Дед Артур не забыл обо мне. Уже вторым сообщением в телехронике новостей была моя корреспонденция. Я не сомневался в способностях телевизионных редакторов – ее интересно было слушать даже мне самому.

— Предложение чего? — уточнил Кармайн.

— Дай мне лучше довести тебя до конца, — сказал Пембертон, невольно вторя деловитому тону мальчика.

— Стать партнером в частной клинике. Разумеется, ему придется вложить свои средства, но для этого хватит наших накоплений.

Драматическим тоном симпатичный директор рассказал о судьбе небольшого рыбацкого корабля «Мэри Роз», потерявшего управление и теперь терпящего бедствие где-то неподалеку. Спасательная операция должна была начаться на рассвете. Ведущий телеобозрения уверял, что будет сделано все, чтобы спасти и экипаж, и корабль, а следовательно, телезрители могут быть спокойны.

Так вот почему они ютятся в этих трущобах! Кармайн перевел взгляд с Хилды на Рут, которая тоже тревожилась за сына. Женщины в этой семье стояли за него горой.

– Я бы, – прокомментировал Ставракис услышанную информацию, – запретил всем этим слабакам уходить дальше чем за сто метров от берега. Что там в последней сводке погоды? Кто-нибудь знает?

Морган остановился и, подняв голову, взглянул на своего учителя. Поднимать голову ему теперь приходилось уже гораздо меньше, чем два года назад, — за это время он очень вырос, а неимоверная худоба делала его еще выше.

— В котором часу вы вернулись домой вчера вечером, мисс Силвермен?

– Метеорологи обещали восьмибалльный шторм с юго-запада, – спокойным тоном сообщила Шарлотта.

— В седьмом.

— Довести меня до конца? — повторил он.

– С каких это пор ты слушаешь метеосводки? – удивился Ставракис. – И вообще, разве ты слушаешь радио? А впрочем, конечно, чего не сделаешь от скуки. Бедная ты моя, бедная... Восемь баллов! И эти дураки-рыболовы в самом эпицентре шторма! Они что, не знали, какая будет погода? Раз они телеграфировали «SOS», значит, у них есть радио. Безумцы!

— А когда легли?

— Есть еще столько всяких интересных вещей, которыми мы могли бы заняться вместе с тобой. Я хочу подготовить тебя к жизни… хочу, чтобы ты оказал мне эту честь.

– Безумцы, которые, возможно, гибнут именно в эту минуту. – Тени под глазами Шарлотты, казалось, стали глубже и темнее.

— В десять. Как обычно.

— Значит, ждать мужа вы не стали?

Ставракис несколько секунд смотрел на нее особенно безжалостно. Все замерли. Атмосфера была накалена так, что, казалось, достаточно одной маленькой искорки – и все взорвется скандалом. Наконец хозяин с ухмылкой отвернулся. Теперь его взгляд упал на меня.

Морган по-прежнему смотрел на него.

— В этом не было необходимости. Его ждет Рут. Видите ли, сейчас в нашей семье главный добытчик — я.

– Вот, господин Петерсен. В этом все существо женщины. Какая она жалостливая, сострадающая, как развито в ней материнское чувство... Детей нет, а вот чувств – сколько угодно. А вы женаты, господин Петерсен?

— Вы, может быть, хотите сказать, чтобы я поступил с вами по чести?

Шум подъехавшей к дому машины словно гальванизировал обеих: они вскочили и бросились к двери, подпрыгивая от нетерпения, точно две баскетболистки под щитом.

Я улыбнулся в ответ, мысленно прикидывая, что лучше: выплеснуть ему в морду виски из моего бокала или стукнуть чем-нибудь тяжелым по башке. По зрелом размышлении я предпочел третий вариант – сдержаться, поскольку, во-первых, эмоции в любом случае вредят делу, а во-вторых, мне не хотелось еще более разнообразить вечер и добираться до «Огненного креста» вплавь.

– Нет, сэр Антони, к сожалению, я не женат, – ответил пай-мальчик Петерсен.

«Ничего себе», — отреагировал Кармайн на появление Кита Кайнтона. Не какой-нибудь там лягушонок из Дейтона, а прекрасный принц. Он, несомненно, красив и лицом, и телом, но больше всего Кармайна поразила его одежда: качественная и очень дорогая — от сшитых на заказ габардиновых брюк до желтовато-коричневого кашемирового свитера. Безупречно одетый нейрохирург после трудного дня в операционных, жена и мать которого одеваются на грошовой распродаже «Дешево и сердито».

— Милый мой мальчик, ты слишком умен, чтобы жить.

– К сожалению? Никогда не поверю, что мужчина вашего возраста и с вашим жизненным опытом говорит это без иронии.

Отстранив женщин, Кит уставился на Кармайна жесткими серыми глазами и поджал полные губы.

— Я больше всего и боялся, что вы можете это подумать. Нет, нет! Это нехорошо с вашей стороны. Мне этого не вынести. На следующей неделе мы с вами расстанемся. Чем скорее, тем лучше.

– Что вы, сэр, какая ирония. Мне тридцать восемь лет, но, повторяю, к сожалению, у меня нет опыта по части супружеской жизни. История банальная: те, кого выбирал я, выбирали других, и наоборот.

— Это вы вытащили меня из операционной? — недовольно спросил он.

— Если я только что-нибудь услышу, узнаю о каком-нибудь месте, я обещаю тебе, что уеду, — сказал Пембертон.

— Я. Лейтенант Кармайн Дельмонико. Сожалею о случившемся, но, думаю, в Чаббе найдется другой нейрохирург, способный вас заменить.

Это была ложь. Кое-какой опыт супружеской жизни я все же имел. Недолгий, всего лишь два месяца. Но водитель, вливший в себя, по мнению врачей, не менее бутылки виски и внезапно выехавший на своем рефрижераторе на встречную полосу, не знал, что этот опыт складывался у меня вполне удачно. На память об этом случае у меня остался вполне мужественный шрам на левой щеке. И я не любил рассказывать о его происхождении.

— Само собой, — скривился Кит. — Зачем я вам здесь понадобился?

– А у вас есть чувство юмора, господин Петерсен, если, конечно, это не звучит для вас обидно.

Морган согласился на это условие.

Выслушав причину, по которой его вызвали с работы, Кит безвольно осел на стул.

Ничего себе! Ставракис, заботящийся о том, чтобы не сказать что-нибудь обидное. Это похоже на сигнал гонга, возвещающий о новом раунде.

— На нашем дворе? — прошептал он. — На нашем?

— Но вы мне скажете правду, — спросил он, — вы не станете притворяться, что ничего не узнали?

– Послушай, Шарлотта...

— На вашем, доктор Кайнтон. В котором часу вы вернулись вчера домой?

– Я слушаю. – Темные глаза вопросительно взглянули на него, не ожидая, впрочем, ничего хорошего.

— Кажется, в половине третьего.

— Скорее уж я притворюсь, что узнал то, чего нет.

– Сделай милость, принеси кое-что из моей каюты.

— Вы не заметили ничего необычного там, где ставили машину? Вы всегда оставляете ее перед домом или ставите в гараж?

– Но почему не горничная...

— Но скажите, откуда вы можете что-нибудь услыхать, сидя с нами в этой дыре? Вам нельзя медлить ни минуты, вам надо ехать в Англию… ехать в Америку.

— В сильные холода заезжаю в гараж, а сейчас пока оставляю перед домом, — ответил Кит. — Моему «кадиллаку» всего год, заводить его холодным утром — одно удовольствие. — Он уже пришел в себя, и лицо наполнилось прежним самодовольством. — По правде говоря, вчера я вернулся домой без сил, совершенно измотанный.

– Это слишком личное, моя дорогая. Может быть, тебе этого не понять. Ты ведь, по мнению господина Дэвиса, еще так молода... – Ставракис улыбнулся Дэвису, как бы ожидая от него поддержки. – Там... фото, которое стоит на моем ночном столике...

— Можно подумать, что учитель — это ты! — воскликнул Пембертон.

«Разъезжаешь на новеньком «кадиллаке», а твоя мать и жена мучаются с пятнадцатилетними жестянками. Ну и дерьмо же ты, доктор Кайнтон», — подумал Дельмонико.

– Что?!

— Вы не ответили на мой вопрос, доктор. Вы не заметили ничего необычного, когда вернулись домой вчера ночью?

Шарлотта вдруг резко выпрямилась в кресле, кисти ее рук конвульсивно вцепились в подлокотники, словно уже в следующую секунду она собиралась вскочить с места.

Морган сделал несколько шагов вперед и немного погодя заговорил снова:

— Нет, ничего.

В поведении Ставракиса также произошла внезапная перемена. Его ласковый и добродушный взгляд в один миг стал холодным и твердым. Он медленно, как бы желая увести все взоры в этой комнате вслед за своим, отвернулся от обнаженных рук жены. Она, сообразив, немедленно одернула задравшиеся от резкого движения рукава, но я уже заметил полосы синяков, контрастно вырисовывавшиеся на белой коже. Они выглядели как следы от браслетов, если бы браслеты применялись в качестве орудия пытки. Это не могли быть следы от ударов или от слишком сильно сжатых пальцев. Такие знаки оставляет только веревка.

— Вы не обратили внимание, была ли прошлая ночь сырой и туманной?

— Ну что же, теперь, когда вы знаете, что я все знаю, и когда мы оба смотрим в лицо фактам и ничего не утаиваем друг от друга, это же гораздо лучше, не так ли?

Ставракис снова усмехнулся и жестом позвал слугу. Шарлотта тут же встала и, опустив голову, вышла из салона.

— Нет, не обратил.

Случившееся было так дико, так неестественно, что на какой-то миг я засомневался, не приснилась ли мне вся эта сцена. Решающим доводом «против» было то, что, зная деда Артура, я никак не мог подозревать его в склонности держать в штате своей службы людей, спящих наяву.

— У вас подъездная дорожка без покрытия. На ней не осталось отпечатков шин другой машины?

— Милый мой мальчик, все это до того увлекательно, до того интересно, что, право же, я никак не смогу лишить себя таких вот часов.

Шарлотта возвратилась через несколько минут. В руке она несла фотографию размером восемнадцать на двадцать четыре. Не поднимая глаз, она подала ее хозяину и снова села в кресло, на этот раз проследив за тем, чтобы не взметнулись рукава.

— Говорю же вам, я ничего не видел! — раздраженно воскликнул он.

– Господа, это моя жена, – провозгласил Ставракис, поднимаясь с кресла и предъявляя нам портрет. – Мадлен, моя первая жена... Тридцать лет совместной жизни... Вы правы, Петерсен, супружество не такая уж неприятная штука. Это Мадлен, господа...

Услыхав эти слова, Морган снова погрузился в молчание.

— Вы часто работаете допоздна, доктор Кайнтон? Я хотел узнать, действительно ли в Холломене столько пациентов, которым без вашей помощи не обойтись?

Если бы во мне осталось хоть десять граммов чувства собственного достоинства, я бы свалил его на пол и побил ногами. Мало того, что он бесстыдно обнародовал, что на его ночном столике стоит фотография другой женщины, мало того, что она заставил Шарлотту принести эту фотографию, так в довершение всего он публично унижает ее! А эти следы от веревки! После такого господин Ставракис не стоил даже пули из карабина. Впрочем, в этот момент, я бы, пожалуй, расщедрился.

— Поскольку во всем штате только в нашем отделении есть оборудование для цереброваскулярных операций, работы у нас более чем достаточно.

— Вы все-таки продолжаете от меня что-то скрывать. О, вы со мной неискренни, а я с вами — да!

И все же я был совершенно бессилен. Он тонко балансировал на грани скандала, не давая ни одного прямого повода усомниться в его искренности. Комедия переходила в трагифарс, а отсюда уже был только шаг до подлинной драмы. Слеза, появившаяся на его щеке, заслуживала премии Оскара. Если бы я не был уверен, что все это от начала до конца ложь, я бы увидел перед собой старого печального и одинокого человека, который, забыв на секунду об окружающем мире, скорбно вглядывается в фотографию безвозвратно ушедшей любимой...

— Значит, возвращения домой в два-три часа ночи для вас норма?

— Почему же это я неискренен?

Может быть, если бы рядом не было Шарлотты, неподвижной, гордой, униженной, устремившей невидящий взгляд в огонь камина, я бы поверил Ставракису.

Кайнтон пожевал губу и вдруг отвел взгляд. Он явно что-то скрывал.

— У вас есть какая-то задняя мысль!

Но сейчас мне почему-то совсем не хотелось ему верить, хотя я и оставался всего лишь немым и пассивным свидетелем разыгравшейся сцены.

Однако не все были столь терпеливы, как я. Мак-Кольм вел себя гораздо честнее: почти не пытаясь скрыть свои эмоции, побледневший от злости, он встал, пробормотал какие-то слова типа извинений и пожеланий нам приятного времяпрепровождения и вышел. Банкир последовал его примеру.

— Задняя мысль?

— Я не всегда задерживаюсь в операционной, — наконец мрачно признался он.

Ставракис не слишком огорчился их уходом. Мне кажется, он вообще не обратил на это внимания. Странным, дрожащим шагом он добрался до своего кресла и, буквально упав в него, уставился ничего теперь не выражающим взглядом в какую-то точку на стене.

— Да, что мне, может быть, недолго уже осталось жить и что вы можете дотянуть здесь до того дня, когда меня не станет.

— Если не в операционной, тогда где?

Он не поднял головы, даже когда в дверях появился капитан Блэйк с сообщением, что моторная лодка ждет нас.



— Ты чересчур умен, чтобы жить, — повторил Пембертон.

— Я отрабатываю положенное время после защиты, лейтенант. Мне надо готовиться к лекциям, делать подробные записи в историях болезни, проводить учебные обходы в больнице, готовить к работе стажеров-нейрохирургов. — В глаза Кармайну он по-прежнему не смотрел.

* * *

— На мой взгляд, это низкая мысль, — продолжал Морган, — но я вас за нее накажу тем, что выживу.



— Ваша жена говорит, что вы собираетесь заняться частной нейрохирургической практикой.

Оказавшись на борту «Огненного креста», мы с Дэвисом первым делом приподняли угол ковра на полу в рулевой рубке. Здесь лежала газета, а под ней мы увидели четыре прекрасных отпечатка чьих-то подошв на тонюсеньком слое заблаговременно рассыпанной мною муки.

— Берегись, не то я возьму да и отравлю тебя! — со смехом сказал Пембертон.

Все было ясно. Но на всякий случай мы все же проверили двери кают, лабораторий и машинного отделения. «Контрольки» в виде незаметных шелковых ниток были везде разорваны.

— Да, это правда. В одной частной клинике в Нью-Йорке.

Судя по отпечаткам подошв, нам нанесли визит как минимум двое. На производство уже второго за эти сутки обыска у них было более часа. Мы потратили вдвое больше, чтобы понять, что они искали. К сожалению, безрезультатно.

— Я становлюсь с каждым годом сильнее и чувствую себя лучше. Вы разве не заметили, что с тех пор, как вы приехали сюда, мне стал не нужен доктор?

– В любом случае, – заключил я, – теперь мы знаем, что бензиновые моторы не так уж безнадежны.

— Благодарю, миссис Силвермен и доктор Кайнтон. Возможно, позднее у нас появятся новые вопросы, но на сегодня достаточно.

— Твой доктор — это я, — сказал молодой человек, беря его под руку и увлекая за собой.

– Да, – согласился Дэвис, – если моторная лодка не могла отвезти нас, значит, как раз в это время она была здесь. Вот только...

— Я провожу вас, — вызвалась Рут Кайнтон.

– Что еще, Дэвис?

Морган повиновался, но, сделав несколько шагов, он вздохнул: во вздохе этом были и усталость, и облегчение.

– Есть что-то еще, очень важное, но я никак не могу сформулировать...

— Провожать меня было не обязательно, — негромко заметил Кармайн, когда они очутились на веранде, за плотно закрытой дверью.

— Ах, теперь, когда мы оба смотрим истине в глаза, все в порядке!

– Сформулируете утром, Дэвис. В полночь свяжитесь с дедом Артуром и попытайтесь вытянуть из него максимум информации о людях, с которыми мы имели удовольствие познакомиться на «Шангри-Ла». Еще меня очень интересует, кто был врачом первой госпожи Ставракис. Меня вообще заинтриговала эта женщина.

Я дал Дэвису подробные инструкции, а потом попросил его, чтобы он перевел корабль и поставил его на якорь за островком. Помогать ему было бы неоправданным донкихотством, поскольку в 3.30 утра мне предстояло куда более сложное дело.

— Хорошо, что хоть двое из нас не дураки. — Она вздохнула и ногой сбросила с крыльца камешек. — Должно быть, Кита мне эльфы подменили — ему не угодишь. Еще в детский сад не ходил, а уж гонору было хоть отбавляй. Но он из сил выбивался, чтобы выучиться, выбиться в люди, — что правда, то правда. За то, что он не сидит сложа руки, я его и люблю. Знаете, Хилда ему пара. С виду не скажешь, но это так.

– После всего можете ложиться спать, Дэвис, и можете даже по-настоящему выспаться, – сказал я.

Глава 7

— Что же будет с вами, если он займется частной практикой? — угрюмо спросил Кармайн.

Он что-то ответил, но я не обратил внимания на его слова. Жаль. Я должен был его выслушать. Мы должны были вообще не спать в ту ночь. Поскольку любое число самых нервных и самых бессонных ночей все же лучше спокойного вечного сна.



— А я и не собиралась переселяться с ними! — жизнерадостно отозвалась Рут. — Останусь здесь, на Грисволд-лейн. Они меня без помощи не бросят.

Среда, с 5 утра до сумерек.



Кармайн нашел бы что возразить, но не стал.

С тех пор они еще долго смотрели истине в глаза; и одним из первых последствий этого было то, что Пембертон решил выдержать все до конца. Морган изображал эту истину так живо и так чудно´, и вместе с тем она выглядела такой обнаженной и страшной, что разговор о ней завораживал, оставить же мальчика с нею наедине казалось его учителю верхом бессердечия. Теперь, когда у них обнаружилось столько общности во взглядах, им уже не имело никакого смысла делать вид, что ничего не произошло; оба они одинаково осуждали этих людей, и их высказанные друг другу мнения сделались между ними еще одной связующей нитью. Никогда еще Морган не казался своему учителю таким интересным, как сейчас, когда в нем так много всего открылось в свете этих признаний. Больше всего его поразила обнаруженная им в мальчике болезненная гордость. Ее в нем оказалось так много — и Пембертон это понимал, — так много, что, может быть, ему даже принесло пользу то, что ей в столь раннюю пору приходилось выдерживать удар за ударом. Ему хотелось, чтобы у родителей его было чувство собственного достоинства; в нем слишком рано проснулось понимание того, что они вынуждены непрестанно глотать обиды. Его мать могла проглотить их сколько угодно, а отец — и того больше. Он догадывался о том, что Юлик выпутался в Ницце из неприятной «истории»: он помнил, как однажды вся семья пришла в волнение, как поднялась самая настоящая паника, после чего все приняли лекарства и улеглись спать — ничем другим объяснить это было нельзя. Морган обладал романтическим воображением, взращенным поэзией и историей, и ему хотелось бы видеть, что те, кто «носит его фамилию» — как он любил говорить Пембертону с юмором, придававшим его чувствительной натуре толику мужества, — вели себя достойно. Но родители его были озабочены единственно тем, чтобы навязать себя людям, которым они, вообще-то говоря, были ни на что не нужны, и мирились со всеми их оскорблениями, словно это были полученные в сражениях шрамы. Почему они становились не нужны этим людям, он не знал; в конце концов, это было дело самих этих людей; внешне ведь они отнюдь не производили отталкивающего впечатления — они были во сто раз умнее, чем большинство этих мерзких аристократов, этих «несчастных хлыщей», за которыми они гонялись по всей Европе. «Надо сказать, что сами-то они действительно люди прелюбопытные!» — говорил не раз Морган, вкладывая в эти слова какую-то многовековую мудрость. На это Пембертон всякий раз отвечал: «Прелюбопытные… знаменитая труппа Моринов? Что ты, да они просто восхитительны, ведь если бы мы с тобой (ничего не стоящие актеры!) не портили им их ensemble,^[14] они бы уже покорили все сердца».

Было темно, хоть глаз выколи. Местные жители называют такую темень «как в жилетке у дьявола». Черное небо, черные деревья и проливной дождь, корректирующий видимость до абсолютного нуля. В таких условиях возникающее на пути дерево можно увидеть, только ударившись об него, а чтобы заметить яму, необходимо прощупать всем телом очертания ее дна.

— Спокойной ночи, миссис Кайнтон. Рад был познакомиться с вами.



Дэвис, как мы и договорились, ровно в 3.30 разбудил меня. Потом мы пили чай (я – покрепче), готовились к моей экспедиции, а Дэвис, в качестве звукового оформления, рассказывал мне о полуночном разговоре с дедом Артуром. Командир сообщил, что вертолет будет в указанное время в указанном месте, и добавил, что, с его точки зрения, мы напрасно тратим время.

Обычно у нас с дедом Артуром возникают противоречия относительно оценки моих оперативных возможностей. На этот раз он, кажется, на все сто процентов прав.

Всю дорогу до Сидар-стрит Кармайн размышлял о неожиданном открытии: оказывается, убийца иногда прятал похищенных девочек в тайниках, а потом забирал их оттуда. Эта особенность выглядела характернее, чем даже выбор жертвы из другой этнической группы.

И вот уже почти пять часов, и я близок к отчаянию. Неужели я так и не разыщу этот проклятый пляж? Никогда бы не подумал, что всего лишь пять миль лесного массива станут для меня непреодолимым препятствием.

С чем мальчик никак не мог примириться, так это с тем, что эта маравшая истинное чувство собственного достоинства растленность не имела под собой никаких оснований и взялась неизвестно откуда. Разумеется, каждый волен избрать ту линию поведения, которая ему больше всего по вкусу, но как могло случиться, что его близкие избрали именно эту линию — стали на путь навязчивости и лести, обмана и лжи? Что худого сделали им предки, — а ведь, насколько он знал, все это были вполне порядочные люди, — или что он сам сделал им худого? Кто отравил им кровь самым низкопробным из всех одолевающих общество предрассудков, назойливым стремлением заводить светские знакомства и всеми способами пробиваться в monde chic,^[15] причем всякий раз так, что попытки эти были шиты белыми нитками и заранее обречены на провал? Истинные цели их ни для кого не были тайной; вот почему все те, с кем им особенно хотелось общаться, неизменно от них отворачивались. И при всем этом — ни единого благородного порыва, ни тени стыда, когда они глядели друг другу в лицо, ни одного самостоятельного поступка, ни одной вспышки негодования или недовольства собой. О, если бы только отец его или брат хотя бы раз или два в году отважились поставить кого-нибудь из этих пустозвонов на место! При том, что они, вообще-то говоря, были неглупы, они никогда не задумывались о впечатлении, которое производили на других. Надо сказать, что они действительно располагали к себе, так, как стараются расположить к себе евреи-торговцы, стоящие в дверях своих магазинов с платьем. Но разве подобное поведение можно было счесть достойным примером, которому надлежит следовать всей семье? Морган сохранил смутное воспоминание о старом дедушке по материнской линии, жившем в Нью-Йорке, повидаться с которым его возили через океан, когда ему было лет пять. Это был истинный джентльмен, носивший высоко подвязанный галстук и отличавшийся старательно отработанным произношением, который с самого утра уже облачался во фрак, так что неизвестно было, что он наденет вечером, и который имел — или, во всяком случае, считалось, что имел, — какую-то «собственность» и находился в каких-то отношениях с Библейским обществом.^{5} Вне всякого сомнения, это была фигура положительная. Пембертон, и тот помнил миссис Кленси, овдовевшую сестру мистера Морина, особу нудную, как нравоучительная притча, которая приезжала на две недели к ним в гости в Ниццу вскоре после того, как он стал у них жить. Она была «чиста и изысканна», как любила говорить Эми, играя на банджо, и у нее был такой вид, как будто она не понимает того, о чем они между собою толкуют, и вместе с тем сама о чем-то старается умолчать. Пембертон пришел к выводу, что умалчивала она о своем отношении ко многому из того, что все они делали: это позволяло думать, что и она тоже была фигурою положительной и что мистер и миссис Морин, и Юлик, и Пола, и Эми легко могли стать лучше, стоило им только этого захотеть.

Мне не требовалось переходить вброд горные реки. Я был избавлен от необходимости взбираться на скалы и спускаться в пропасти. Дикие джунгли, безводные пустыни, безмолвные льды – все это было далеко и неправда.

— Он не играет с нами в поддавки, — заметил Кармайн в разговоре с Сильвестри, — и не дразнит нас, демонстрируя свою изворотливость. Мне не верится, что его самолюбие нуждается в подобных стимулах. Если какие-то его действия и выглядят попыткой раззадорить нас, то лишь потому, что этого требуют его планы. Например, так получилось, когда он зарыл Франсину на заднем дворе Кайнтонов. С моей точки зрения, в действие вступил механизм психологической защиты. А он, в свою очередь, говорит о том, что убийца все-таки связан с Хагом, что затаил злобу на кого-то из сотрудников и при этом ничуть не тревожится о том, что мы его поймаем.

А этот островок ничем не привлек бы любителей острых ощущений. Редкий лесок, пологие склоны холмов. Идеальные условия для послеобеденной воскресной прогулки достаточно активного пенсионера. Но, хотя, судя по безуспешности моих начинаний, я уже почти стал пенсионером, активности у меня явно недоставало. Другое дело, что, к сожалению, прогулку происходила не в воскресный полдень.

— Думаю, пора провести обыск в Хаге, — сказал Сильвестри.

Проблемы начались сразу же, как только я попытался выбраться на берег. Это отнюдь не напоминало триумфальную высадку союзников в Нормандии. Представьте, что у вас на ногах ботинки на резиновой подошве, в руках мокрая резиновая лодка и вы пытаетесь перетащить ее на берег по скользким, обросшим водорослями полутора– двухметровым валунам. С тем же успехом вы могли бы продемонстрировать свое ковбойское искусство, перемещаясь из конца в конец загона по спинам коров. Я надеюсь, такие смельчаки найдутся, тем более что наличие шерсти на спинах животных существенно облегчит задачу. Но даже самый заносчивый ковбой не решится на эту эскападу темной ночью, к тому же облив предварительно спины коров мыльной пеной.

— Да, сэр; более того, обыск должен состояться завтра же, в субботу. Но ордер у судьи Дугласа Туэйтса нам не получить.

Я не был ковбоем. Скорее – самоубийцей.

Но то, что они этого не хотели, становилось все очевиднее день ото дня. Выражаясь словами Моргана, они продолжали «бродяжничать», и как-то раз у них появилось множество причин для того, чтобы ехать в Венецию. Большую часть всех этих причин они перечислили, они всегда были исключительно откровенны и любили весело поболтать, особенно за поздним завтраком где-нибудь за границей, перед тем как дамы начинали «наводить красоту», когда, положив локти на стол, они чем-то заедали выпитые demi-tasse^[16] и в самом разгаре семейного обсуждения того, что «действительно следует делать», неизбежно переходили на какой-нибудь язык, позволявший им друг друга tutoyer.^[17] В эти часы даже Пембертону было приятно на них смотреть; он выдерживал даже Юлика, слыша, как тот ратует своим глухим голосом за «пленительный город на воде». В нем пробуждалась какая-то тайная симпатия к ним — оттого что все они были так далеки от будничной жизни и держали его самого в таком отдалении от повседневности. Лето уже подходило к концу, когда с криками восторга они выбежали все на балкон, возвышавшийся над Большим каналом; закаты были восхитительны, в город приехали Доррингтоны. Доррингтоны были единственной из всего множества побудивших их приехать сюда причин, о которой они никогда не говорили за завтраком. Но так бывало всегда: причины, о которых они умалчивали, в конце концов оказывались самыми главными. Вместе с тем Доррингтоны очень редко выходили из дому; а если уже выходили, то всякий раз — надолго, что было вполне естественно, и в течение этих нескольких часов миссис Морин и обе ее дочери по три раза иногда наведывались к ним в гостиницу, чтобы узнать, возвратились они или нет. Гондола оставалась в распоряжении дам, ибо в Венеции также были свои «дни», которые миссис Морин умудрилась узнать уже через час после приезда. Она тут же определила свой день, в который, впрочем, Доррингтоны так ни разу и не пожаловали к ней, хотя однажды, когда Пембертон вместе со своим учеником были в соборе Святого Марка — где, совершая самые интересные в их жизни прогулки и посещая церковь за церковью, они обычно проводили немало времени, — они вдруг увидели старого лорда в обществе мистера Морина и Юлика: те показывали ему утопавшую в полумраке базилику так, как будто это было их собственное владение. Пембертон заметил, как, разглядывая все эти достопримечательности, лорд Доррингтон в значительной степени терял облик светского человека; он спрашивал себя также, берут ли его спутники с него плату за оказываемые ими услуги. Но, так или иначе, осени наступил конец. Доррингтоны уехали, а их старший сын, лорд Верскойл, так и не сделал предложения ни Эми, ни Поле.

— Сам знаю, — буркнул Сильвестри. — Который теперь час?

После третьего падения я разбил фонарь, заработал несколько чувствительных синяков и потерял компас. Слава Богу (хотя как раз этого можно было ожидать), что глубиномер остался цел. Как известно, именно глубиномер хорошо помогает сориентироваться, когда пытаешься угадать направление в беспросветно-темном лесу.

Выпустив воздух из надувной лодки, я двинулся вдоль берега. Мне показалось логичным, что таким образом через некоторое время я доберусь до песчаного пляжа, где назначена встреча. Но сегодня я был явно не в ладах с логикой. Оказалось, что лес здесь доходит до самой границы скал, а все побережье буквально усеяно небольшими протоками.

— Шесть, — ответил Кармайн, бросив взгляд на антикварные железнодорожные часы над головой Сильвестри.

Я действительно не видел дальше своего носа, да что там! – даже нос терялся во мгле. В результате я достаточно регулярно, примерно каждые две минуты, падал в эти самые протоки. Легко догадаться – они были наполнены водой.

— Позвоню Макинтошу, узнаю, не уговорит ли он правление Хага дать нам разрешение на обыск. Конечно, они могут потребовать, чтобы при обыске присутствовали «хагисты». Если соглашаться, кого бы ты выбрал, Кармайн?

Рассчитывая прогуливаться по лесу и летать на вертолете, я предусмотрительно не взял с собой резиновый комбинезон, и теперь на мне не было ни единой сухой нитки. Хорошо хоть, ракетницы, которыми я собирался подать знак вертолету, были завернуты в водонепроницаемый материал. Впрочем, теперь я мог их выбросить, как ненужный балласт: двигаясь с такой скоростью, я прибуду на место встречи как раз к полудню.

Однажды, в унылый ноябрьский день, когда вокруг старого дворца завывал ветер, а дождь хлестал лагуну, Пембертон, для того чтобы немного поразмяться и даже чтобы согреться — Морины страшно скупились на отопление, и холод этот был для него постоянным источником страданий, прогуливался со своим учеником взад и вперед по огромному пустынному sala.^[18] От скальолового пола^{6} веяло холодом, расшатанные рамы высоких окон сотрясались от порывов бури, и остатки старинной мебели не могли смягчить сменившей прежнее величие картины одряхления и распада. Пембертон был в дурном расположении духа, ему казалось, что теперь положение Моринов сделалось еще хуже. От этого неприютного холодного зала словно веяло предвестием беды и позора. Мистер Морин и Юлик были на Пьяцце, что-то высматривали там, тоскливо бродили в своих макинтошах под нависшими арками, причем даже макинтоши эти не мешали им сохранять светский вид. Пола и Эми не вылезали из постелей — скорее всего оттого, что так им было теплее. Пембертон искоса посмотрел на ходившего бок о бок с ним ученика: ему хотелось знать, ощущает ли мальчик все эти мрачные предзнаменования. Но Морган, к счастью для него, отчетливее всего ощущал сейчас, что растет и набирает силу и что как-никак ему пошел пятнадцатый год. Обстоятельство это приобрело для него большой интерес, и он построил на нем собственную теорию, которой не преминул поделиться со своим учителем: он был уверен, что еще немного, и он станет на ноги. Он считал, что положение должно измениться, что скоро он завершит свое обучение, будет взрослым, сможет что-то зарабатывать и приложит все свои знания к делу. При том, что по временам он был способен вникать во все тяготы своей жизни, наступали также и счастливые часы совершенно детского легкомыслия; не об этом ли говорила, например, его твердая убежденность, что он может теперь же поехать в Оксфорд, в тот колледж, где занимался Пембертон, и при содействии своего учителя добиться там удивительных успехов? Пембертон огорчался, видя, как, теша себя этими мечтами, мальчик почти не задумывается над тем, какими путями и на какие средства он всего этого может достичь; во всем остальном он выказывал достаточно здравого смысла. Пембертон пытался представить себе семейство Моринов в Оксфорде; и, по счастью, это ему никак не удавалось; но ведь если они не переселятся туда всей семьей, то тогда у Моргана не будет никакого modus vivendi.^[19] Как бы мог он жить, не получая денег на содержание? А где же ему эти деньги взять? Он, Пембертон, может жить за счет Моргана, но как Морган сможет жить за его счет? Так что же с ним все-таки станет? Оказывается, то обстоятельство, что теперь он уже большой мальчик и что здоровье его начинает поправляться, только осложнило вопрос о его будущей жизни. Пока он был совсем слаб, внимание, которое ему уделяли, уже само по себе являлось ответом на этот вопрос. Вместе с тем в глубине души Пембертон понимал, что он может быть и достаточно крепок, чтобы выжить, но у него все равно не хватит сил на то, чтобы чего-то в жизни добиться. Так или иначе, мальчик переживал период пробуждения юношества с его торжествующей радостью, и все завывания бури мнились ему не чем иным, как голосом жизни и вызовом, который ему бросает судьба. На нем была рваная курточка, воротник которой ему пришлось поднять, но и в ней он наслаждался этой прогулкой.

С проклятьями выбравшись в очередной – третий – раз из достаточно глубокого ручья, я решил изменить тактику и уйти от побережья подальше в лес.

— Профессора Смита и мисс Дюпре, — незамедлительно ответил Кармайн.

Уже через несколько минут я убедился, что это не самое удачное решение в моей жизни.



Потеряв компас, я самоуверенно успокоил себя тем, что определить направление движения будет несложно: пляж, куда я стремлюсь, находится на востоке островка, ветер дует с запада, так что самым надежным компасом должна стать моя спина. Теоретически все было просто: ветер в спину – значит, все в порядке. Но на практике оказалось, что ветер в лесу ежеминутно меняет направление, а моя спина не в состоянии выбрать из суммы воздействий одно – правильное.

Она была прервана появлением его матери в самом конце sala. Она сделала сыну знак подойти и, видя, как он послушно направился к ней по длинному залу, ступая по сырым плитам искусственного мрамора, Пембертон задумался над тем, что все это означает. Миссис Морин сказала мальчику несколько слов и проводила его в комнату, откуда только что появилась сама. Потом, закрыв за ним дверь, она быстрыми шагами устремилась к Пембертону. Что-то должно было произойти, однако самое изощренное воображение не могло бы подсказать, к чему все сведется. Она дала ему понять, что воспользовалась каким-то предлогом, чтобы удалить Моргана, и тут же, не раздумывая ни минуты, спросила, не может ли он одолжить ей шестьдесят франков. Когда же, не успев еще расхохотаться, он в изумлении на нее посмотрел, она объявила, что ей ужасно нужны деньги, что она находится в отчаянном положении, что ей это может стоить жизни.

Я знал, что с востока на запад островок пересекает покрытая соснами скалистая гряда. Значит, если двигаться вдоль нее, то когда-нибудь можно будет добраться до места.

— Он сделал ей инъекцию демерола, — сообщил Патрик, не дожидаясь вопросов Кармайна. — В вену он ни за что бы не попал — девочка отбивалась, а ему требовалось, чтобы препарат подействовал как можно скорее. Поэтому я первым делом осмотрел ее живот и нашел след. Он рисковал проколоть кишечник или печень, поэтому выбрал подкожную иглу большого диаметра. Это нам и помогло. След от укола иглы двадцать пятого номера за семь дней исчез бы бесследно. А след от иглы восемнадцатого номера сохранился.

«Когда-нибудь». Это определение вполне устраивало меня своей точностью. Я посмотрел на часы – до рассвета оставалось всего лишь полчаса – и стал мысленно репетировать монолог, с которым я обращусь к деду Артуру, чтобы объяснить, зачем мне нужен был вертолет, если я за ним не явился. Еще одна мысль не давала покоя: как пилот вертолета найдет место нашей встречи. Наверняка с воздуха суша сейчас неотличима от воды. Кроме того, я где-то слышал, что при определенной силе ветра вертолет перестает слушаться руля. Учитывая мою везучесть, сейчас эта норма наверняка превышена вдвое. А если вертолет не вылетит, или если он вылетит, но не долетит, или если, наконец, вылетит и долетит, но не сможет найти место посадки или не сможет сесть? Что тогда?

— Сударыня, c\'est trop fort!^[20] — рассмеявшись, вскричал Пембертон. — Как вы думаете, откуда мне взять шестьдесят франков du train dont vous allez?^[21]

— А почему укол в живот действует быстрее внутримышечного?

Учитывая, что в дневное время я не имею права привлекать внимание всей округи к незнакомому человеку, путешествующему на достаточно экзотической для этих мест надувной лодке, у меня мог быть только один, но зато очень перспективный план: возвратиться на берег, найти лодку, спрятаться, переждать без сухой одежды, огня и еды до вечера, чтобы потом снова оказаться на «Огненном кресте» не солоно хлебавши. В этом случае от моих сорока восьми часов, и так уже сократившихся наполовину, осталось бы всего лишь двенадцать.

Я побежал. Вернее, попытался бежать. Теперь я понимаю, почему такой увлекательный вид спорта, как ночной бег по пересеченной местности, не включен в программу Олимпийских игр: судьи просто никого не дождались бы на финише.

— Я думала, вы работаете, что-нибудь пишете. Выходит, вам ничего не платят?

— Такая инъекция называется парентеральной: препарат смешивается с жидким содержимым брюшной полости. Действует почти также быстро, как при введении в вену. Думаю, он воспользовался быстродействующим опиатом, который вызывает более сильное привыкание, чем героин, поэтому заполучить хотя бы рецепт препарата для перорального приема нелегко. К препарату в виде ампул имеют доступ только медики.

Через пятнадцать минут, проложив с помощью наиболее уязвимых частей моего тела просеку среди «железных» пней и стволов, я услышал далекий, но постепенно приближающийся гул мотора. Вертолет прилетел раньше намеченного срока. Это конец. Пилот совершит посадку, убедится, что меня нет, и улетит обратно. Я вытащил ракетницу, чтобы сообщить ему о своем присутствии, но оказалось, что моя голова, моя несчастная, изболевшаяся от ударов голова все еще способна совершать элементарные вычисления. Я спрятал ракетницу, так как понял, что, заметив мой сигнал и доверившись ориентиру, пилот вряд ли был бы доволен местом посадки.

— Как думаешь, какую дозу он ей вкатил?

— Ни гроша.

Я старался двигаться максимально быстро. Но, к сожалению, уже много лет я не тренировался в беге на спринтерские, а тем более на стайерские дистанции. Мои легкие издавали звуки, подобные хрипам испорченного кузнечного меха. Я уже еле дышал. Кустарник цеплялся за ноги, ветки хлестали по лицу, а камни выскальзывали из-под ног в самый неподходящий момент.

— Понятия не имею. Следы я нашел в клетках дермы в том месте, куда вошла игла. Но либо он не рассчитал дозу, либо у Франсины была необычная устойчивость к препарату. Если она ухитрилась спрятать куртку, значит, пришла в себя гораздо раньше, чем он рассчитывал.

— Кляпа не было, звуки приглушил мат — самый толстый из всех имеющихся. Возможно, Франсину обмотали скотчем поверх брюк и блузки. Преступник мог сам стащить с нее куртку, — рассуждал Кармайн. — Очнувшись, она поняла, что не может пошевелиться, но скорее всего попыталась высвободить руки. Думаю, Франсина была сильной духом девушкой. Из тех, кого особенно больно терять.

И все же я продвигался бы вперед достаточно быстро, если бы не деревья, снова и снова выраставшие у меня на пути. Я попробовал бежать с вытянутыми вперед руками, как слепой, но тут же одна из торчащих перпендикулярно стволу как раз на уровне моего лица веток, словно биллиардный кий, прицельно ткнула меня в переносицу – сантиметр левее или правее, и я бы ослеп, во всяком случае наполовину. Я вспомнил, что слепые часто пользуются тросточкой, и попытался использовать в этом качестве сухую ветку, больно ударившую меня по ногам. Бесполезно. Деревья атаковали со всех сторон. Создавалось впечатление, что моя голова стала кегельным шаром, с тем только уточнением, что в кегельбане шар бьет по кеглям, а здесь деревья-кегли небезуспешно пытались куда-то забить мою голову-шар.

— Что же вы такой дурак, что работаете даром?

— Как и любую из них, — нахмурился Патрик. — И все-таки преступник должен был заметить розовый рукав, торчащий из черного мата.

А вертолет безнадежно кружил где-то надо мной. Мне показалось, что после третьего круга он отказался от поисков и улетел. Но нет, я снова услышал звук мотора. Небо на востоке немного прояснилось, но все равно пилот наверняка ничего не мог разглядеть внизу.

— В зале полутемно, он торопился. Может, Франсина ухитрилась передвинуться так, чтобы закрыть собой куртку, или попыталась наброситься на него, едва он поднял крышку ящика.

— Кому, как не вам, это знать.

Внезапно земля ушла у меня из-под ног. Я выбросил вперед руки и напряг мускулы, чтобы самортизировать падение в очередную яму или речушку. Но падение длилось. Склон оказался почти отвесным, и я летел по нему все быстрее. Тут выяснилось, что я крайне непостоянен в своих суждениях: теперь я мечтал, чтобы на моем пути оказалось хотя бы одно дерево, хотя бы кустик или пенек, хотя бы что-нибудь, что приостановило бы этот сумасшедший полет. Если это был овраг, то наверняка самый глубокий в мире, а на его дне располагалось кладбище для таких идиотов, как я.

— Или сделала и то и другое, — заключил Патрик.

Но это оказался всего лишь эффектный спуск к искомому пляжу. Наконец ландшафт стал плоским, траву сменил песок, и мне удалось остановиться.

— Ты еще не ужинал, Патси?

Миссис Морин удивленно поглядела на него; потом она слегка покраснела. Пембертон увидел, что она начисто забыла об их условиях, если только можно было назвать условиями все то, на что он в конце концов согласился: она нимало не утруждала ими ни память свою, ни совесть.

— Несси сегодня на концерте в Чаббе, придется ужинать в «Мальволио».

Я задыхался. Но ждать, пока дыхание восстановится, не было времени. Я вскочил и, оценив обстановку: контуры пляжа, его площадь, мое местоположение и направление движения находящегося, судя по звуку, в ста – ста пятидесяти метрах от меня вертолета, – снова бросился бежать. Уже через несколько секунд я мог позволить себе достать ракетницу, а еще через несколько яркий бело-голубой свет вспыхнул в небе так ослепительно, что я заслонил глаза рукой.

— Тогда и я с тобой. Сейчас предупрежу Сильвестри — и пойдем. — Кармайн усмехнулся. — На телефоне он провисит не меньше часа.

Через тридцать секунд, когда в небе догорали последние остатки ракеты, надо мной пролетел вертолет. Пилот включил два направленных на землю прожектора. На всякий случай я отбежал в сторону.

— Да, конечно, я знаю, что вы имеете в виду, вы были очень милы. Но зачем же столько раз к этому возвращаться?



Вертолет садился. Его полозья коснулись поверхности песка, гул моторов умолк, лопасти вращались все медленнее и медленнее, пока не замерли. Я еще никогда не летал на вертолете, хотя часто видел эти машины в действии. Признаться, ни одна из них не казалась мне столь огромной.

— Да хранят меня святые от магнатов, — проворчал Сильвестри, подсаживаясь за их столик. — Ладно, выдалась свободная минутка — можно промочить горло. Кофе и двойной скотч со льдом, — сказал он официантке, которая напоминала Кармайну Сандру.

Я подошел. Правые двери кабины распахнулись, в лицо мне ударил луч света от фонаря, и голос с валлийским акцентом спросил:

— Что, настолько все плохо? — посочувствовал Патрик.

– Добрый день. Ваша фамилия Кэлверт?

Она была до чрезвычайности учтива с ним все последнее время, начиная с того самого утра, когда после состоявшегося между ними резкого объяснения он заставил ее принять его условия — согласиться на то, чтобы Морган обо всем узнал. Когда она увидела, что ей не грозит опасность самой объясняться с Морганом, она не стала на него обижаться. Больше того, приписывая эту выпавшую на ее долю льготу благотворному влиянию воспитателя на ее сына, она однажды сказала Пембертону:

— Договориться с Моусоном было легко — он понимает, каково нам приходится, — но Роджер Парсон-младший всю душу мне вымотал. Он решительно отказывается видеть хоть какую-нибудь связь между убийствами и своим драгоценным Хагом.

– Да. Я могу войти?

– А как я удостоверюсь в том, что вы действительно Кэлверт?

— И как же ты его уломал, Джон? — спросил Кармайн.

— Дорогой мой, как это важно, что вы настоящий джентльмен!

– Думаю, вам достаточно будет моего честного слова. Не стройте из себя супермена. Вы не уполномочены проверять мои документы.

Принесли скотч, Сильвестри сделал глоток и ухмыльнулся.

— Предложил ему подкрепить слова делами. Если Хаг никак не причастен к убийствам, чем скорее мы проведем обыск, тем раньше это подтвердится. Правда, — добавил он все с тем же иезуитским выражением лица, — за разрешение пришлось поплатиться.

– А у вас есть какие-нибудь документы?

Теперь она, по сути дела, повторяла те же слова:

— Так я и знал, — устало отозвался Кармайн. — И с чего мне вдруг пришло в голову, что все имеет свою цену?

– Послушайте, будьте благоразумны. Неужели вам никогда не рассказывали, что есть категория людей, которые не имеют при себе документов, а если и имеют, то этим бумагам не стоит верить. Или вы думаете, что я от нечего делать прохаживаюсь в пять часов утра в пяти милях от ближайшего жилья? И что я случайно в кустах нашел ракетницу и сдуру выстрелил в том самом месте и в тот самый момент, когда это должен был сделать некий Кэлверт? – Я начинал «заводиться». – А Кэлверта, по-вашему, я, конечно, убил?

— Ну конечно же, вы настоящий джентльмен, от этого с вами все так просто!

– Мне приказано соблюдать максимальную осторожность. – Чувствовалось, что, несмотря на мою тираду, он все же не слишком мне доверяет, но выбора у него не имелось – я был на пляже один.

— С того, что у тебя мозги в порядке, Кармайн. В следующий четверг, в полдень, ты встречаешься с Парсоном у него в офисе, в Нью-Йорке. Он хочет знать все, что известно нам.

– Лейтенант авиации Скотт Уильямс, – представился он холодным тоном. – Судя по тому, что мне рассказывали, убить Кэлверта не так уж просто. Добро пожаловать.

– Спасибо на добром слове. – Я влез в кабину, устроился в кресле и захлопнул дверь.

— Эта встреча нужна мне сейчас как дырка в голове.

Пембертон напомнил ей, что он ни к чему не «возвращался», она же повторила свою просьбу, чтобы он где-нибудь и как-нибудь достал нужные ей шестьдесят франков. Он отважился сказать ей, что если бы он и попытался достать, то он и не подумал бы их ссудить ей, чем сознательно грешил против правды, ибо в душе отлично понимал, что если бы у него эти деньги были, он непременно бы ей их отдал. Он обвинял себя искренне, и не без оснований, в какой-то фантастической, безнравственной симпатии к этой женщине. Если невзгоды странным образом соединяют людей в браке, то они также порождают и странные чувства. К тому же именно в силу развращающего дурного влияния, которое оказала на него жизнь с такими людьми, ему приходилось прибегать к резкостям, совершенно несовместимым с усвоенными им с детства хорошими манерами.

Он не подал мне руки. Вместо этого он включил маленькую лампочку на потолке и воскликнул:

— Плати, Кармайн, плати.

«Морган, Морган, в какие теснины я забрел ради тебя», — вырвалось у него, в то время как миссис Морин проплыла по залу назад, чтобы выпустить мальчика, жалуясь на ходу, что все так ужасно.

– Что у вас с лицом?

Глава 10

– А чем вам не нравится мое лицо?

Прежде чем Моргана успели освободить, раздался стук в наружную дверь внизу, вслед за которым в дверь эту просунулась голова вымокшего под дождем парня. Пембертон увидел, что это разносчик телеграмм и что принесенная телеграмма адресована ему. Морган вернулся как раз в ту минуту, когда, взглянув на подпись (это была подпись его лондонского друга), он читал слова: «Нашел тебе хорошее местечко натаскивать состоятельного подростка условия соглашению. Приезжай немедленно». По счастью, ответ был оплачен, и посыльный стал ждать. Стал ждать и Морган; мальчик подошел совсем близко и впился глазами в Пембертона. Встретив его взгляд, тот протянул ему телеграмму. Им достаточно было обменяться этим многозначительным взглядом (так хорошо они знали друг друга), и за то время, пока посыльный ждал и с плаща его, образуя лужицу на полу, стекала вода, они все между собою решили. Пембертон написал ответ карандашом, прижав лист бумаги к украшенной росписью стене, и посыльный удалился. Когда он ушел, Пембертон сказал Моргану:

Суббота, 11 декабря 1965 г.

– Оно все в крови, сотни порезов.

– Наверное, это сосновые иголки. – Я рассказал ему о своем героическом марш-броске. Он никак не прокомментировал мою исповедь.



— Я не пожалею сил; я пробуду там недолго, заработаю уйму денег, и нам с тобой будет на что жить.

– Зачем прислали такую большую машину? – переменил я тему. – С ее помощью можно было бы перевезти целый батальон.

– Четырнадцать человек, – уточнил пилот. – Я достаточно безрассуден, чтобы работать в эту ночь с вами, Кэлверт, но все же не настолько, чтобы летать в такую погоду на небольшом вертолете.

«Развалиться могут даже самые продуманные планы», — размышлял Кармайн. На заправочной станции было совершено вооруженное ограбление, после чего грабители заглянули в два винных магазина, ювелирный и еще на одну заправку. В результате стало ясно, что обыск проводить почти некому. В распоряжении Кармайна остались лишь Кори, Эйб и еще четыре детектива — все новички, нуждающиеся в надзоре. Итак, две группы по три человека. Эйб возглавит одну, Кори — вторую. А сам Кармайн решил курсировать между ними и держать под рукой Пола, на случай если обнаруженные улики потребуют его способностей криминалиста.

— Скорее всего состоятельный подросток окажется изрядным болваном, — заметил Морган, — и тогда вас продержат там долго.

– Сколько у нас топлива?

– Полные баки.

Все они прибыли в Хаг к девяти утра и встретились в вестибюле с профессором и Дездемоной: оба получили приказ от правления активно содействовать полиции.

— Ну так пойми, чем дольше меня там продержат, тем больше я скоплю денег на нашу с тобой старость.

– Значит, мы сможем летать целый день?

— Мисс Дюпре, вы вместе с сержантом Маршаллом и его подчиненными пройдетесь по этому этажу. Надеюсь, у вас есть ключи от всех запертых помещений? Профессор, вы проведете сержанта Голдберга по следующему этажу. У вас есть ключи? — осведомился Кармайн.

– Почти. Это зависит от скорости. Итак, чего вы от меня хотите?

— Да, — обморочно прошептал профессор.

— А что если и они не будут платить? — воскликнул Морган.

— Сесил в здании, — сообщила Дездемона, ведя Кармайна по северному коридору.

– Прежде всего немножко тепла в голосе. Или вы очень не любите летать на рассвете?

— Из-за обыска?

– Я пилот авиаморской спасательной службы, Кэлверт. Эта машина – единственная на нашей базе, которая в такую погоду способна оказать помощь терпящим бедствие людям. Моей обязанностью было найти и спасти этих людей. Вместо этого меня послали в ваше распоряжение. И я спрашиваю: чего вы от меня хотите?

— Ну не может же быть два таких… — Пембертон замолчал; бранное слово едва не сорвалось у него с языка. Вместо этого он сказал: — Два таких стечения обстоятельств.

— Нет, из-за своих ребятишек. Он всегда приходит в выходные по утрам. Я подожду за дверью, вы найдете его в большой комнате. Обезьяны терпеть не могут женщин, — объяснила она.

– Вы имеете в виду «Мэри Роз»?

– Вы знаете? Да, именно это.

Морган весь вспыхнул, на глаза его навернулись слезы:

– \"Мэри Роз\" не существует и никогда не существовала.

– В каком смысле? Я сам слышал сообщение.

– Я могу сказать вам столько, сколько могу сказать. Мне необходимо разведать окрестности, не привлекая внимания и имея достаточно серьезный предлог для этой разведки. Поэтому я выдумал тонущий корабль. Не буду хвастать – название придумал не я. Это постарались парни из «Би-Би-Си».

— Dites toujours,^[22] две таких шайки плутов! — А потом, уже совершенно другим тоном, добавил: — Какой он счастливый, этот состоятельный подросток!

– Точно?

– Точнее не бывает.

— Уж какое там счастье, если это болван!

– И эту липу два раза передавали по радио и телевидению! Ну вы даете! – Он улыбнулся так, словно гора свалилась у него с плеч, и протянул мне руку. – Прошу прощения, Кэлверт. Скотт Уильямс, для друзей – просто Скотти. Готов помочь вам всем, чем смогу. С чего начнем?

— Да, Сесил мне говорил. Сходите пока вместе с Кори в электромеханическую лабораторию. Не хватало еще, чтобы Роджер Парсон-младший обвинил нас в какой-нибудь пропаже. Виварием я займусь сам.

– Вы знаете побережье и острова?

— О, такие-то всегда самые счастливые. Нельзя же ведь иметь все сразу, не правда ли? — улыбнулся Морган.

– Как свои пять пальцев. Я служу здесь восемнадцать месяцев. Меня используют в спасательных операциях, маневрах с сухопутными войсками и морской пехотой, в поисках пропавших альпинистов и так далее.

— Спасибо, что пришли сами, лейтенант, — сказал Сесил, ничуть не раздраженный вторжением. — Хотите посмотреть, как живут мои ребятишки? Сегодня они в хорошем настроении.

Пембертон обнял его, положив ему руки на плечи.

– Хорошо. Тогда помогите мне найти место, где может быть спрятано большое двухмоторное судно. От двенадцати до пятнадцати метров длиной. Это может быть большой док или просто удобная бухта между скалами, где можно бросить якорь, не привлекая ничьего внимания.

«Если бы мне так жилось, я тоже был бы в хорошем настроении», — подумал Кармайн, входя в тесное помещение, отделенное от обезьянника прочной стальной решеткой.

Он протяжно свистнул.

— Это очень прочная решетка, — объяснил Сесил. — Разъяренная обезьяна способна разломить звено цепи как баранку. Обезьянник казался просторным — здесь было не очень много особей — и напоминал уголок саванны: нагромождение камней, пещерки, кусты, пучки травы, бревен, бетонные деревья с удобными ветками и теплым светом, имитирующим жаркое солнце. Реостаты, соединенные с таймерами, создавали предрассветные сумерки.

— Но что же будет с тобой, что ты будешь делать? — Он подумал о миссис Морин, которая была сама не своя оттого, что ей не удавалось достать пресловутые шестьдесят франков.

– Ничего себе... Это трасса в несколько тысяч километров. Сколько у нас времени? Месяц?

— Не слишком это жестоко — лишать их самок? — спросил Кармайн.

– Десять часов. До захода солнца. Но мы можем с самого начала исключить все населенные пункты, все пути регулярных морских сообщений и все места, годные для рыбной ловли. Я надеюсь, это облегчит задачу?