклу. Теперь свет из коридора освещал его бицепсы и вытатуированную на плече кобру.
— Крепко спишь. На войне тебя первым ухлопают.
Кристиано сосредоточился и услышал вдалеке хриплый лай собаки Кастардина.
Так пришел он к идее ракеты. Впрочем, одну великолепную подсказку все же не следует сбрасывать со счетов. Ту самую, широко растиражированную «ошибку» Жюля Верна, пославшего своих героев на Луну в пушечном ядре. В наше время о ней знал каждый продвинутый школьник старших классов.
Он к нему настолько привык, что уже и не слышал. Как жужжание неоновой лампы в коридоре и капанье неисправного сливного бачка туалета.
— Пес?
По признанию Циолковского, мысль о ракете возникла у него именно после знакомства с романом великого французского фантаста: «Не помню хорошо, как мне пришло в голову сделать вычисления, относящиеся к ракете. Мне кажется, первые семена мысли были заронены известным фантазером Ж. Верном; он пробудил работу моего мозга в известном направлении. Явились желания; за желаниями возникла деятельность ума. Конечно, она ни к чему не повела, если бы не встретила помощи науки».
— Ну, наконец-то... Я уж начал беспокоиться. — Отец снова повернулся к нему. — Ни на минуту не заткнулся. Даже снег ему нипочем.
Кристиано вспомнил, что ему снилось, когда его разбудил отец.
Кажется, добавить нечего. Не проекты и точные расчеты сообщает фантастика науке (а когда и пытается, то чаще всего попадает впросак), но нечто более ценное. Сообщает первичный импульс, подталкивает мысль — словом, будит те самые «желания», за которыми неизбежно потянется «деятельность ума». Тут и Стругацких можно вспомнить к случаю: «Как это прекрасно — человек, который желает странного!»
Внизу, в гостиной, рядом с телевизором в большом светящемся аквариуме сидела зеленая студенистая медуза и говорила на странном языке, сплошные \"ч\", \"ц\" и \"р\". Самое удивительное, что он ее отлично понимал.
История гениального открытия Циолковского многократно описана в деталях, и повторять ее нет нужды. Хотя стоит еще раз напомнить несколько строк из его воспоминаний: «Старый листок с окончательными формулами, относящимися к реактивному прибору, помечен датою 25 августа 1898 года… Никогда я не претендовал на полное решение вопроса. Сначала неизбежно идут: мысль, фантазия, сказка. За ними шествует научный расчет.
\"Сколько же сейчас времени?\" — подумал он, зевая.
И уже в конце концов исполнение венчает мысль».
Светящийся циферблат радиобудильника на полу у кровати показывал три двадцать три.
Отец зажег сигарету и раздраженно буркнул:
А потом опять неизбежно на помощь приходит фантазия — но теперь уже для популяризации только что сделанного открытия. Ибо в классический образ «кабинетного отшельника» могучая натура Циолковского никак не вписывается. Он не просто за научной истиной гнался — но мыслил себя прежде всего подвижником, утопистом, мечтавшим об установлении более справедливого порядка на Земле и в окружающем ее околосолнечном пространстве. То, что человечество не останется вечно на Земле, было для него аксиомой; следовало лишь готовить людей к этой новой грандиозной космической деятельности.
— Достал.
Но как популяризировать научную дисциплину, которую еще предстояло создать? Циолковский привык до всего доходить сам. И он обращается к научной фантастике, понимая ее, конечно, по-своему. Ему казалось, что только она позволит доходчиво и образно довести до широкой аудитории мысли и идеи, имевшие, по его мнению, «всепланетное значение»: «Фантастические рассказы на темы межпланетных рейсов несут новую мысль в массы. Кто этим занимается, тот делает полезное дело: вызывает интерес, побуждает к деятельности мозг, рождает сочувствующих и будущих работников великих намерений».
— Да он давно спятил, этот пес. Кто его только не дубасил...
* * *
Теперь, когда стук сердца в груди поутих, Кристиано почувствовал, как сон давит на веки. Во рту пересохло, остался только вкус чеснока от цыпленка гриль из закусочной. Если выпить воды, это мерзкое ощущение уйдет, но спускаться на кухню неохота: слишком холодно.
Писать о нем как о фантасте и философе сегодня особенно трудно. Исторически в оценке Циолковского-мыслителя наложились, не исключая друг друга, а только усиливая несправедливость, две крайности. С одной стороны, замалчивание его философских работ — часто сложных, противоречивых, а порой и просто диких, вызывающих оторопь у думающего читателя. А с другой — безмерное, какое-то религиозное восхваление абсолютно всего им написанного.
Хорошо бы досмотреть сон про медузу с того места, на котором он остановился. Кристиано протер глаза.
\"Ну а тебе чего не спится?\" Вопрос так и вертелся на языке, но Кристиано удержался. Судя по виду, с каким отец шатался по комнате, он так просто не уйдет.
Читатель фантастики со стажем, вероятно, не забыл, как «наш» исконно-посконный Константин Эдуардович, основоположник «русского космизма», поклонник философа-мистика Николая Федорова и прочая и прочая, идеологически противопоставлялся другим фантазерам. Хотя и соотечественникам, но не «нашим», идеологически чуждым — в том числе чуждым российской имперской мифологии. Между тем достаточно было заглянуть в некоторые из философских трактатов калужского мечтателя, чтобы обнаружить странные, если не сказать пугающие параллели с идеями других космистов. Все эти мысли об иерархии рас, о завоевании космоса «сильными и генетически полноценными» (и, соответственно, о «гуманном» освобождении от слабых и ущербных), об утопии технократов и вселенском «имперском» порядке.
\"Три звезды\".
Точно знаю: не читал Константин Эдуардович сочинений других, таких же неортодоксальных мыслителей, грезивших о «космических корнях» высшей расы, о ее тысячелетнем царстве на Земле и в космосе и об окончательных решениях проблемы рас других — неполноценных… Он до всего, повторяю, доходил сам, без подсказок. Однако осадок остался.
Кристиано измерял степень раздражения отца по пятизвездочной шкале.
\"Нет, между тремя и четырьмя\". Уже в области \"Будь крайне осторожен\". Теперь единственная правильная стратегия — во всем с ним соглашаться и как можно меньше доставать.
Впрочем, осадок оставался и от «гимнов» и «од», посвященных Циолковскому. Написанных теми, кто по незнанию или из чувства естественной перестраховки не касался философских взглядов калужского мыслителя, а упирал на его вклад в становление практической космонавтики. Неприятные аналогии возникали, как только память подсказывала, какие три державы поддержали своих предтеч космонавтики. Циолковского — не просто Россия, а сталинский СССР. Вернера фон Брауна — не просто Германия, а гитлеровский рейх. И даже Роберта Годдарда — не просто Штаты, а послевоенная, в полной мере осознавшая свои имперские амбиции (и возможности) Америка.
Отец развернулся и яростно пнул ногой белый пластмассовый стул, отчего тот отлетел на другой конец комнаты к коробкам, в которых Кристиано держал одежду. Ошибочка вышла. Нет, тут горят все пять звезд. Пора бить тревогу. Теперь остается одно: проглотить язык и слиться с пейзажем.
Хотя понять и первых, и вторых, споривших вокруг Циолковского в советские времена, когда его философские книги оставались недоступными широкому читателю, можно. В годы, когда во всем, что касалось мировоззрения, истово блюлась идеологическая чистота, некоторые воззрения ученого-самоучки «бросали тень» (и какую!) на освященный десятилетиями официозный портрет гениального русского пионера науки, основоположника космонавтики. Но как только стало «можно» — а первые попытки начались еще и до соизволения верхов, с помощью иносказаний и с отчетливым флером фронды — из калужского мыслителя вновь сделали икону. Только уже в сфере философии. И отечественной научной фантастики. Между тем если объективно, без ура-патриотических взвизгов и непатриотичного высокомерия перечитать сегодня его повести, то непредубежденный читатель, надеюсь, согласится по меньшей мере с двумя выводами.
Уже неделю отцу как шлея под хвост попала. За несколько дней до того он взъярился на заклинившую дверь ванной. Сломался замок. Пару минут отец поковырялся с отверткой. Стоял у двери на коленях и ругался — крыл на чем свет стоит скобяную лавку Фратини, которая продала ему замок, китайских умельцев, которые состряпали его из жестянки, политиков, которые разрешают импортировать это дерьмо в Италию. Было такое ощущение, что все они выстроились прямо там, перед ним. Все впустую, проклятая дверь и не думала открываться.
Первый. Как произведения художественной литературы очерки Циолковского не выдерживают критики. Не повести, а именно очерки. Он сам говорил: «Хочу быть Чеховым в науке, в небольших очерках, доступных подготовленному или неподготовленному читателю, дать серьезное логическое познание наиболее достоверного учения о космосе».
Удар кулаком. Сильнее. Еще раз. Дверь дрожала на петлях, но не поддавалась. Рино сходил в комнату, достал пистолет и выстрелил в замок. Без толку. Пистолет произвел оглушительный шум, после которого Кристиано с полчаса ходил с заложенными ушами, но замок не открывался.
Польза от этого была одна: Кристиано убедился, что когда в фильмах с одного выстрела открывают запертые двери — это полный бред.
И второй вывод. В качестве широчайшего веера пионерских идей, источника вдохновения для целых поколений писателей и читателей фантастики, среди которых немало было и таких, кому довелось осуществить многие дерзкие проекты калужского мечтателя, значение его фантазий трудно переоценить.
В конце концов отец стал пинать дверь ногами. Потом высадил ее, рыча и выламывая голыми руками куски досок. Ввалившись в ванную, он дал кулаком по зеркалу, осколки разлетелись во все стороны, а он порезал руку и потом долго сидел на бортике ванны и курил, уставившись на струйку крови.
История этой литературы полна примерами таких же пограничных книг. Очерков, сновидений, грез, смелых идей, для выражения которых зачастую и не было под рукой иных форм, кроме как обозвать собственные бредни научной фантастикой. Это потом, когда «бредни» вдруг оказывались правдой, историки литературы срочно подыскивали соответствующие случаю респектабельные термины.
— А мне какое дело, что он спятил? — немного поразмыслив, снова подал голос Рино. — Задолбал вконец. Мне завтра на работу...
* * *
Он подошел к сыну и сел на край кровати.
На роль предтечи отечественной НФ, на мой взгляд, Циолковский явно не тянет. Зато несомненна его роль в создании близкого по духу жанра — НФ-очерка.
— А знаешь, что меня больше всего достает? Вылезаешь утром мокрый из душа, и приходится вставать босиком на ледяную плитку. Так и шею недолго свернуть.. — Он ухмыльнулся, зарядил пистолет и, держа за ствол, подал его сыну. — Я всякий раз думаю, что нормальный собачий коврик нам не помешает.
Да и некорректно, с формальной стороны, называть его очерки фантастикой — когда всем ходом развития науки в XX столетии догадки Циолковского одна за другой материализовались, превратились в сугубую повседневность.
2.
В три тридцать пять ночи Кристиано Дзена вышел из дома в зеленых резиновых сапогах, пижамных штанах в клеточку и отцовской штормовке. В одной руке — пистолет, в другой — фонарик.
Он писал о сварочных работах в открытом космосе, о переходных камерах-шлюзах, солнечных батареях, оранжереях на орбитальных станциях, об ощущениях, которые испытывает человек, парящий в невесомости — вплоть до подробностей, которые он знать не мог, а просто гениально угадал. В деталях описывал будущие проекты преобразования жизни людей в космосе, переустройства всего околосолнечного пространства в новый, комфортабельный и просторный дом землян. В письме от 12 мая 1905 года в редакцию газеты «Биржевые ведомости» (странное название рядом с именем Циолковского, верно?) он четко формулировал свою цель: «Работая над реактивными приборами, я имел мирные и высокие цели: завоевать Вселенную для блага человечества, завоевать пространство и энергию, испускаемую Солнцем».
Кристиано был тощий парнишка, высокий для своих тринадцати лет, с тонкими кистями и лодыжками, длинным худыми руками и сорок четвертым размером ноги. На голове — копна спутанных русых волос, из-под которых упрямо торчали оттопыренные уши. Между большими голубыми глазами — маленький вздернутый нос. Рот для такого узкого лица крупноват.
В первой повести «На Луне» автор, не мудрствуя лукаво, отправляет героя на нашу небесную соседку во сне — как в добрые старые времена (вспомним хотя бы Кеплера). Почему Циолковский, четырьмя годами раньше написавший работу «Свободное пространство», не воспользовался им же открытым способом передвижения в космосе, остается загадкой.
Валил сильный снег. Ветра не было. Температура упала ниже нуля.
Кристиано натянул на голову черную вязаную шапку, выдохнул облачко пара и направил луч фонарика во двор.
В этой ранней повести вообще много робкого, недоговоренного — начинающий автор пробует материал на ощупь, еще не зная, что он должен разъяснить читателю, а о чем лучше умолчать. Например, героя, проснувшегося в безвоздушном пространстве, тем не менее совсем не тяготит отсутствие скафандра. Циолковский же отделывается великолепной, с точки зрения литературной кухни, репликой: это, мол, загадка, ответа на которую он не знает.
Слой снега покрывал гравий, старую заржавелую качалку, мусорные баки, кучу кирпичей и фургон. Шоссе, проложенное перед самым домом, уходило вдаль нетронутой белой полосой. Ни единого следа от шин, ровная белизна. Вдалеке по-прежнему лаяла собака.
И все-таки для своего времени это была настоящая научная фантастика — дерзкая, увлекательная, быстро нашедшая своего читателя. Неслучайно легендарный издатель Иван Дмитриевич Сытин, до того открывший русскому читателю Эдгара По, Джека Лондона, Жюля Верна, сразу же схватился за произведение дебютанта.
Он прикрыл дверь и получше заправил пижаму в сапоги.
Первый и столь удачный опыт вдохновил учителя из Калуги — в короткий срок были написаны книги (по объему они сходили за брошюрки) «Изменение относительной силы тяжести на Земле», «Грезы о Земле и небе и эффекты всемирного тяготения», девять глав повести «Вне Земли».
\"Ну, давай. Пустяки. Всего делов-то? Стреляешь ему в башку, главное — прямо в башку, а то скулить начнет, и тебе придется палить еще раз, а потом сразу домой. Десять минут — и ты снова в постели. Вперед, боец!\" — Отцовское напутствие, которым тот поднял его с кровати, звучало в ушах.
Он поднял глаза. За стеклом виднелся темный силуэт: отец знаками подгонял его. Кристиано засунул пистолет в трусы. От соприкосновения с холодной сталью у него поджались яйца.
В первой, названной откровенно неудачно (там речь идет о каких угодно планетах, но не о нашей), описан грандиозный Большой тур по Солнечной системе. Автор подробно описывает физические условия на разных планетах и размышляет о населяющих их формах жизни, включая разумных существ. И, кстати, впервые делает великолепные предвидения относительно будущей астроинженерной деятельности сверхцивилизаций. Позже он развил эти идеи в философских работах: «Каждая планета устраняет все несовершенное, достигает высшего могущества и прекрасного общественного устройства. Объединяются также ближайшие группы солнц, млечные пути, эфирные острова…» Знатоку фантастики не составит труда перечислить тех, кто развивал аналогичные идеи в НФ — начиная с ефремовского Великого Кольца.
Он кивнул отцу и двинул неровным шагом к задам дома, чувствуя, как сердце начинает биться все быстрее.
3.
«Грезы о Земле и небе» — еще не художественное произведение, но уже и не документальный очерк. Циолковский ставит классический мысленный эксперимент в духе последующей НФ: что будет, если?… («Тяжесть на Земле исчезла, но пусть воздух останется, и ни моря, ни реки не улетучиваются. Устроить это довольно трудно, предположить же все можно».)
Рино Дзена смотрел из окна, как его сын выходит из дома в снежную ночь.
А самая литературная из его книг — это повесть «Вне Земли». Полностью она впервые опубликована лишь в 1920 году — тиражом в три сотни экземпляров. В книге есть интрига, намечены герои (а не просто «рассказчики») и речь идет не только о природных явлениях или технических достижениях, но и о социальных переменах в будущем, какими они виделись Циолковскому. Конечно, все это очень условно и приблизительно; да и персонажи носят подчеркнуто говорящие фамилии — француз Лаплас, англичанин Ньютон, немец Гельмгольц, итальянец Галилей, американец Франклин. Только русский почему-то назван… Ивановым, хотя ему-то и принадлежит честь открытия способа межпланетного путешествия.
Пиво и граппа закончились. Что само по себе хреново, но если к тому же в ушах у тебя свистит так, что лопаются перепонки, это становится серьезной проблемой.
Шум в ушах возник, когда Рино пальнул в дверь ванной, и, хотя прошла уже неделя, он не утихал.
В повести много темного, неясного. Почти все, писавшие о ней, упирали на научно-технические прогностические идеи, и это справедливо: именно последние подробнее «расписаны», а кроме того, выдержали проверку временем. Однако когда я перечитывал книгу, внимание привлекли другие, ранее казавшиеся несущественными детали. Фон, который сам автор, видимо, вполне представлял себе, но не счел нужным расшифровывать читателю.
\"Чего доброго, лопнула барабанная перепонка. Надо бы врачу показаться\", — сказал он себе, зажигая сигарету.
Что может означать, к примеру, этот странный мини-пролог, названный «Замок в Гималаях»? «Между величайшими отрогами Гималаев стоит красивый замок — жилище людей. Француз, англичанин, немец, итальянец и русский недавно в нем поселились. Разочарование в людях и радостях жизни загнало их в это уединение. Единственною отрадою их была наука. Самые высшие, самые отвлеченные стремления составляли их жизнь и соединяли их в братскую отшельническую семью. Они были баснословно богаты и свободно удовлетворяли все свои научные прихоти…»
Но Рино Дзена поклялся, что в поликлинике он появится только вперед ногами.
Он не даст заманить себя в ловушку.
Тут буквально каждое предложение может послужить отправной точкой для построения сюжета, обрисовки образов!
\"Сначала эти ублюдки пошлют тебя сдавать анализы, потом начнется бодяга — и все, поминай как звали. Не угробят болезни — угробят долги, в которые влезешь, чтобы поправиться\"
Или другой пассаж, требующий какого-то продолжения, развития, но… так и «провисший»: «Все это были люди разочарованные, нравственно потрясенные. Кто потерял трагически жену, кто детей, кто потерпел неудачи в политике и был свидетелем вопиющей неправды и людской тупости. Близость городского шума и людей растравляла бы их раны. Величие же окружающей гористой местности, вечно блестевшие белоснежные горные гиганты, идеально чистый и прозрачный воздух, обилие солнца — напротив, успокаивали их и укрепляли».
Вечер Рино Дзена провел, валяясь в стельку пьяный в кресле перед телевизором. Вместо глаз — две щелки, челюсть отвисла, в руке банка пива. Пытался смотреть идиотскую передачу, несмотря на то что картинка то и дело плыла у него перед глазами.
А короткие главки, рассказывающие о жизни на Земле в 2017 году… Циолковский их почти не развил, оставив только предельно лаконичные конспективные наброски.
Он понял только, что два мужика согласились, бог знает зачем, обменяться на недельку женами.
Они там на телевидении совсем охренели. Чтоб история вышла попикантнее, первая семья были голодранцы с самого юга, а вторая — римляне, у которых денег до жопы.
Можно лишь пожалеть, что для него самого земное будущее не представляло столь же острого интереса, как «небесное». Как знать, не потеряли ли мы еще и самобытного утописта, который мог бы дать пищу для размышлений о наших земных делах, если б не был всецело одержим звездами.
Бедный муж работал кузовщиком. Богатый, из тех мудил, которым все надо разжевывать, был как-то связан с рекламой. Само собой, жена кузовщика была отвратная мымра, а та, вторая, — блондинистая красотка с ногами от шеи. Торчала с утра до вечера в фитнес-клубе, учила всех правильно дышать.
Сам Циолковский, впрочем, хорошо представлял себе время, когда взойдет, начнет плодоносить и эта космическая нива. В 1913 году он написал пророческие слова: «Основной мотив моей жизни: сделать что-либо полезное для людей, не прожить даром жизнь, продвинуть человечество хотя немного вперед. Вот почему я интересовался тем, что не давало мне ни хлеба, ни силы, но я надеюсь, что мои работы, может быть, скоро, а может быть, в отдаленном будущем — дадут обществу горы хлеба и бездну могущества».
В конце концов история увлекла Рино, и он за этим делом прикончил бутылку граппы.
Сколько и чем придется заплатить за «хлеб и могущество», утописты-романтики, как правило, не думают. За них это делают другие — циники и прагматики.
В доме рекламщика мымру из Калабрии все невзлюбили, потому что она не выпускала из рук жидкость для мойки стекол, и стоило тебе присесть на диван, как она начинала причитать, что ты ей все подушки замусолишь. Уже через день ее шпыняли, как чернокожую прислугу, а она и довольна.
РЕЦЕНЗИИ
Рино больше интересовало, как шли дела в Козенце
[1]. Кузовщик носился с фифой, словно это была леди Диана. Рино надеялся, что кузовщик на дурачка все же подкатит к потаскухе и вставит ей по самое не могу. Хоть она и строила из себя всю такую утонченную, было ясно, что у самой просто свербит.
— Иди сюда, сука! Я тебе покажу, как это делают в доме Дзены! — заорал Рино, запустив банкой в телевизор.
Владимир ВАСИЛЬЕВ
Он прекрасно знал, что все это подстроено, что вся эта история такая же настоящая, как сумочки, которые негры толкают у дверей универмагов.
СОКРОВИЩЕ «КАПУДАНИИ»
Потом он ненадолго заснул. Проснулся с ощущением, что во рту у него лежит дохлая жаба. Виски раскалывались от боли.
Он порыскал по дому, ища что-нибудь выпить, чтобы затихла боль.
Москва: АСТ-Хранитель, 2007. — 317 с.
Наконец, в самой глубине кухонного шкафчика, он отыскал запыленную бутыль с грушей в граппе. Бог его знает, сколько она там простояла. Жидкости внутри уже почти не осталось, но сама груша на вид была еще вполне себе сочная. Он разбил бутылку о раковину и, согнувшись над столом, начал обсасывать грушу. Тут его ухо резанул собачий лай. Псина никак не могла успокоиться. Он не сразу сообразил, что это ублюдок с мебельной фабрики Кастардина. Днем он тихо сидел себе в будке, а ночью принимался лаять и не замолкал до самой зари.
(Серия «Звездный лабиринт»).
Возможно, старик Кастардин даже не догадывался об этом. По окончании рабочего дня он садился в свой огромный, как катафалк, \"БМВ\" и ехал в клуб просаживать деньги в покер. В городке говорили, что он настоящий игрок, старой закалки, из тех, кто умеет проигрывать.
8000 экз.
Это означало, что проигрывал он молча, не раскрывая рта.
Сегодня, кажется, редкий фантаст не пытается что-то доказать мейнстриму: ну, хотя бы банальное, что, мол, фантастика тоже литература… Кто-то роман без диалогов напишет, кто-то на 300 страниц лекцию о Боге прочтет. Главное — чтобы как у них, в толстых журналах. Эксперимент! Постмодерн! Графоманы из МТА и те пытаются выдать что-нибудь такое-эдакое с оглядкой на толстожурнальную вечность (sic!), что уж говорить про авторов со стажем. Собственно, просто хорошая фантастика — та, которая не стремится в списки букеровских номинантов — большая редкость.
Таким манером он с достоинством проматывал деньги, которые наваривал на своей картонной мебели, а его проклятый пес разорялся всю ночь напролет.
Лично мне В. Васильев симпатичен какой-то непрошибаемой и непотопляемой любовью к «чистой» фантастике, которую интересно читать хоть в метро, хоть дома; которая вызывает теплую ностальгию по детству, по звездным армадам Гамильтона и экзотике Буссенара.
Скажи ему кто-нибудь об этом, он, со своим старомодным достоинством, ответил бы, что там вокруг одни ангары. И вообще, кому мешает собака, которая просто выполняет свой долг? Рино готов был дать на отсечение руку и обе ноги, что этому игроку старой закалки даже не закралась в голову мысль о том, что в нескольких сотнях метрах от фабрики стоит дом, в котором спит ребенок.
Ребенок, которому утром в школу.
В последнее время, правда, новых крупных вещей у Васильева выходило до обидного мало — все больше переиздания. Новый роман приятно порадовал. И нетривиальной идеей, и увлекательностью, и уверенностью литературного языка.
\"Вот и отлично, — сказал себе Рино Дзена, доставая из ящика пистолет, — завтра у тебя будет шанс продемонстрировать всему миру свою безграничную выдержку, когда найдешь любимого пса с дыркой в черепе\".
Ни космических битв, ни ведьмаков в книге нет. Зато есть новое Средневековье — результат глобальной катастрофы, есть сокровище затонувшего корабля, многочисленные охотники за этим сокровищем, штурманы, заклинающие ветра, и их загадочные кошкоподобные спутники — кассаты, а также морские пираты, живые скелеты, корабль-призрак и, конечно, Большая Тайна. И очень много ностальгии по приключенческим книгам вроде «Капитана Сорвиголовы» и морским сагам.
4.
Кристиано решил пробираться к мебельной фабрике огородами. Хотя шоссе занесено снегом, все же кто-нибудь мог и проехать.
В произведении сошлись любимые васильевские приемы: забойный сюжет, романтика приключений, альтернативная география, смешение НФ и фэнтези. В общем, все то, что и должно быть в настоящей фантастической книге.
За дом свет от фонаря не доходил, и здесь была полная темень. Луч фонарика осветил перекошенную морду \"Рено- 5\", бетономешалку, излохмаченные останки надувного бассейна, пластмассовый стул, сухой скелет яблони и двухметровую ограду.
У романа всего один очень серьезный недостаток. Он слишком быстро заканчивается.
Кристиано выскочил на улицу, не успев помочиться. Можно было справить нужду прямо здесь, но он решил, что лучше не надо, слишком холодно, сперва надо покончить с этой историей.
Евгений Харитонов
Он придвинул стул к ограде, залез на него, зажал в зубах фонарик, вцепился пальцами в сетку и подтянулся. Перебросил ногу на ту сторону, но внизу штанина зацепилась за проволоку. Попробовал отцепиться — не получалось. В конце концов он бросил фонарь на землю и спрыгнул вниз, услышав треск рвущейся ткани и ощутив боль в ноге.
Селия ФРИДМАН
Он лежал на спине в мокрой траве, по лицу стекал тающий снег. Потом он поднялся на ноги и просунул руку в образовавшуюся в пижаме большую дыру. На внутренней стороне бедра была длинная царапина, не такая глубокая, чтобы шла кровь. Пистолет по-прежнему оттягивал трусы.
Кристиано подобрал фонарик и начал пробираться через колючий кустарник вдоль заводских заборов, то и дело увязая в грязи.
ПОЖИРАТЕЛИ ДУШ
Он брел по краю распаханного поля, которое днем тянулось до самого горизонта. Вдалеке виднелись (когда не было тумана, но зимой туман был всегда) серые кроны деревьев, растущих вдоль насыпи у реки.
Москва: АСТ-Хранитель, 2007. — 414 с.
Если не считать собачьего лая и собственного тяжелого дыхания, тишина была полной.
Пер. с англ. Н. И. Виленской.
На том берегу вдали светились слабые огни фабрик и мерцала желтыми точками электростанция.
(Серия «Век Дракона»).
Схваченные холодом пальцы начинали неметь, мороз поднимался по ногам и кусал за икры.
3000 экз.
Вот дурак.
Рассердившись на отца, он впопыхах выскочил из дому и даже носки не надел. Снег падал ему на плечи, куртка начала промокать.
Британская писательница Селия Фридман сначала получила известность как автор научной фантастки. Впрочем, по признанию самой писательницы, ее всегда привлекало в фантастике паранормальное, а не железные игрушки. Так что творческая эволюция Фридман вполне закономерна — от вольно-научной космооперы через синтез фэнтези и НФ к чистой фэнтези. «Пожиратели душ» — первая книга новой фэнтезийной трилогии.
Черные контуры промышленных корпусов сменяли один другой. Кристиано прошел мимо склада сантехники. Унитазы. Кафельная плитка. Умывальники. Лес аккуратных штабелей вокруг здания. Затем магазин тракторов и сельскохозяйственной техники и задний фасад давно разорившейся заколоченной дискотеки.
Еще до написания романа Фридман предупреждала, что это далеко не типичная фэнтезийная сага, а произведение серьезное и мрачное. Грозила читателям даже ночными кошмарами — что, конечно, вызывало дополнительный интерес. Насчет кошмаров не скажу — после определенного количества прочитанной фэнтези и всевозможной мистики их, видимо, ждать не приходится. В остальном автор не лукавила. Здесь мир потустороннего поворачивается темной стороной. Добра в этом мире и не видно. С одной стороны — древнее зло, те самые «пожиратели душ». Но и защищающая пребывающий в опасности мир магия тоже гибельна — герои расплачиваются за каждое применение своих способностей собственными жизненными силами.
\"Все, сейчас описаюсь\".
Кристиано погасил фонарик, переложил пистолет в карман куртки, спустил штаны и вытащил член.
Впрочем, и философичность романа преувеличивать не следует. Да, на первый план выходят внутренние терзания персонажей, их личная судьба оказывается важнее судеб мира. Но психологизм оттеняется огромным количеством стандартных приемов авантюрной фэнтези — от пробудившегося отчего-то Зла до хитросплетений династической грызни за престол. Селия Фридман, впрочем, действительно пытается таким языком говорить о серьезных вещах. На это указывает и упоминание в самом начале реального (будто бы) прототипа главной героини. Впрочем, судить о месседже трилогии по первому роману было бы рискованно. Пока при желании можно вычитать и банальный уже феминизм, и апологию оккультизма, и, напротив, предупреждение о его опасности…
От холода и страха бедняга окоченел. Стал похож на сосиску. Струя мочи расплавила снег, подняв с земли облачко едкого пара.
Сергей Алексеев
Стряхивая последние капли, он обратил внимание, что лай стал громче.
Виктор БЕНЬКОВСКИЙ, Елена ХАЕЦКАЯ
Следующей шла мебельная фабрика братьев Кастардин. Казалось, у пса в животе батарейки, он даже дыхание не переводил. Однако время от времени он переставал лаять и начинал выть, как шакал.
АНАХРОН-2
Кристиано включил фонарик и ускорил шаг. Прошло слишком много времени. Лысый наверняка уже рвет и мечет. Он так и видел, как тот носится по дому, будто лев в клетке.
5.
Москва: Круги, 2007. — 672 с.
Кристиано Дзена ошибался. Его отец в этот момент был в туалете. Застыл перед толчком, одной рукой опершись о стену, и смотрел на свое отражение в черной воде на дне унитаза.
3000 экз.
Лицо у него стало каким-то одутловатым. Куда подевались скулы? Впалые щеки. Похож на китаезу. Ему всего тридцать шесть, а выглядит на все пятьдесят. За последнее время порядком прибавил в весе. У него не хватало смелости встать на весы, но он и так это знал. И живот округлился. Он продолжал выжимать гири и качать пресс на лавке, но этот бугор под грудными мышцами и не думал уходить.
Роман «Анахрон» собрал целый полк поклонников, обменивавшихся время от времени любимыми цитатами и восторженно закатывавшими глаза при упоминании главных героев. Он вышел в 2000 году, а второй книги, написанной еще в 1997-м, пришлось ждать аж 10 лет. Непростая у нее сложилась издательская судьба. Долгожданный выход «Анахрона-2» вызвал ликование тех, кто так полюбил первую книгу.
Он все не мог решить, отлить ему или стравить.
В желудке у Рино скопилась дюжина банок пива, пол-литра граппы и заспиртованная груша.
Лучше получилось? Хуже?
Блевать Рино не любил. Но если опорожнить желудок, наверняка полегчает.
Однозначно хуже, если не сказать оглушительно плохо, написана вводная повесть ко второму роману — «Лантхильда». Это какой-то другой язык повествования: серый, тоскливо-монотонный… Надо ли было включать этот текст в книгу только ради того, чтобы дать краткий пересказ «предыдущей серии»? Определенно — не стоило.
Между тем пес не унимался.
\"Какого черта там делает Кристиано? А вдруг он не станет стрелять?\"
Основное повествование наполнено смесью интеллектуализма и трэша. Мелькают картинки жизни ленинградского андеграунда, группировавшегося вокруг «сайгонского» сообщества хиппи и рок-музыкантов; чудесным образом происходит возрождение всей этой пестрой жизни в конце 1990-х, когда уже сильно взрослые дяди и тёти создают нечто вроде коммуны. И тусовка заменяет собой традиционную семью — не к тому ли идет современная жизнь? Любезная главному герою вандальская дева Лантхильда, вывалившаяся к нам из «темных веков», оказывается на обочине хипповой круговерти. Авторы размышляют, как «сайгонское поколение», всей жизнью своею «заточенное» на неудачу, пережило крушение привычной советской жизни, оказалось в бедственном положении, кое-где кое-как приспособилось, но никогда о сталинских корнях «советского ретро» не жалело. Хотя и притягивала их бездна прошлого…
Одна половина мозгов отвечала \"нет\", у его сына хватит духу уложить собаку. Другая половина не была в этом уверена. Кристиано еще совсем малявка, делает все, потому что боится отца. А когда делаешь что-то со страха, а не со злобы, нажать на курок не хватает духу.
В общем, многомудрая книга — «Анахрон-2». И сделана добротно.
Фонтан желтой кислой жижи без предупреждения плеснул изо рта. Рино успел наклониться к унитазу, но часть блевотины растеклась по полу.
А все же «Анахрон» лучше своего продолжения. Это красивая романтическая сказка о том, как жили да были он и она, а между ними жила любовь. Ничего сложного. Но что может быть важнее этого?
Враз обессилев, он опустился на биде, посреди вони.
Вокруг все завертелось, как в стиральной машине, и тут Рино вспомнилось его детство. Тогда здесь и в помине не было ни мебельной фабрики Кастардинов, ни прочих корпусов. Шоссе в ту пору было узкое, с рядами тополей и зарослями травы по бокам, чуть пошире какой-нибудь проселочной дороги. Вокруг были одни поля.
Дмитрий Володихин
Недалеко от места, где сейчас стоит их дом, располагался трактир \"Радуга\" — сельская харчевня, где подавали поленту
[2] с козленком и речную рыбу. А ровно на месте мебельной фабрики Кастардинов был старинный дом — смахивавшая на казарму скучная коробка с черепичной крышей, большим гаражом и полным гусей и кур гумном. В нем жил Роберто Коломбо со своей семьей.
Роберт БЮТТНЕР
На большое дерево у дороги Роберто прибил вывеску:
СИРОТЫ. УДЕЛ СИРОТЫ
АВТОМАСТЕРСКАЯ
ремонт грузовиков, тракторов, отечественных и иностранных автомобилей
Москва: АСТ, 2007. — 572 с.
На том же дереве висели качели, и Рино приходил сюда играть с дочкой Коломбо.
От их дома, стоявшего у реки, досюда полчаса ходьбы. В то время отмахать полчаса пешком было парой пустяков.
Пер. с англ. А. Азова и В. Дюбова.
\"Как ее звали? Альберта? Антония?\"