– Должен, – согласился Мерлин, – но его нет.
– Но это же… нелепость. Кому бы пришло такое в голову?
– Мордреду. Он твой враг.
– Мерлин, Мордред от этого ничего не выиграет!
– Если он наденет свой гермокостюм и выйдет из замка, то доберется до модуля и выживет. А потом вернется. И заменит патрон. Не дай ему ускользнуть, государь. Тогда он не сможет исполнить задуманное.
Я молчал. Сердце билось, казалось, прямо о ребра, вялое, дряблое сердце сисадмина, перед глазами плыли багровые пятна. Потом сказал:
– Ладно.
Есть вещи, которые никто не способен сделать, кроме меня. Никто никогда не озаботился тем, чтобы блокировать доступ к системам жиз- необеспечения, потому что это, если вдуматься, нонсенс. Но да, есть нечто, что способен сделать только я.
Я повернул кабошон в перстне. Здесь, в подвале, было тихо, но я знал, что там, наверху, с грохотом опускаются решетки и смыкаются металлические створки ворот. Камелот превращается в неприступную крепость.
– Мне очень неприятно, государь, – тихонько сказал за моей спиной Мерлин, – но тебе пришло время явить свою королевскую власть. Ибо решить, как поступать дальше, дано только тебе.
Я вышел из аппаратной, и тьма сомкнулась у меня за спиной.
– Отойди, Ланселот, – велел я.
Мерлин покосился на меня своим желтым глазом, но ничего не сказал.
– Мордред, – сказал я, глубоко вдохнув, – твоих рук дело?
– Что?
I- тут же спросил он.
– Если не заменить патрон, мы погибнем. Оба.
– Да ну?
– Думаешь, ты сможешь выбраться отсюда? Я заблокировал выход. Тебе некуда деваться, Мордред, или как там тебя…
– Мордред, – сказал он.
Я покосился на Ланселота. Он стоял в отдаленье, опершись на меч, неподвижный, точно серебряная статуя.
Мордред тоже поглядел на Ланселота. Усмехнулся.
– Почему ты так уверен, что это я? А вдруг – он?
– Что – он?
– Решил извести тебя. Ну, и меня заодно. Он ведь вожделеет к королеве, твой Ланселот! Если мы погибнем, она будет его.
– Мордред, – сказал я, хватая воздух ртом, – это полная чушь. Андроид не может поднять руку на сисадмина.
– А ты – сисадмин? Не король Артур?
– Я… Рыцарь не может поднять руку на короля!
– Ага, значит, ты король. Ну, так подумай сам. Он ведь и не поднял на тебя руку! Но если ты король Артур, а он – Ланселот, что ему мешает повредить некую мелкую деталь, ничего не значащую… ибо у настоящего короля Артура не было никакого патрона с катализатором, а следовательно, и ты в нем не нуждаешься!
Ланселот мог это сделать только в одном случае, подумал я, если он безумен. Сбой базовой программы и означает безумие. Ланселот – безумен? Чушь, безумен я.
Да, но он видел Грааль.
Да, но Мерлин ничего не обнаружил. Тем не менее он видел Грааль…
– Мордред, – сказал я, – зачем ты показал им чашу?
– Ищешь злой умысел, государь? Ну да, есть немножко. Уж больно они меня достали, твои рыцари! Я же одинокий охотник, тишину люблю, а они тут слонялись такой толпищей… А ты никак не решался их отправить, потому что боялся меня, разве нет? Я и начал потихоньку их обрабатывать – отлавливал поодиночке и рассказывал, какой замечательный этот Грааль, пока не накрутил их так, что они рванули, чуть я им подвесил эту картинку… А ты думал, я хочу втихую разделаться с тобой, так ведь?
– Ну…
– Говорю, спроси своего Ланселота.
Газы, скопившиеся в кишечнике, распирали мне брюшину и мешали дышать. Вот пакость.
– Ланселот – мой лучший рыцарь!
– Так оно обычно и бывает, мой король.
Мерлин стоял в тени за моим плечом. Ланселот – за плечом Мордреда. И не сводил с него глаз. Белый, серебряный, неподкупный Ланселот.
– Ланселот! – позвал я. Он повернул голову.
– Ежели ты что взял отсюда, – я облизнул пересохшие губы, – то возврати в целости. А потом забирай мою королеву и уходи!
– Но… – он поднял руки, по-прежнему сжимающие рукоять меча, и прижал их к груди. – Я ничего… я даже не… спускался сюда.
Он говорил с запинкой. Сшибка мотиваций.
– Мой государь, – тихо произнес у меня за спиной Мерлин.
– Ланселот, тебе правда лучше уйти. Ведь если вернутся рыцари, они не простят тебе измены.
– Рыцари не вернутся, мой государь, – тихо сказал Ланселот.
Ах да, я же сам… Они не смогут проникнуть внутрь, пока я не открою крепость. Так и будут топтаться у закрытых ворот.
– Они нашли Грааль.
– Что?
– Мне был голос… Персиваля… пока вы с Мерлином пребывали в подземелье…
Ну да, подумал я, аппаратная же экранирована, он, наверное, пытался пробиться ко мне, но не смог, разве что… разве что Ланселот все выдумал, но нет, глупости, Мерлин прав, они не умеют врать, разве что он все-таки неисправен, но Мерлин говорил, он в порядке, помоги мне святой Георгий, у меня все путается в голове.
– И Персиваль сказал, что он постиг его и это прекрасно. И он взял всех остальных и ввел их… поднял их… и они теперь там, все они. Я так и думал, государь, если кто и сможет задать правильный вопрос, то это Персиваль. Потому я и… не воспрепятствовал, когда вот этот жалкий шут, – рука в стальной перчатке указала на Мордреда, – показал нам это бледное подобие.
– Ланселот, – сказал я, – Грааль – выдумка. А то, что ты видел, скорее всего, твое персональное умопомешательство.
– Рыцари, – тихо напомнил Мерлин.
– Ладно, ваше общее умопомешательство. Ланселот, опомнись! Хоть ты пойми… вы же…
– Я знаю, кто я, государь мой, – мягко произнес Ланселот, – с тех пор, как постиг Грааль. Думаю, знал и до того. Не в этом дело. Главное, кем ты хочешь, чтобы я был? Машиной со сложными реакциями? Или рыцарем, любящим тебя всей душой? И кем ты хочешь быть для меня?
– Ланселот…
– Кем бы я ни был, я не злоумышлял против тебя! Клянусь королевой. Клянусь Граалем. Ибо я отказался от Грааля ради тебя, государь!
– Государь мой, король Артур, – сказал Мерлин.
– Да… – я набрал воздуху в грудь и выпрямился, сколь мог: – Я, король Артур.
Мордред молчал.
– Учитывая сказанное, Ланселот не виновен в ущербе.
– Да, государь мой, – подтвердил Ланселот, – поскольку по своей природе ты отличаешься от меня, то изъятие сего предмета причинило бы тебе вред, а я верен клятве. Я никогда не нанесу ущерба своему королю.
– Но ты любишь Гвиневеру! (Мордред. Он пошевелился – темное, на темном, тень на тени, бледное пятно лица.)
– Да, – согласился Ланселот, – я люблю Гвиневеру. Когда я смотрю на нее, государь мой, мне делается горячо вот здесь (он еще сильнее прижал крестообразную рукоять меча к несуществующему сердцу), а она отводит глаза, но я знаю, она думает обо мне…
– Да, – сказал я, – это правда.
– Но ни я, ни она ни разу не коснулись друг друга! Заверяю тебя, государь мой!
– Я верю тебе, – сказал я.
* * *
Я поднялся из подвала, и сердце колотилось в горле, а под ребром кололо, точно туда воткнули кинжал. Я рухнул в кресло, пытаясь отдышаться.
– Мерлин, – сказал я, – мир сошел с ума.
– Мир таков, каким он был всегда, – возразил Мерлин, – это ты безумен!
– Грааль! Кто бы мог подумать, что они отыщут какой-то Грааль! На вонючей планете, пукающей болотными газами!
– Скажи, Големба, а не может быть так, что ты сам запрограммировал их на поиски Грааля? Ну, не отдавая себе отчета?
– С чего бы? Уж не настолько я сумасшедший.
– Разве? Ты же старался, чтобы все было по канону. Ты пытался свести Гвиневеру с Ланселотом. Разве нет? Не намекал ей? Ему? Почему ты не устранил Мордреда? Пока он еще не представлял явной опасности?
– Я не…
– Потому что король Артур, Големба, тоже не устранил Мордреда. Невзирая на пророчество.
– Король Артур – я.
– Ты – сисадмин Големба. Сумасшедший сисадмин Големба. Ты умудрился вывести из строя всех поисковых роботов только потому, что в легенде о Лограх говорится, что рыцари ушли на поиски Грааля и не вернулись. Толчком к полному безумию послужило появление Мордреда, я полагаю.
– Мерлин…
– Что ты намерен делать дальше?
– Не знаю. Если Мордред и впрямь вывел из строя регенератор…
– Мордред? Не ты?
– Я? Мерлин, зачем?
– Чтобы королевство Логров постигла гибель, согласно преданию. Чтобы вы с Мордредом погибли, как и было сказано.
– Нет!
– Ты ненавидишь Мордреда, потому что ненавидишь всех природных людей. Потому что он испортил твою игру тем, что решил в нее включиться. Сыграть по твоим правилам. Вот ты и придумал, как разделаться с ним.
– Нет!!!
– Ты ведь и рыцарей своих ненавидишь, Големба. За то, что они сильнее тебя. Совершеннее. Их не мучают боли в желудке, отрыжка, пустые страхи, вросший ноготь. Они не заперты в душном замке. Они странствуют и видят чудеса. А тебе достаются лишь мертвые трофеи и чужие рассказы. Вот ты и решил их уничтожить. Чтобы все было по правилам.
– Я не… нет…
– Мне очень жаль, Големба, – сказал Мерлин, медленно поднимаясь с кресла, – но твое безумие стало опасным для дела. На этот счет у меня есть свои инструкции.
– Мерлин, – вытолкнул я пересохшим ртом, – ты ошибаешься. Я ни за что бы… я…
– Не Мордред запрограммировал Ланселота увидеть Грааль. Он на такое не способен. А значит…
То, что было у него в руке…
– Мордред заменит тебя. До прибытия комиссии.
– Мерлин, – сказал я, – я не пойму,
Зачем, а также почему
На свете есть капуста,
И каковы причины те,
Из-за которых в решете
Подчас бывает пусто… *
Я же все-таки сисадмин.
Он стоял неподвижно, потом начал крениться набок, опрокинув конторку. Инъектор выпал из его руки и покатился по полу.
Я был бы действительно сумасшедшим, если бы не предусмотрел чего-нибудь в этом роде. Его ведь поставили наблюдать за мной, а значит, наделили некоторыми полномочиями. Потому что, и впрямь, сисадмины могут совсем свихнуться. И Мерлин, если сочтет необходимым, мог бы устранить меня. Не убить, нет, на это у них кишка тонка. Погрузить в кому. До прибытия комиссии.
Но я, правда, очень хорошо разбираюсь в софте.
– Мерлин, Мерлин! – прошептал я.
Дрожь сотрясала меня от макушки до царственных ступней. Сеть лучей дрожала и расплывалась вокруг хрустального шара. Щеки мои были мокры от слез.
Никогда не думал, что мне придется сделать это. Он был здесь самым близким мне человеком, Мерлин. Ну, не человеком. Он ведь был мне как отец. А я ненавидел своего отца.
Когда они прибежали на шум, я сидел в кресле, тщетно стараясь унять слезы. Мерлин лежал на своем ложе, пальцы сплетены на груди.
* Л.Кэрролл. Тюлень и плотник. Пер. В.Орла.
Я знаком велел им стоять на месте.
– Он… умер? – шепотом спросил Ланселот.
– Нет, – ответил я, – просто спит. Пока не восстанет по зову небесных труб.
Аварийное отключение стирает все ключевые программы, здесь этого не поправить.
– Да уж, – согласился Мордред, – хоронить его уж точно незачем. И чем это он тебе…
– Ланселот, – сказал я, – оставь нас. Ланселот вопросительно взглянул на меня.
– Он ничего мне не сделает, не беспокойся. Сходи, успокой королеву. Полагаю, ей страшно одной.
Уж такой сегодня день. Все со всеми говорят наедине. Паршивый день.
Мы стояли над спящим Мерлином и переговаривались вполголоса.
– Он сообразил, что ты свихнулся, верно? – проницательно сказал Мордред. – И решил тебя немножко успокоить? Я слышал, у таких, как он, есть доступ.
– Я не свихнулся.
– Разве? А кто повредил регенератор? -Ты.
– Докажи!
– Я не могу этого доказать, Мордред. Но я этого не делал.
– Откуда ты можешь знать? Ты же сумасшедший!
– Я этого не делал. Ланселот тоже.
– Мерлин?
– Наверняка нет. Его доминирующая мотивация – выполнение задания.
– Ну и?…
– Если ты думаешь отсидеться в своем модуле, пока я не помру, не выйдет. Я тебя не выпущу. Погибнем оба.
– Я так не играю, – обиженно произнес Мордред.
– Тогда верни запасной патрон. Ты наверняка его где-то спрятал.
– Докажи!
– Я заставлю тебя сказать, ты, паскуда!
– Как? Запытаешь насмерть? Без Ланселота тебе со мной не справиться, а он тебе не позволит. Он ведь поклялся, что я здесь буду в безопасности. Потом, как ты будешь выглядеть в его глазах, а, король Артур?
– Имей в виду, – на всякий случай сказал я, – Ланселота сдерживает только его слово. Если со мной что-то случится, его уже ничего не будет сдерживать.
– Андроид этой модели не может причинить вред человеку.
– Но рыцарь – может.
Он молчал. По лицу его ничего нельзя было прочесть.
– Предположим, снаружи, – сказал он наконец. – За воротами.
– Ладно. Я пошлю Ланселота, он принесет.
– Он не найдет. Я сам.
– Хрен тебе!
– Я могу восстановить этот патрон, – сказал он наконец.
– Враки. Мерлин не сумел.
– А я могу.
– Ну так валяй.
– Это долгое дело, – он помедлил, потом сказал: – Государь. Это прозвучало как издевка.
– Думай, что хочешь, но воздуха аккурат хватит на одного человека, на все то время, которое требуется для починки регенератора.
– Я убью тебя, – сказал я бессильно. Он покачал головой.
– Тогда ты сам погибнешь. Это патовая ситуация, Големба. Ты можешь меня убить, но погибнешь от удушья. Я могу тебя убить, но тогда меня прикончит этот механический болван Ланселот. То есть это ты так утверждаешь, но я не хочу пробовать… Ты можешь остаться здесь, но тогда погибнем мы оба.
– Ты врешь.
– Нет. Впрочем, проверить ты все равно не рискнешь.
– Тогда…
– У меня есть предложение. Мой модуль в полном порядке. Не такой шикарный, как твои апартаменты, но жить можно. Уходи. Забирай своего Ланселота и уходи.
– А Гвиневера?
– Ее оставь.
– Зачем это тебе, Мордред? Ты же старатель. Если все пойдет, как оно шло до сих пор, планету откроют, и ты здесь окажешься первым. У тебя есть все шансы разбогатеть.
– Я передумал. Мне понравилось здесь. Я хочу пожить в свое удовольствие. Королем я еще не был.
– Тут надо быть не просто королем. Надо быть Артуром.
– Кто сидит в замке, тот и Артур.
– Нет.
Мне было трудно дышать. Это просто нервы, уговаривал я себя, еще рано.
– Рыцари…
– Они вроде нашли Грааль, нет? Впрочем, если они вернутся, я смогу с ними управиться.
– Они не признают тебя королем! Никто не признает! Даже королева!
– Почему? Я ведь твой родич! Теперь я расскажу им правду, – что я твой незаконный сын, утерянный во младенчестве.
– У меня нет детей.
– В каком-то смысле, – задумчиво произнес Мордред, – рядом с ними мы родичи.
– Я не хочу такого родства. Мне не нужно…
– Поэтому ты и заперся здесь со своими андроидами. Все сисадмины не могут ладить с природными людьми, это каждый знает. И если все-таки прилетит инспекция…
– Да. Если прилетит инспекция.
– Я скажу им, что ты не выдержал общества природного человека, свихнулся, повредил регенератор, а сам смылся. Кому из нас поверят? Все знают, что сисадмины – психи.
– Ланселот, – сказал я беспомощно.
– Мерлин, – ответил он тут же.
Мерлину они могут поверить. Если восстановят. И он им расскажет – что? Что я не просто сошел с ума, но сделался социально опасен? И специально вывел его из строя, чтобы он не мешал мне осуществлять свои злодейские планы?
– А если я откажусь? Не уйду?
– Големба, – сказал он, – тогда ведь тебе придется умирать со мной. Подумай хорошенько. Ни рыцарей, ни Мерлина. Только дура Гвиневера, и Ланселот, который поклялся не причинять мне вреда, и ты. Я не отойду от тебя ни на шаг… Я буду нашептывать тебе в ухо. Я буду рассказывать тебе про шлюх в станционных борделях, про мелкие пакости, аферы, про своих дружков, про свои сны и юношеские поллюции. Я буду рассказывать тебе про тебя. Ты это выдержишь?
Я молчал.
– А потом, Големба, в один прекрасный день ты сам выбросишься во-он с той площадки. Погляди на нее хорошенько, Големба. Там невысокие перила… А я… как знать, быть может, тот, запасной патрон все-таки в замке?
Я молчал.
Вот оно, думал я, так или иначе, но все приходит к одному, и если ты – король Артур, то должен быть и Мордред, и если есть Гвиневера, то должен быть Ланселот. И рано или поздно все рыцари уходят, и королева обращает свой взор к другому, и король остается один, и Мерлин засыпает, и король покидает Камелот, и приплывает к берегу озера чудесная барка… Я – король Артур, и потому все происходит, как надо. Ведь Мордред, тот, настоящий Мордред, тоже вожделел королеву и даже почти получил ее, но Ланселот…
– Что ж, – сказал я, – идем.
Ланселот не пошел к королеве. Он топтался у двери, не решаясь войти, ибо я ему не велел сие делать.
– Ланселот, – сказал я, – во исполнение некоего обета я вынужден покинуть замок. Оставляю Камелот на тебя. Проследи, чтобы моя королева ни в чем не нуждалась. Ежели все же вернутся рыцари, вели им совершить паломничество к тому шатру, где ты пленил сего злосчастного рыцаря, ибо как раз туда я и удаляюсь. Сей же злосчастный рыцарь остается здесь на правах почетного узника. Не препятствуй ему в его трудах, но не выпускай его за ворота замка. И не подпускай к королеве, хотя бы для этого тебе пришлось ночевать в ее покоях. И к себе не подпускай его ближе, нежели на длину копья. Ты меня понял, Ланселот, друг мой и защитник?
Он преклонил колено предо мною в знак того, что все исполнит, как должно.
Потом повернулся к Мордреду.
– Будь проклят тот день, когда я пленил тебя, – сказал он, – и будет благословен тот день, когда ты пожалеешь о том, что сотворил.
– Вот так, – сказал я.
– Не тревожься, мой король, – сказал Ланселот. – Я все понимаю. Я сделаю все, как надо.
Мордред вытаращился на меня, в сумерках глаза его казались черными провалами.
– Ты готов рискнуть жизнью и пойти один, и все для того, чтобы оставить ее ему, а не мне? Ты и впрямь сумасшедший, Големба.
– Да, – сказал я и впервые поглядел ему в глаза без страха и стыда, – я сумасшедший.
* * *
Я вновь повернул драгоценный кабошон, и черные ворота сомкнулись у меня за спиной.
Чужое яростное солнце било мне в глаза, – несмотря на защитное стекло, – я ощущал, как горят и опухают веки. Тело, казалось, разбухло и заполняло весь объем гермокостюма так, что между ним и термобельем не осталось ни малейшего зазора. Мой конь мерно вибрировал, и окружающее казалось мне чередой светлых и темных пятен. Когда я закрывал глаза, под веками вспыхивала пурпурная сетка.
Я миновал равнины, поросшие высокой травой, стебли которой мягко шевелились даже в безветрии. Рой златобрюшек стоял над травой, и это подсказало мне, что там, под зеленым покровом, прячется трясина. И верно – огромный пузырь вспух над безобидной с виду поляной, он рос, переливался под солнцем белым и зеленым и наконец лопнул, оставив после себя быстро затягивающуюся воронку. Я поглядел на запястье. Искомое место Ланселот пометил маячком-вымпелом в знак того, что посвятил свой подвиг моей королеве, и сейчас пеленгатор пульсировал рубиновым светом на половине девятого.
Запахи, разумеется, я чуять не мог, но твердо знал, что вокруг пахнет прогретой травой, и тиной, и чужими цветами, и метаном… Небо накренилось, и падало на меня, и никак не могло упасть, я пересекал равнину, отгоняя видения. Говорят, в такие минуты вспоминаешь о детстве, цепляясь за то, что тебе дорого, я тоже вспоминал и пытался прогнать эти воспоминания, ибо там был лишь страх, и позор, и отчаяние, и насмешки сверстников, и бессильная ненависть, и одиночество. Я видел неуклюжего, нелепого подростка, вечно говорящего не то, поступающего не так, пытающегося понравиться и раз за разом терпящего поражение, и даже сквозь непроницаемую оболочку гермокостюма я, казалось, видел, как набухают и пульсируют шрамы на запястьях. В ушах стоял неумолчный гул, словно от жужжания миллионов мух, но это моя собственная кровь колотила по барабанной перепонке и просилась наружу, и что-то липкое, соленое текло по верхней губе и затекало в рот, и я не мог стереть это, ибо рука натыкалась на стекло гермошлема, а в глазах плавали рои красных мушек, язвивших веки, и я смаргивал их и все никак не мог сморгнуть.
Потом я обнаружил себя бредущим среди возносящихся к небу камней. Как я здесь оказался? Почему шел пешком? Куда подевался мой конь? К седлу было приторочено электрокопье – оно тоже пропало. Небо сплошь было исчерчено лиловыми и багряными полосами, разбухшее солнце падало за горизонт, скалы окружили меня, точно Хоровод Великанов, который Мерлин воздвиг для отца моего Утера Пендрагона…
Одна из скал пошевелилась, – я замер, не в силах отвести взгляд.
От утеса отделилась рогатая голова, вниз скользнуло чешуйчатое туловище. Глаза дракона отражали багрянец неба, вертикальные зрачки были, как черные пропасти. Он был гораздо больше, чем я представлял по рассказам Персиваля, он раскачивался взад-вперед на фоне ало-голубого неба. Он зашипел на меня, широко разинув пасть, в которой трепетал раздвоенный язык, потом скользнул вперед, и я, в ужасе и смертной тоске закрыв глаза, почувствовал, как чешуйчатое тело трется о гермокостюм. Дракон игриво боднул меня рогатой головой и вновь скользнул во тьму, где копошилось его потомство, мягкие бледные создания с мягкой кожей, покрытой неокрепшей чешуей.
Я стоял меж зубчатых скал, и пот заливал мне глаза, и я не мог стереть его, потому что мешал шлем.
– Персиваль, – прошептал я, но звук не вышел наружу из-под пластика.
Идти становилось все труднее, из-под ног выкатывались камни, я оказался на пустынном плато, под огромными безжалостными звездами. Ветер гнал песок по бескрайней равнине, и я слышал, как песчинки шуршат, скатываясь по гермокостюму.
Небо было странного зеленого оттенка, луны висели в нем, как яблоки, оно было большим, а я таким маленьким, что уже неважно стало, кто я такой, и моя немощь, и ничтожество, и уродство, и страх ничего не значили под блистающими равнодушными звездами. Я был странно соразмерен этому небу и этому ветру и чист перед ними, словно звездный свет омыл мои кости, и лишь дух мой, блистающий и прекрасный, брел по равнине, переставляя ноги, на свет маячка, что пульсировал на двенадцати…
Теперь мне уже не нужен был маячок, я видел его, дальний огонек у края неба, обещающий убежище и приют. И то, что было мной, подхлестнуло изношенную плоть и направило ее по каменной осыпи навстречу трепещущему свету.
* * *
Я рассчитывал увидеть жилой модуль Мордреда, – такие модули все одинаковы, маленькое, жалкое убежище, – но предо мной воздвигся замок, белые камни не то переливались в лунном свете, не то испускали свой собственный, не то пропускали свет изнутри. Узкие окошки освещены, вымпелы полощутся на ветру, но в окружающем полумраке я не мог разглядеть их цвета. Ворота были отворены, легкий мостик переброшен к ступеням замка, и я прошел по этому мосту, поскольку это меня, Артура, встречали серебряные трубы, и блистающая фигура поднялась мне навстречу с высокого трона под стрельчатыми сводами.
– Подними забрало, – раздался тихой голос, – здесь нет в нем нужды.
И я снял шлем, потому что здесь он мешал дышать, и оглянулся. Свет изливался отовсюду, волны света пробегали по стенам, световая рябь играла на поверхности Круглого Стола, и все они были здесь – мои рыцари, они сидели неподвижно, положив руки на подлокотники и устремив взгляды на чашу, парящую в перекрестье лучей. Но стоило мне сделать шаг, они повернули ко мне головы, их белые лица были озарены чудным светом, и сэр Персиваль в доспехах чистейшей белизны протянул руки и сказал:
– Добро пожаловать домой, король Артур!
* * *
– Итак, – сказал старший инспектор, – итоги подведены и меры предпринимаются. Но все-таки давайте попробуем восстановить цепь событий. С появлением Кранке Големба, как я понимаю, окончательно свихнулся. Разослал роботов на поиски Грааля, нейтрализовал психотерапевта, вывел из строя регенератор, покорежил запасной патрон и смылся. Спер гермокостюм Кранке, заблокировал станцию и двинул к модулю. Но не добрался. Непонятно, как ему удалось выбраться из гермокостюма: без шлема он должен был сразу потерять сознание. Но в любом случае это явный суицид. Я просмотрел его дело, за ним числится несколько попыток. Тем временем Кранке пытался восстановить регенератор, но шансов у него не было. Патрон расплющен, как будто по нему мечом рубили. Умер от удушья. Но вас, лично вас, эта версия устраивает?
– В общем и целом, – младший инспектор в затруднении пошевелил пальцами. – Непонятно, куда делись роботы Голембы, – не провалились же они, все как один, в болото. И самое главное, этот его Ланселот утверждает, что регенератор испортил именно Кранке, а Големба вел себя благородно и мудро, как и подобает истинному королю. И что чаша действительно была. Он сам ее видел – настоящую. А та, что забита в голопроектор – жалкая, как он выражается, подделка. Конечно, мы не можем полагаться на показания андроидов с их причудливыми представлениями, тем более, что вторая модель вообще не способна дать толковую информацию, вы же знаете, какими их делают…
– Ладно, Пауль, этих на перепрограммирование. Для нас с вами дело закрыто, а сомнениями пусть занимаются аналитики из Центра. Кстати, знаете, кого направляют на смену Голембе? Гарри Поттера с компанией. Распорядитесь, чтобы профессору Дамблдору поставили дополнительную защиту.
АЛЕКСЕЙ КАЛУГИН
СТАРИКИ
Весть о смерти последнего старика принес Cepera Завидов. Он прискакал черт-те в какую рань и заорал под окнами: – Димка! Вылезай! Старик Федот помер! – Чего орешь!… Чего орешь-то, как оглашенный! – тут же прикрикнула на Серегу мать. – Дима весь вечер в кузне работал, лег уже за полночь. – Так а я что?… Я тоже без дела не сижу! – отозвался Серега. – Мы с Семкой уже овец за реку отогнали!… Разбудите Димку, тетя Лиза!… Старик Федот помер! – Ну, помер и помер, что с того… Он на то и старик был. Помер – похороним. Рядом с остальными стариками.
– Димка!… Димка, вставай!…
– О, ща я тебя жердиной-то!…
Повезло Сереге, что отец вчера на дальнем пастбище заночевал. Отзвонился вечером по мобильнику, говорит, погода, мол, хорошая, гурлы на восток откочевали, чего мотаться туда-сюда. Мать только грозится, а отец уж точно огрел бы Серегу чем под руку подвернулось, разбуди он его в такую рань. Должно быть, знал Cepera, что отца дома нет, потому и орал, не боясь, во всю свою дурацкую глотку. Но то, что он орал, действительно имело огромное значение. Во всяком случае, для нашей компании. Если Cepera не выдумал все только ради того, чтобы вытянуть меня поутру из дому. С него станется.
Спать хотелось невообразимо. Но я все же продрал глаза, поднялся с постели и, навалившись грудью на подоконник, выглянул в окно.
– Димка! – пуще прежнего заорал, увидев меня, Cepera. – Старик Федот помер!
Cepera, как обычно, на своей белой лошади верхом и без седла. Красуется. И ружьишка даже самого паршивого не прихватил. Ну да, чего с оружием возиться, если гурлы на восток откочевали. Да только дед мне рассказывал: порой бродяги встречаются. Их то ли из племени выгнали, то ли они сами ушли из-за характера вреднючего, да только такие одиночки злее десяти других гурлов. Дед, конечно, любит приврать, но это он серьезно говорил. Поэтому без облегченного трассера, что мне отец на тринадцать лет подарил, я теперь никуда.
– Слышал уже, – ответил я хрипловатым спросонья голосом.
– От кого? – опешил Cepera.
– Да ты ж под окнами уже битых полчаса орешь.
На счет получаса это я, конечно, загнул – думал, пусть Cepera малость успокоится. Но он только сильней разошелся.
– Выходи, Димка, ждать не станем! Я по дороге уже Николку кликнул. Он обещал за Нукзаром заскочить. На холме встречаемся.
– Ладно, – говорю, – погоди чуток, сейчас выйду.
Рубашку накинул, штаны натянул. Подошел к умывальнику, воды в лицо плеснул.
Тут мать в дом вошла.
– Куда, – спрашивает, – собрался? Будто не знает.
– Надо, – степенно ответил я ей. – Старик последний умер.
– И что с того? – Мать – руки в боки. – Что, покойников никогда не видел?
– Так то ж старик, – объясняю я ей. – Последний.
– Димка! – снова донеслось со двора. – Давай скорее!
– А сколько лет было Федоту? – спросил я у матери. Она призадумалась.
– Ну, тебе сейчас пятнадцать, мне – тридцать восемь, деду нашему – шестьдесят девять… Получается, Федоту не меньше ста лет было.
– Все, я побежал, – сказал я матери, схватил стоявший в углу трассер и выскочил на двор.
Оседлать Часики – так мою гнедую лошадку звали – для меня дело двух минут. Я, как Cepera, без седла ездить не люблю. Трассер в седельный чехол сунул и на улицу выехал.
– Ну наконец собрался, – усмехнулся Cepera. – Поехали. Нукзар с Николкой заждались уже, поди.
И мы поехали к холму.
Cepera хотел было лошадь в галоп пустить, но я его попридержал.
– Погоди-ка, – говорю, – а откуда ты взял, что старик Федот помер?
– Мы с Семкой решили сегодня путь срезать, – Семка, это старший брат Сереги, ему месяц назад двадцать четыре стукнуло. – Погнали стадо мимо Федотова поля. А старика-то не видно, – Cepera многозначительно глянул на меня. – Ну, я Семке-то и говорю, не видно что-то старика. Семка для верности из пистолета в воздух пальнул. Минут пять ждали. Нету старика Федота. Ну, а коли старик даже на выстрел не выглянул, значит, точно помер.
Cepera был прав. Старик Федот и прежде-то нелюдимым был, а последние лет пять так и вовсе свихнулся. Трассер из рук не выпускал. Как кого завидит, так бежит к ограде и ствол – вперед. Орет: «Пошли вон отсюда, вражьи дети! Это моя земля! Никого сюда не пущу!». Можно подумать, кому-то его ранчо нужно. Большое у старика ранчо, земля хорошая – кто спорит? Так вокруг такой земли столько, что за сотню лет не перепахать!
– Может, не помер старик, а заболел? – предположил я.
Cepera усмехнулся.
– Единственная болезнь, которая старика в постель уложит, смертью зовется. Ты помнишь, чтобы хоть кто-то из стариков болел?
Тут он тоже был прав. К тому времени, когда я вырос и понимать начал, что вокруг происходит, стариков только двенадцать осталось. Когда приходила их пора, помирали тихо, а болеть – не болели. Никогда. Когда-то стариков было двадцать четыре. И вот сегодня последний умер.
– Это что ж получается? – спросил я у Сереги, сам удивленный мыслью, что пришла в голову. – Выходит, теперь мы сами по себе? Без стариков жить будем?
– Выходит, так, – кивнул Cepera. – Должно же это было когда-то случиться.
– Должно, – согласился я. – Но теперь, без стариков, мир станет другим?… Или нет?
– Для того мы и едем на ранчо старика Федота, чтобы понять, – с необычной для него серьезностью ответил Cepera.
Хотя вопрос-то был задан не ему. Это я так, вслух размышлять начал. Отец говорит, что ежели человек начинает разговаривать сам с собой, то добра от этого не жди.
Нукзар и Николка уже ждали нас на холме. Оба сидели на Николкином коньке. Старый конек, далеко на таком не уедешь. Не пойму, чего Николкин отец его в свое время на мясо не забил? Теперь-то поздно уже, – не мясо, а одни жилы под кожей. У Николки на поясе в самодельной кожаной кобуре здоровенный пневмопистолет болтается. Игрушка, конечно, бьет всего метров на двадцать, но все равно оружие. Случись что, гурла отпугнуть можно.
Николка уже весь на взводе. Сразу вопросы разные задавать начал. Что, мол, да как? Cepera ему спокойно отвечает, помер последний старик, а значит, мир входит в новую фазу. Вот прямо так и сказал! Нукзар даже рот приоткрыл от изумления. A Cepera будто и не заметил этого. Продолжает. Прежде чем думать, как дальше жить, нужно с наследием стариков разобраться. Ну, а поскольку никому, кроме нас, до этого дела нет, выходит, нам и разбираться.
Я как такое услышал, сразу подтянулся весь. Плечи расправил, грудь выпятил. Мы вчетвером и прежде нередко говорили на эту тему. Умрет, мол, когда-то последний старик, и нам придется брать жизнь в свои руки… Ну, что-то вроде этого. Но одно дело просто думать о будущем, и совсем другое – оказаться перед тем, что уже случилось. Все мы знаем, что рано или поздно умрем, а все равно не можем представить мир без себя в нем. Так же и мир без стариков представлялся нам прежде голой абстракцией. До тех пор, пока был жив хотя бы один из них.
Сначала мы увидели два медленно ворочающих огромными лопастями ветряка, стоявшие рядом с домом старика Федота. От них электрогенератор заряжался. А к тому, что слева, еще и передатчик мобильной связи подвешен. Свой мобильник Федот давно уже куда-то закинул, но против передатчика на ветряке не возражал, понимал: другим людям это нужно. Вообще-то, мужик он был неплохой. До того, как окончательно спятил и спрятался ото всех на своем ранчо. Чуть позже между опорами ветряков нарисовалась крыша дома. Потом опоясывающая ранчо изгородь. Когда я еще был мальчишкой несмышленым, старик Федот отметил границы своих владений, вбив в землю вешки, разукрашенные черно-белыми полосами. А лет шесть назад старик протянул между вешками колючую поволоку. В два ряда. Мы подъехали к ограде.