Элоиза, уткнувшись носом в бумажный платок, вытирала слезы собственными длинными волосами. Янн взял у нее чистый платок, склонился над кроватью. Приподнял простыню. Увидел подвеску, которую носила Мартина, — черная жемчужина, совершенно круглая, на серебряной цепочке.
Разновидностью описанного метода можно также считать запись человеческой личности в виде активной программы или базы данных на электронные носители. Подобную ситуацию можно встретить опять же у Стругацких в рассказе «Свечи перед пультом» (1961) или в романе Роджера Желязны «Остров мертвых» (1969).
Идея оцифровки сознания достаточно часто поднимается в фантастике. Однако остается серьезная проблема. Мы не можем знать наверняка, кто окажется перед нами на экране компьютера. Исходная личность или копия, наделенная опытом первоначального сознания? Вот почему последняя разновидность «дрейфа» представляется сомнительной во всем, что касается омоложения и тем более бессмертия.
Янну вспомнилась картинка — эта цепочка с жемчужиной, нарисованная над завещанием Мартины.
* * *
До того, как умру, мне хотелось бы…
Настал давно желанный миг,
И тайну страшную природы
Проститься с каждой из моих десяти кошек.
Я светлой мыслию постиг.
Еще раз увидеть, один-единственный раз, единственного человека, которого я любила за всю свою жизнь.
Принципиально отличается от «дрейфа сознания» другое направление омоложения. Назовем его «евгеническим прорывом». Если в первом случае человек вынужден постоянно ускользать от смерти, меняя тела, то здесь налицо открытая и непримиримая борьба с Мрачным Жнецом. Стремление отменить процессы старения и умирания в собственном теле.
Горло заполнила едкая желчь. Он уже знал, какой вопрос задаст себе каждый. Кому могла помешать эта милейшая бельгийская бабулька, любившая кошек, книги и свою равнинную страну?
Как и в предыдущем варианте, для евгенического прорыва фантасты придумали несколько разновидностей.
Что она увидела? Что она сделала?
Удивительно, но в связи с опытами евгеники в фантастике мы снова вспоминаем Говарда Филлипса Лавкрафта и его временного соавтора Огюста Дерлета — их рассказ «Единственный наследник» (1954). И снова пугающая оболочка скрывает научно-фантастическую гипотезу о возможности скрещивания животного и человека с целью продления жизни последнего. В итоге доктор Шарьер достигает желаемого и живет, выдавая себя за собственного наследника.
А эта игла татуировщика?
Одним из самых скрупулезных советских писателей, активно разрабатывавших тему геронтологии в НФ, был Георгий Гуревич. Его статья «Сколько мы будем жить?» дает старт целой серии литературных проектов, посвященных далеким перспективам и методологии научных изысканий на пути к совершенствованию человеческой природы.
Молодая наука о старости только начинала завоевывать жизненное пространство, и автор, ориентированный на инновационные разработки, не мог пройти мимо. Он неоднократно посещал институт геронтологии в Киеве, принимал участие в научных диспутах, пропагандируя направление, связанное с предотвращением старения. В результате таких дискуссий появился роман «Мы из Солнечной системы» (1965) — настоящий гимн иммортализму.
— Там… там еще что-то есть, — робко произнесла Элоиза, показывая на другой край простыни.
В 1988 году Гуревич написал рассказ «Ордер на молодость», в котором наряду с неизменной мажорной темой грядущего бессмертия и светлого будущего человечества, созданного силой науки, появляется отчетливая социально-нравственная составляющая. Главный герой Юш Ольгин испытывает противоречивые чувства, когда получает возможность пройти процедуру омоложения. В окружении блистающего мира будущего он ощущает странное первобытное беспокойство. Ту самую «старость сердца», о которой говорил Кир Булычёв. Ему интереснее читать «книги» чужих жизней, чем строить свою.
Янн вздрогнул.
В связи с евгеническим прорывом нельзя в очередной раз не вспомнить и братьев Стругацких. Ведь описанная ими в цикле о Полдне бактерия жизни — не что иное, как тот самый чапековский эликсир-ингибитор, действующий на микробиологическом уровне. Причем индивидуум, приобщившийся к этой биотехнологии, приобретал не только существенное продление жизни, но и потрясающие способности к регенерации, а также почти абсолютный иммунитет к болезням.
Теперь и он заметил уголок листка, торчавший из-под ткани. При помощи платка жандарм приподнял простыню.
В конечном счете научные разработки биологов в области евгеники породили люденов. Тех самых сверхсуществ, о появлении которых мечтали персонажи Георгия Гуревича.
Сердце у него колотилось.
Современные авторы склонны описывать регулярное комплексное омоложение тканей и органов. При проведении операции используется целый букет прорывных технологий. В цикле романов «Песни Гипериона» Дэна Симмонса один из центральных персонажей, поэт Мартин Силен, неоднократно подвергает себя так называемой поульсенизации — полному омоложению организма. Таким образом он проживает около семисот лет. «На вид Мартину Силену было около шестидесяти, но Консул заметил предательскую синеву на шее и ладонях поэта и заподозрил, что тот уже не раз омолаживался». В состав мероприятий, продлевающих жизнь по рецепту Симмонса, входит глубокая заморозка (так называемая «криогенная фуга»), палеореконструкция зубов и ногтей, а также непременное глобальное очищение организма.
Галька.
Поверх листка — такая же черная галька с тем же рисунком. Эната. Перевернутый — на этот раз он знал точно.
Сходные методы применяются и в романе Брюса Стерлинга «Схизматрица» (1985). Процедура омоложения называется демортализацией и может быть проведена тем или иным курсом в зависимости от физиологических параметров пациента: «Гормонотерапия плюс вымывание свободных радикалов антиоксидантами. Быстро и грязно, зато это вернет вам живость». Главный герой романа Абеляр Линдсей приходит в пункт демортализации: «Эту встречу Линдсей откладывал, сколько мог. Но теперь ему уже недостаточно было одних ингибиторов да диеты. Ему шел шестьдесят девятый год». Острый соус из неустроенности, раздолбайства и высоких технологий, опустившихся в самые низы, придает роману Стерлинга иллюзию правдоподобия. По сравнению со светлыми сказками советских фантастов этот причудливый мир, разделенный на шейперов и механистов, кажется более реальным и взрослым.
Янн осторожно приподнял камешек. Он сразу узнал почерк.
Однако истина о будущем, скорее всего, лежит где-то на полпути от одного полюса к другому.
Он не смог удержаться и не схватить листок.
* * *
Раздался девы жалкий стон,
Не смог удержаться и не прочитать, хотя и догадывался, что Танаэ и Элоиза заглядывают ему через плечо.
Потому что это написала его жена.
Падет без чувств — и дивный сон
Объял несчастную крылами.
Моя бутылка в океане
Часть III
Рассуждая о продлении жизни в НФ-прозе, необходимо вспомнить еще один рецепт, регулярно предлагаемый фантастами. Речь идет об управляемой летаргии. Анабиозные камеры на космических кораблях настолько распространены в фантастике, что приводить примеры — терять время. Цель замораживания астронавта очевидна: сохранить его работоспособность к моменту достижения звездолетом намеченной цели. Ведь полет на досветовых скоростях обещает быть очень долгим.
Молодость организма в этом случае сохраняется за счет временной стагнации всех жизненных процессов. Вас просто «выключают», точно телевизор или утюг из розетки, чтобы активировать через десятки и даже сотни лет.
Рассказ Фарейн Мёрсен
Проблема здесь заключается в том, что объективного времени, покуда вы прохлаждаетесь в банке со льдом, может пройти сколько угодно, но ваша биологическая программа будет выполнена в той же внутренней хронологии, что и раньше. Иными словами, ваше субъективное бытие не продлится ни на день. Впрочем, для жителей погибающей планеты Той из романа «Темпоград» (1980) Георгия Гуревича замедление времени позволяет отсрочить неминуемую гибель, выработать решения для спасательной операции и даже открыть новую форму жизни!
Сегодня существует возможность подвергнуть тело заморозке ради путешествия в будущее. На такой шаг могут пойти либо отчаянные, либо отчаявшиеся люди. Слишком большой риск связан с этой авантюрой. Подобные предприятия скорее напоминают мошенничество в духе последователей Гальвани.
До того, как умру, мне хотелось бы…
Но даже если погруженный в летаргию человек, очнется, то нет никаких гарантий, что он не окажется, например, на дне океана или в эпицентре боевых действий, как это произошло в фильме «Бегство мистера Мак-Кинли», снятом по сценарию классика советской литературы Леонида Леонова. Правда, герою фильма повезло, и его злоключения оказались всего лишь сном. Однако для тех, кто всерьез решил отправиться в будущее через заморозку, — это билет в один конец.
Снова увидеть северное сияние. Кажется, один раз я его видела, мне тогда было три года, мама мне часто об этом рассказывала.
Другой проблеме, связанной с долговременной изоляцией, посвящен рассказ Георгия Мартынова «Гость из бездны» (1962). Герой Советского Союза Дмитрий Волгин, воскрешенный потомками, не может обрести свое место в новом мире. Вырванный из родной эпохи невольный путешественник во времени чувствует себя глубоко несчастным и снова оказывается на грани гибели. Похожие проблемы испытывает и астронавт Эл Брегг из романа «Возвращение со звезд» (1961) Станислава Лема. Пойманный в ловушку времени релятивистским эффектом, он возвращается на Землю через 127 лет после старта и неизбежно становится изгоем в обществе будущего.
Этот пример вплотную подводит нас к вопросу о необходимости бессмертия для каждого отдельно взятого человека. И дело здесь не в дороговизне технологий и не в религиозно-этических табу, которые обыватели прекрасно научились игнорировать. Нет практически никаких сомнений и в том, что продление жизни, скорее всего, осуществимо с технической точки зрения. Сегодняшние достижения науки в смежных областях (обширная работа в области генной инженерии, протезирование и замена органов, микрохирургия и нанотехнологии) позволяют говорить о том, что уже достаточно скоро критическая масса изобретений сформирует условия для существенного прорыва в этой области.
До того, как умру, мне хотелось бы…
Продление жизни — это прекрасно. Но, оставаясь на поле фантастики, зададимся вопросом: насколько изменится наш внутренний мир от встречи с вечностью? Удастся ли выработать привычку к этому состоянию у тех, кто генетически запрограммирован на смерть? Не превратимся ли мы под воздействием прожитых столетий в чудовищных свифтовских струльдбругов?
Перейти из пятнадцатого в семнадцатый, подняться на самый верх Бастиона.
Наверное, далеко не каждый человек будет способен принять эликсир и легко идти по дороге без конца. Возможно, что предрасположенность к бессмертию будут определять при помощи тестов и медицинских изысканий. Счастливчики (хотя уместно ли их так называть?) приобщатся к вечности. Все прочие пойдут тропой предков, уверенные, как и римский трибун из рассказа Хорхе Луиса Борхеса «Бессмертный» (1947), что «смерть (или память о смерти) наполняет людей возвышенными чувствами и делает жизнь ценной».
Стать первой ищейкой Франции, начальницей, руководительницей регионального подразделения судебной полиции
[17], командовать сотнями мужчин, спасать жизни, предотвращать преступления, ловить негодяев, заниматься этим многие годы, потом перемотать все обратно.
РЕЦЕНЗИИ
Елена ХАЕЦКАЯ
ПАДЕНИЕ СОФИИ
До того, как умру, мне хотелось бы…
(русский роман)
Луганск: Шико, 2010. — 456 с.
Никогда не работать в полиции.
(Серия «Антология мифа»).
Родить ребенка.
2000 экз.
Много детей.
Роман Елены Хаецкой вновь погружает читателей в пленительный мир «корнета Ливанова» — историю русского будущего, декорированного стилем отечественной классики времен М.Ю.Лермонтова и картинами усадебного быта. В книге немало портретов всякого рода ярких чудаков, словно шагнувших из XIX столетия в XXII, миновав «свинцовые мерзости» века XX. Они разговаривают, мыслят и совершают поступки примерно так же, как это происходило на страницах «Героя нашего времени».
Проводить время с мужем.
В отличие от предыдущих текстов «ливановского» цикла, здесь основным местом событий является Земля. Разыгрываются два действа: во-первых, детективное расследование о похищенных инопланетянах, наполненное мягкой иронией и какой-то доброй снисходительностью автора к своим героям, к их слабостям (если в нужный момент они способны проявить нравственную силу); во-вторых, история падения девушки-сироты Софьи Думенской, обманутой бесом. А в том, что странное существо, получившее от нее имя Харитин, происходит из бесовской братии, — нет никаких сомнений.
Смеяться, писать, путешествовать, любить.
История Думенской страшна. Живая человеческая душа, замерзшая от невнимания и жестокости ближних, попала в тиски прелести, бьется в них, мучается, но выбраться не может. Все доброе, что есть в этой душе, с ходом времени искажается, темнеет. Ничего более мрачного, безнадежного нет во всем творчестве Хаецкой. Жизнеописание Думенской — большая творческая удача, хотя и пробирает холод от спокойной, обытовленной истории альянса неглупой девушки с нечистой силой…
Прожить еще одну жизнь, на самом деле вот чего мне хотелось бы.
Впрочем, падение героини хотя бы послужило уроком для ее соседа, местного землевладельца, доброго и несколько безответственного человека. Зная, во что превратилась Думенская, он вышибает Харитина из дома, когда тот пытается найти в нем новую жертву. Собственно, это урок на все времена…
Потому что в этой я никогда не откажусь от того, чтобы расследовать, ловить убийц, не давать им убивать.
Дмитрий Володихин
Максим ХОРСУН
До того, как умру, мне хотелось бы…
СОЛДАТЫ ДАЛЕКОЙ ИМПЕРИИ
Не оставить после себя ни одного нераскрытого дела.
Москва: Эксмо, 2010. — 384 с.
(Серия «Абсолютное оружие»).
До того, как умру, мне хотелось бы…
6000 экз.
Чтобы Летиция и Одри были отомщены.
Герой книги — судовой врач на броненосце «Кречет», — подобно свифтовскому Гулливеру, оказывается в странном мире, населенном причудливыми и чудовищными созданиями. Вместе с доктором в небывалый вояж отправляются потенциальные пациенты. Команда бравых балтийцев оказывается на Марсе. Рядом с крепкими ребятами в тельняшках стоят одинокий воин Джон Картер из Марсианского цикла Эдгара Берроуза, дуэт англичан из «Машины пространства» Кристофера Приста и бесстрашные рыцари из «Крестового похода в небеса» Пола Андерсона.
Моя бутылка в океане
Роман является первой частью дилогии об инопланетных приключениях русских моряков, но посвящен вовсе не чуждым созданиям (их здесь в достатке), а людям. Автора в первую очередь занимают реакция героев на экстремальные условия, их унижение и боль. Пожалуй, в этом акцентировании внимания на насилии кроется основной недостаток текста. Ведь для того, чтобы проиллюстрировать мытарства героев, совсем не обязательно создавать столь причудливые условия. Герои Хорсуна должны сделать выбор: сохранить или отринуть человечность. Вот тогда и начинается настоящий экшен с пальбой, ночными вылазками и боевыми подвигами. Любитель боевой НФ облегченно выдыхает. Однако писатель не изменяет своему натуралистичному стилю. Эта история могла бы показаться совершенно безрадостной, если бы не короткие передышки в духе Жюля Верна, которые устраивает персонажам и читателям автор.
Перед нами суровый роман, совершенно лишенный романтического флера. И все же череда событий, изложенных суховатым языком судового врача, увлекает. «Солдаты далекой империи» существенно отличаются как от предыдущих работ Хорсуна, так и от большинства книг серии «Абсолютное оружие».
Глава 8
Найдет ли книга свою аудиторию — покажут время и вторая часть.
— КЛЕМ!
Николай Калиниченко
Я слышу крик, стоя под душем.
Кричат от ужаса в бунгало «Уа-Поу», в бунгало Мартины. Только кричит не Мартина, это голос Маймы. Почему? Почему такой долгий, отчаянный стон?
ЛУЧШЕЕ ЗА ГОД
XXV/I: НАУЧНАЯ ФАНТАСТИКА, КОСМИЧЕСКИЙ БОЕВИК, КИБЕРПАНК
Я выключаю воду и вылезаю из душевой, не вытираясь, оставляя на бамбуковом полу влажные следы.
СПб.: Азбука, 2010. — 496 с.
Ничего общего с веселыми криками, с какими Майма несколько минут назад барабанила в двери.
Пер. с англ.
5000 экз.
— Подъем, Клем! Подъем, Титина!
Хватит, Майма, мысленно одергиваю я, успокойся, я уже встала, и у меня болит голова.
Более четверти века неутомимый Гарднер Дозуа составляет ежегодные антологии «Лучшее за год» в англоязычной фантастике. Поистине титанический труд принес редактору рекордный урожай премий, включая пятнадцать статуэток «Хьюго»!
В новом томе проходных текстов хватает — на взгляд придирчивого российского любителя фантастики. Но перед нами действительно своего рода выставка достижений англоязычной НФ — такой, какой она представляется составителю, и во многом его оценка является «зеркалом» нынешнего состояния англо-американской фантастики, прежде всего в жанровой периодике и сборниках.
Я не выспалась.
Некоторые рассказы читателям «Если» уже известны по публикациям в журнале. «Киоск» Брюса Стерлинга описывает Третий переходный период для экономики человечества, начавшийся с распространения фабрикаторов в одной из восточно-европейских стран. Тэд Чан стилизует рассказ «Торговец и врата алхимика» под сказки Шахерезады и размышляет о взаимодействии прошлого и будущего. Блистательный «Рассказ небесного матроса» подтверждает высокую литературную репутацию Майкла Суэнвика.
Совсем не спала.
Новая встреча с уткотрепом ждет читателя в фантастико-приключенческой новелле «Находка в песках» Нила Эшера, продолжающего живописать вселенную прадоров. «Ореол» Грега Игана, который начинается с масштабной и впечатляющей картины межзвездного путешествия, описывает столкновение цивилизаций. «Выключить свет» Кена Маклеода предлагает посткиберпанковскую историю о «выгорании» человеческих анклавов под воздействием вирусных подпрограмм. А в рассказе «Кольцо Верданди» Йен Макдональд, отвлекаясь от уже традиционных для его творчества реалий индийского будущего (им посвящен другой рассказ автора — «Санджев и робоваллах»), погружает читателя в эпическую битву между постчеловеческой Кладой и Другими…
Я всю ночь писа́ла.
Кстати, российские издатели намечены выпустить все антологии Дозуа, начиная с первой.
Прокручиваю в голове события прошедшей ночи, прокручиваю сотни предположений и наконец принимаю решение.
Сергей Максимов
Я должна провести расследование! Одна, самостоятельно, никому не доверяя. Ничего не говоря Янну. Жандармерия проведет свое официальное расследование, а он себе выбрал в помощницы Майму. Ну и отлично, капитан, мне никто не будет мешать наполнять мою бутылку, чтобы бросить ее в океан.
Бен КАУНТЕР
Шлепаю по бунгало голышом, прислушиваясь к звукам снаружи, но не слышу больше никаких криков, никто не завывает «КЛЕМ!». Так что спешить некуда. Если понадобится, Майма, Янн или еще кто ко мне постучится.
ЧАША СКОРБИ
СПб.: Фантастика — Книжный Клуб, 2010. — 384с.
Ерошу перед зеркалом свои прямые жесткие волосы. Выгляжу все так же паршиво! Составляю в голове список вопросов, на которые мне надо найти ответы. Их получается три. И столько же версий, чтобы заполнить страницы моего романа?
Пер. с англ. К.Зайцева.
Прежде всего — найти Пьер-Ива! Был ли весь этот цирк, начавшийся после его вчерашнего исчезновения, всего лишь инсценировкой или на него действительно напали? Убили?
(Серия «Warhammer40 000»).
Затем надо узнать побольше про татуировки. В Атуоне, во всяком случае официально, татуировщик всего один, его заведение по дороге на старое кладбище Тейвитете. Я к нему схожу, и совсем не для того, чтобы он наколол мне на заднице маркизский крест.
6000 экз.
И наконец, узнать все про тики. Я уверена, Танаэ знает больше, чем соглашается рассказать нам про эти самые пять статуй, таинственным образом выросшие вокруг ее пансиона. На Хива-Оа все всех знают, в жизни не поверю, что какой-то островитянин мог их вырезать где-то здесь и установить так, чтобы никто и понятия не имел, кто это сделал. И почему четыре расставлены в лесу, причем два из них — на священном меаэ, и только один у дороги, на виду, такой милый тики с цветами в волосах и в руках?
В книгах по игровой системе «Вархаммер 40 000» сюжетная ситуация, даже при значительной разработанности, чаще всего восходит к простой формуле: «Кто не с нами — тот против нас». На одной стороне — люди, незримо ведомые бессмертным Богом-Императором, на другой — все остальные. Союзы с отдельными расами «ксеносов» если и возможны, то всегда носят временный характер и основаны на взаимном недоверии.
Однако Б.Каунтер еще в предыдущем романе об ордене космических десантников — «Испивающие Души» — пошел своим путем и поставил эксперимент, попытавшись рассказать историю некоей третьей силы. Между Империумом и его врагами оказались зажаты космодесантники, которых обманули демонические силы, заставив выступить против собственного командования. Однако, разоблачив этот обман, лидер десантников Сарпедон не стал подчиняться бездушным и жестким правилам общегалактического государства людей. Он и его сподвижники начали собственную партизанскую борьбу за освобождение человечества от двух тираний: с одной стороны, от власти бюрократической машины Империума, с другой — от лжи и насилия демонических сил и агрессивных побуждений чужих рас.
Я не считала, но вопросов, кажется, больше трех. Моя океанская бутылка — магнум. Надеваю раздельный купальник, шорты цвета хаки и рубашку в стиле сафари навыпуск, чтобы скрыть свое тело под подобием военной формы. Я должна следить за собой, чтобы не впасть в паранойю. А это случится, если я начну прокручивать в голове раз за разом последовательность событий начиная со вчерашнего дня. Эната на камешке, оставленном Пьер-Ивом, инсценировка его исчезновения, шаги на террасе сегодня ночью, моя долгая вахта под звездами, возвращение домой и попытки уснуть.
Новая книга представляет собой вторую часть трилогии, начатую романом «Испивающие Души», который был издан на русском языке в 2008 году. В «Чаше скорби» безнадежная борьба продолжается, и действия Сарпедона и компании, противопоставивших себя чуть ли не целой Галактике, в еще большей степени отдают ненамеренным «донкихотством». Тем не менее автор своим персонажам явно симпатизирует, неизменно вытаскивая их из самых гибельных ситуаций. О том, чем же закончилась история противостояния героев всем и вся в Галактике, отечественные читатели узнают не раньше, чем на русский язык будет переведен завершающий роман трилогии — «Алые слезы».
Открываю дверь своего бунгало. «Уа-Поу» Мартины рядом с моим — так же, как острова архипелага.
Глеб Елисеев
Соседняя дверь открыта.
Брендон САНДЕРСОН
Я узнаю широкую спину Танаэ, круглый зад этой недотроги Элоизы. Мари-Амбр выходит из своего бунгало, присоединяется ко мне. Накрашенная, в мини-юбке, лак на ногах золотой, в точности как ремешки ее сандалий, черная жемчужина болтается под рубашкой от Версаче, расстегнутой и завязанной выше пупа, чтобы было заметно отсутствие лифчика. Что, обязательно все должны любоваться декольте этой Барби-вахине?
АЛЬКАТРАС И ПЕСКИ РАШИДА
Москва — СПб.: Эксмо — Домино, 2010. — 384 с.
Это последняя моя недобрая мысль.
Пер. с англ. М. Семеновой.
Янн наклоняется и недвусмысленным жестом проводит рукой по векам Мартины, закрывая ей глаза.
(Серия «Люди против магов»).
4000 экз.
Мартина умерла?!
Янн дрожащим голосом рассказывает, что они здесь нашли.
Название книги, скорее всего, навеет на читателя аромат арабской ночи. Но это иллюзорные ощущения — в оригинале вышедший в 2007 году роман зовется «Алькатрас против злых библиотекарей» и никакого восточного колорита не предлагает. Почему на пути к русскому читателю заголовок изменился? Быть может, оригинальный показался издателю слишком уж детским? Ну, так перед нами и есть подростковая фэнтези в чистом виде!
Место преступления.
Алькатрас — это вовсе не название печально знаменитой тюрьмы, а имя главного героя. Хотя в начале повествования и возникает подозрение, что страшное заведение в будущем, вполне возможно, распахнет двери перед тринадцатилетним подростком, который стал причиной несчастий для многих приемных семей. Однако (как всегда внезапно) выясняется, что именно этому малолетнему бедствию надлежит защищать Добро от мирового заговора — на сей раз библиотекарского! И миссия эта потомственная. А невообразимая способность к разрушению всего и вся — вовсе не следствие «неусидчивого» характера, но генетически заложенный талант…
— Я позвоню в полицию, — прибавляет Янн, убирая в карман сложенный листок бумаги, — в Папеэте есть отделение судебной полиции, они приедут в течение дня.
В общем, очередная версия затасканного сюжета «Гадкий Утенок Спасает Мир». Ну, или точнее, фэнтезийный вторичный мир, существование которого злые библиотекари, поборники техногенной цивилизации, скрывают от остального человечества.
Идти по стопам Дж. Роулинг, конечно, изрядно рискованное занятие. Но шеренги клонированных Гарри выглядят уже довольно жиденько на фоне заполонивших книжный рынок вампирских орд. А Сандерсон к тому же литератор небесталанный, с оригинальным взглядом на мир, сдобренным мормонским консерватизмом. Так что читатель без труда отыщет в книге немало достоинств. Вот и предоставим ему это удовольствие.
Он говорит и глаз с меня не сводит, как будто в чем-то подозревает.
Правда, существует опасение, что на роман изрядно обидятся библиотечные работники.
В чем?
Сергей Алексеев
В том, что я убила Мартину?
ДРУДНОЕ ДЕЛО
Я понимаю. Собственно, чтобы это понять, не надо быть полицейским; сегодня с утра мы все — подозреваемые. Я всю ночь не спала, но ни звука не слышала, получается, Мартина знала своего убийцу, она его впустила, он застал ее врасплох и убил.
Дэн СИММОНС. ДРУД, ИЛИ ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ. Эксмо
Мой взгляд так и притягивает игла, которую Янн положил на бумажный платок.
В предыдущем романе Дэн Симмонс погрузил читателя в леденящую атмосферу арктического страха и рассказал историю экспедиции Джона Франклина на кораблях «Эребус» и «Террор». Конечно, не Симмонс первым из писательской братии заинтересовался судьбой экспедиции. Спустя десятилетие после исчезновения моряков английские романисты Чарлз Диккенс и Уилки Коллинз поставили «по мотивам реальных событий» пьесу «Замерзшая пучина», двух персонажей которой сыграли сами авторы. Эти события, очевидно, и вдохновили Симмонса поведать наконец-то правдивую историю мистера Диккенса.
Орудие убийства?
Писатель Симмонс вырос из Симмонса-читателя, что, само собой, отразилось на его творчестве. Цикл «Песни Гипериона» густо замешан на творчестве английского поэта-романтика Джона Китса, а дилогия «Илион» и «Олимп» отсылает к «Илиаде» и творчеству Пруста.
И вдруг я интуитивно понимаю, что такое гнусное убийство женщина совершить не могла. Янн тоже не может быть убийцей. И кто тогда остается? Пьер-Ив?
Не впервой Симмонсу и раскрашивать реальные биографии писателей вымышленными сюжетами. В книге «Колокол по Хэму» он поведал о «тайной» жизни Хемингуэя в период Второй мировой войны, о его борьбе с немецкими подлодками и нацистскими шпионами.
Я вспоминаю прошлую ночь, и на мгновение мне кажется, что убийца ошибся, что это я была неудобным свидетелем, которого надо убрать, вот только это ни с чем не вяжется. Как можно спутать меня с Мартиной?
Однако в «Друде», рассказывающем о Диккенсе и его дружбе с Уильямом Уилки Коллинзом, реальность и фантазии Симмонса смешиваются и с литературной реальностью романа «Тайна Эдвина Друда». Последний роман великого писателя остался незаконченным, и читатели, следившие за детективной интригой в каждом новом выпуске публиковавшейся с продолжением истории, разгадки так и не узнали. Как не узнали ее и биографы Диккенса: в архивах писателя не осталось никаких записей, хоть сколько-нибудь намекающих на окончание книги. И никто из его коллег и друзей так и не осмелился дописать роман за столь некстати скончавшегося писателя. В этом разительное отличие от нынешних литературных реалий, когда за смертью писателя частенько обнаруживаются и непременные черновики будущей книги, и достойные продолжатели. Хотя неофициальные продолжения — как сказали бы сейчас, фанфики — все-таки появились. Авторство одного из таких фанфиков некоторые исследователи даже приписывают Уилки Коллинзу и Чарлзу Диккенсу-младшему. Да и версий, «расшифровывающих» загадочную историю Друда и его убийства (убийства ли?), существует в избытке.
Игла татуировщика меня гипнотизирует.
Свой вариант разгадки предложит читателю и американский фантаст Дэн Симмонс. Но не раньше, чем расскажет историю долгой дружбы и творческого соперничества Чарлза Диккенса и автора «Лунного камня».
Симмонс педантично придерживается исторических фактов и подлинных биографий своих героев, вставляя собственные версии произошедшего в лакуны общеизвестных событий.
Она укрепляет меня в моем решении. Я должна вести расследование в одиночку. Все крутится около этой татуировки, но какое отношение она имеет к Мартине? Насколько мне известно, у старушки никаких татуировок не было, даже кошачьих следов…
История «Друда» начинается со Стейплхерстской железнодорожной катастрофы 9 июня 1865 года, когда Диккенс едва не погиб. Именно тогда, как писатель позже поведал ближайшему другу Уилки Коллинзу, он впервые увидел Друда — загадочного черного человека, бродящего среди мертвых. Завершается же основная часть повествования смертью Диккенса, случившейся ровно пять лет спустя, день в день, 9 июня 1870 года. А между этими двумя датами сюжет заполняют опиумные притоны, дети лондонского подземелья, месмеризм и хранители магического искусства Древнего Египта. И просто-таки заливает лауданум — обезболивающая настойка опия, которой один из персонажей, скажем прямо, изрядно злоупотребляет.
— С этой минуты, — говорит Янн, — больше никому нельзя оставаться в одиночестве. Речь не о том, чтобы за всеми следить, никого не подозревают, напротив, надо, чтобы все всех оберегали. Если никто не будет уединяться, то даже если убийца рыщет среди… э-э, поблизости, ничего не случится.
Начинается книга как детектив, написанный даже с некоторым своеобразным юмором (несомненно, под влиянием Диккенса, который отличался по этой части не только в книгах, но и в жизни: так, после отъезда гостившего у него датского сказочника в доме появилась табличка, гласившая: «В этой комнате Ганс Андерсен прожил однажды пять недель, которые всей семье показались вечностью»). В паре Диккенс — Коллинз, расследующей историю Друда, даже угадываются будущие очертания самого известного английского детективного дуэта. Однако, перевалив за середину, тональность текста резко меняется: появляются пугающие, мрачные и вовсе ужасные обертона, превращающие историю в драму, представить которую почти невообразимо.
Реалии «Друда» тесно связаны с персонажами и сюжетами Диккенса и особенно его последнего романа, равно как и «Лунного камня» Коллинза (в котором — еще одно пересечение — сильна индийская тема, столь любимая Симмонсом). Однако читателя стоит предупредить, что предварительное знакомство и с «Тайной Эдвина Друда», и с книгой Коллинза желательно, но не обязательно (хотя кто же не читал роман Коллинза!). Все же невозможно предположить, что, закрыв симмонсовского «Друда», читатель не потянется к томикам с произведениями его главных героев.
Янн снова задерживает на мне взгляд чуть дольше, чем на остальных. Я бы и рада поверить, что он хочет в первую очередь оберегать меня… но догадываюсь, что эту привилегию он отдаст прекрасной Элоизе и что я — первая в списке подозреваемых. Мучительно хочется потрогать красные зерна моего ожерелья, с трудом от этого удерживаюсь.
«Друд» вообще очень настойчиво вращается вокруг литературной оси. Взаимоотношения всеобщего любимца Диккенса и любителя лауданума Коллинза являются и сюжетным, и идейным центром книги. Симмонс детально описывает жизнь своих персонажей и приоткрывает не тайны, но некоторые аспекты писательства, не сводя все к гонорарам. Несмотря на то что повествование идет от лица Коллинза, волею автора тот отступает на второй план перед фигурой Диккенса. Их дружба, в последние годы жизни Диккенса переросшая в открытое соперничество, едва ли не архетипична и вызывает в памяти тени Сальери и Моцарта вкупе с рассуждениями о совместимости гения и злодейства и состязании таланта и гения. А темы зависимости и распада личности предсказуемо пробуждают в памяти другую знаменитую историю — на этот раз из Р.Л.Стивенсона.
Хочется заговорить, вмешаться, потом решаю промолчать.
Рассказывать подробнее о сюжете не стоит, дабы не раскрыть интригу книги. Отметим лишь, что с Симмонса станется и к собственному рассказу приладить оборотную сторону. И вот тут-то — по разбросанным оговоркам, полунамекам и нарочитым нестыковкам — наблюдательный, сметливый и подозрительный читатель может вывести собственное представление о произошедшем. Например, заключить, что подлинным злодеем и убийцей в этой истории является… ну, скажем, дворецкий.
Но думать об этом не перестаю…
Новая книга Симмонса демонстрирует нам автора «Песен Гипериона» как ревностного продолжателя классической традиции романистов, умело совмещая и серьезность темы, и умение развлечь читателя и, что важно, не стыдясь своих намерений. Таких авторов сейчас немного.
Давай, капитан, пока полицейские с Таити не забрали себе это дело, у тебя есть несколько часов на то, чтобы произвести на них впечатление, снять отпечатки пальцев, все тут опечатать.
Любопытно, что одновременно с романом Симмонса вышла книга «Последний Диккенс» Мэтью Перла, специализирующегося на исторических детективах с историческими же личностями (нашим читателям автор знаком по роману «Дантов клуб», в котором роль сыщиков примерили на себя представители американских литературных кругов Лонгфелло и Оливер Холмс). Роман Перла, вдвое уступающий «расследованию» Симмонса, также поднимает тайну Эдвина Друда, которую у Перла расследует американский издатель Диккенса. Удивительное, едва ли не мистическое совпадение творческих замыслов подводит к невольному подозрению о творческом соперничестве двух популярных современных прозаиков. Интересно, знакомы ли лично Симмонс и Перл?
А я, как сегодня ночью, буду вести свое расследование. И все записывать… Ничего не упуская.
Ну, и напоследок. По сообщению писателя на официальном сайте, персонажами его очередной книги, несмотря на сопротивление его агента и издателя, должны стать американский романист Генри Джеймс и… мистер Шерлок Холмс. Что ж, подождем.
Посмотрим, кто первым найдет убийцу.
Сергей ШИКАРЕВ
Мне в голову приходит безумная мысль. В конце концов, может, этого Пьер-Ив и хотел. Чтобы моя бутылка в океане была такой: история, в которой я для всех буду выглядеть подозреваемой, в том числе для читателей. Чтобы мне пришлось доказывать свою невиновность. Убеждать вас, что я не вру.
АНДРЕЙ БАЛДИН
Может быть, он хочет, чтобы каждая из нас такое написала.
ПРОСТРАНСТВО ВРЕМЕНИ
Пошел бы он на убийство ради этого чудовищного результата?
В конце ноября прошлого года авторитетное жюри в пятый раз вручало одну из самых крупных и влиятельных отечественных литературных наград — «Большую книгу». Нынче в список финалистов вошел писатель, архитектор, художник Андрей Балдин со своей книгой «Московские праздные дни». Какова связь с фантастикой? — спросит читатель непосвященный. А посвященный откроет номер «Если», где почти наверняка обнаружит иллюстрацию этого необычного художника. Андрей Балдин на протяжении многих лет рисует для нас фантастику.
Дневник Маймы
— Праздные дни… Слово многозначное, да и книга не проста. Помогите, Андрей, разобраться, что к чему.
Следующая по списку
— По идее, это очень простая книга — календарь, полный круг календаря. Только наблюдаемый не с 1 января, а с 1 октября по старому стилю — с праздника, называемого Покров. Теперь это 14 октября. Почему Покров? Тут уже начинаются сложности. Покров — это необычный день, «день-выключатель». Он как будто выключает большой свет в помещении года. Лето закончено, завершается сентябрь, который в исторической Москве был большой корзиной праздников, связанных главным образом с церемониями сбора урожая. Сентябрь у нас более или менее сытый месяц, Москва ест свежие фрукты и овощи, встречается сама с собой после летних каникул и веселится. Но вот сентябрь проходит, праздники понемногу заканчиваются, и начинается «праздный» месяц октябрь. Тут нужно вовремя различить «праздник» и «праздность». Есть форма умной, сосредоточенной праздности, когда человек остается наедине с самим собой и начинает размышлять, сознавать и переосознавать себя. Это и начинается в Москве на Покров: большое размышление Москвы о себе самой. Моя книга описывает эти саморазмышления Москвы в течение года — с Покрова до Покрова. Нет, это не очень простая книга. Разная книга.
Янн сидел на террасе «Опасного солнца» перед своим ноутбуком, положив рядом телефон Элоизы, и пытался их связать, чтобы перекинуть фотографии места преступления к себе на жесткий диск. Я встала у него за спиной и замерла, глядя на телефон и на сменяющие одна другую фотографии.
— В вашем тексте фигурируют особые, московские люди…
Янн наконец заметил мое присутствие. Захлопнул ноутбук, пряча экран, вскочил и прижал меня к себе. Меня трясло.
— Верно, здесь несколько «подводных» слоев. Я наблюдаю за тем, как в течение года меняется Александр Пушкин. 1825-й — первый год сиденья в михайловской ссылке. Пушкин наедине с собой — это вынужденная, тяжкая праздность. Он меняется совершенно, меняется его слово, происходит его своеобразная авторская революция. «Московская» революция. Пушкин пишет «Бориса Годунова» и с ним возвращается в Москву. Точно по календарю, на Покров, он заканчивает работу, хлопает в ладоши — и происходит чудо: круглый 1825 год оказывается для него колесом, которое в итоге вывозит его из ссылки.
Вот этого я и ждала, мой капитан.
Еще один слой, или виток, этой «круглой» книги — рассказ о Льве Толстом, о том, как устроен его главный роман «Война и мир». Если приглядеться внимательно, этот роман оборачивается большим календарем, в котором все главные события происходят по праздникам. И это неслучайно: Толстой был очень внимательным наблюдателем календаря, исследователем и «механиком» времени. Он был «многоэтажным» человеком, простым и сложным одновременно. Разноверующим, разнодумающим, открытым и вместе с тем очень скрытным. Композиции своих книг он составлял тайно, и это очень занятные, красивые и как будто совсем не толстовские построения. Он был московским человеком, притом что на словах часто ругал Москву, выставлял ее «адом» и ставил ей в пример деревенский, усадебный «рай». Но на самом деле он всегда с любовью и ревностью следил за Москвой и неслучайно главный свой роман «Война и мир» посвятил ей — ее трагедии и жертве 1812 года. Тут появляется много непривычных поворотов и ракурсов, но об этом нужно рассказывать подробно. Собственно, об этом вся книга — о московском размышлении, времяпрепровождении и времяустроении. «Роман года».
Я уткнулась ему в плечо, дрожа и задыхаясь. Зарыдала в три ручья, слезы хлынули тропическим ливнем и так же быстро иссякли.
— Вы даже вводите такое понятие: пространство времени.
Высвободившись, схватила тряпку, вытерла лицо.
— Москва существует в пространстве времени. Ее пространство физическое не очень интересует, архитектура в ней — не самое главное. Главное — взаимосвязь событий, их оформление, которое в первую очередь идет через календарь и логично и красиво выстроенный круг праздников. То есть вы как будто идете по коридору вокруг большого круглого зала. Вы должны идти только по коридору, анфиладой, из двери в дверь, но вы всегда можете выглянуть в общий зал, во все помещение календаря, увидеть еще пять-шесть праздников, связанных с этим. Этот зал и есть пространство времени. В этом зале и живет Москва, это ее любимое помещение, а архитектура — видимость. Для нее нужно какое-то внутреннее убеждение. Большевики не выходили из этого пространства, они все перевернули наоборот, но цепочка осталась та же: просто свет включили в другом месте — и Пасха переехала на ноябрь.
— Ты ведь найдешь того гада, который ее убил? Я тебе помогу! Мы его найдем!
— Москва в вашей книге названа машиной времени.
Мой голос звучал сипло, послушать — и не скажешь, что девочка.
— Если существует определенный, узаконенный распорядок, то, когда мы празднуем, то есть на свободе от всякого занятия размышляем, а не просто веселимся, тогда рисуется либо пустота вокруг нас, либо открывается время. Москва, выдумывая праздники, выдумывает время. Она производит большее время в головах своих жителей, награждая их этим. Сознавая большее пространство, человек становится не просто времяпроводящим, но времяпроизводящим существом.
— Майма, на этот раз все серьезно.
— Значит, речь не идет о перемещении в какое-то время?
Я не ответила. Прошла по террасе, посмотрела на закрытую дверь бунгало Мартины.
— Перемещение происходит. Ведь празднование христианского цикла — это перенесение в 33-й год от Рождества Христова. Важный и серьезный опыт соотнесения себя с евангельской матрицей. Это, конечно, путешествие во времени. Причем не литературное и не физическое. Если мы сознаем себя как некую проекцию тогдашнего события, то это — включение в сферу общего сознания, расширение сознания, вдох времени, а не механическое перемещение в какой-то год. Москва же это оформляет еще дополнительно и дополнительно, она как-то наворачивает эти круги. Хотя Москва с тем же удовольствием уничтожает время, снося памятники, вычеркивая из своей истории каких-то людей, а затем восстанавливая их. В общем, она постоянно работает со временем… А сейчас она просто торгует, заведя глаза под лоб и совершенно не думая о завтрашнем дне. Сегодняшнее состояние Москвы — это опасное выпадение из большего времени, утилитарная сосредоточенность на сиюминутных вопросах. За 20 лет многое разрушено. Это не материальные памятники, а памятники памяти.
— Ты оставишь Титину в ее комнате?
— Нет. Ее отнесут в погреб. У Танаэ под фаре есть погреб, она туда складывает все, что надо держать на холоде. Она уже позвала кого-то из деревни, чтобы помогли перенести. И кюре зайдет. Лучше бы оставить в комнате все как есть до прихода полиции, но при такой жаре… Танаэ обещала мне, что они с По и Моаной произнесут традиционные молитвы. То место, где упокоится Мартина, будет неприкосновенным. Никто его не осквернит, понимаешь, это будет священное место.
— Ваш рассказ очень графичен. Да и в книге многие мысли «поверяются геометрией» — чертежи, схемы. Вы даже вывели формулу: рисунок = текст. Иллюстрирование фантастики также укладывается в этот алгоритм?
— У вас мне не нужно выдумывать какую-то картину мира, я детским образом читаю и с великим удовольствием рисую. Хотя не все так просто: это тоже важное действие — обобщение материала. Но здесь нет таких наворотов, о которых мы сейчас говорили. Я бы линии не провел, если бы задумался, что она означает, а она означает, ведь рисование — это очень сложное кодирование информации. Но в конкретном рисовании я эту рефлексию стараюсь отключить, потому что иначе не будет сделано ничего.
Янн умолк, будто каждое произнесенное слово драло ему горло и теперь у него в глотке пересохло. Танаэ оставила на столе графин с лимонадом, и он налил себе стакан. Мне пить не хотелось.
В фантастике я нахожу некое равенство. Художник — фантазер, а иллюстрация — это еще один текст. Есть иллюстративное рисование: вы что-то рассказываете своим рисунком. И поэтому мне очень хорошо и спокойно, когда я читаю чью-то фантастику и начинаю рядом наводить свою. Мы одинаковы, здесь есть равновесие. Надеюсь, ваши читатели мои картинки тоже читают.
— А остальные?
Беседу вела Елена БОСОВСКАЯ
Капитан покачал головой так же медленно, как качались ветки бугенвиллей вокруг террасы. Цветы будто горевали вместе с нами, осушая маленькие желтые глазки розовыми платочками лепестков.
— Пусть все сидят в своих комнатах. Двери обязательно оставлять открытыми. И никто без сопровождения не покидает пансион.
Вл. ГАКОВ
— Даже я?
ИЗЛЕЧЕНИЕ СОЗДАТЕЛЯ
— Особенно ты!
Миллионы людей во всем мире наслышаны о главном персонаже этого писателя, которому в январе нынешнего года исполнилось бы 105 лет, — непобедимом воине-варваре Конане. Редкое везение для всякого пишущего. А не повезло литературному отцу Конана из-за этого же «дитяти». Потому что лишь малая часть из миллионов, увлеченных Конаном, в действительности прочла хотя бы строчку, написанную самим автором. История в современной масс-культуре, увы, не новая и даже не парадоксальная.
— Так ты позвонил в полицию?
Если бы не слава предшественника — создателя Тарзана и Джона Картера Марсианского, быть бы Говарду
[28] неоспоримым зачинателем героической фэнтези в американской литературе! Впрочем, и так Говарда знают миллионы, а сотворенный им образ Конана задал своего рода канон (прошу прощения за невольный каламбур) для целого субжанра фантастической литературы.
Янн долю секунды помедлил со стаканом в руке, льдинки в лимонаде стукались, звеня.
Все, сочиненное писателем до войны, было в последние десятилетия XX века переиздано и даже пользовалось успехом. И все же не сравнимым с тем, что выпал на долю целой команды разработчиков «золотой жилы» — самозваных «подражателей» и «дополнителей», без зазрения совести настрогавших почти вдвое больше того, что оставил после себя Говард.
— Да.
А тут еще роскошный кинобоевик с Арнольдом Шварценеггером, снятый в 1981 году Джоном Миллиусом! Режиссер, кстати, в одном из интервью откровенно признался, что отталкивался не столько от не читанного им соотечественника, сколько от ницшеанского ubermensch\'a, нордической «белокурой бестии» и тому подобных знакомых ассоциаций.
Я дождалась, чтобы плавучие льды в стакане остановились, и после короткой паузы прибавила:
Словом, отношение наших современников к американскому автору Роберту Говарду в значительной мере основано на отношении к Конану Киммерийскому.
В нем присутствовали все черты того, что гарантированно должно было привлечь определенную часть читательской массы. И столь же категорически насторожить другую.
— Надеюсь, полицейские быстро приедут, потому что твоя жена — следующая по списку!
Варвар из легендарной древней страны Киммерии — безусловный сверхчеловек во всем, что касается мускулов и военного искусства! Бесконечно воюющий с ордами врагов, в роли которых выступают слегка замаскированные «низшие расы», чуждый сантиментов и не слыхавший о каком-то «гуманизме». Движимый не разумом, но «голосом крови» и ничем не сдерживаемыми инстинктами, а единственным Законом признающий меч или секиру…
Многим, и в их числе автору этих строк, подобная литература представляется чрезвычайно опасной — если перестать относиться к ней только как к литературе, несерьезному развлечению на сон грядущий… Но в защиту Роберта Говарда можно привести аргумент, мало зависящий от симпатий и антипатий критика. Говард был первым. Пионером, первооткрывателем целого литературного жанра. Не его вина, что тот впоследствии изрядно затоптали.