— За водкой, что ли?

— Почему за водкой? За портвейном. А то сразу — за водкой… Водка и портвейн — большая разница. Это как день и ночь.

— Ни в коем случае.

— Начальник!

— Категорически исключено.

— Я через пять минут вернусь.

Они обменялись долгими глубокими взглядами. И когда миссис Герет уже готова была заговорить, Фледа, закрыв глаза, решительным жестом, налагая запрет, остановила ее:

— Нельзя.

— Нет, нет. Не говорите мне ничего!

Я знал, что говорю. Культпоход в поселок мог закончиться большим скандалом. А может, и кровопролитием. Достаточно было встретить патрульных.

— Это лишнее, — повторил я твердым голосом.

— Силы небесные! До чего же вы боготворите его! — потрясенная, простонала миссис Герет.

— Лишнее? — переспросил он, сощурившись. — Что значит лишнее?! Кто его знает, что в жизни главное и что лишнее? Может, портвейн — это как раз самое главное…

— Кончай, — говорю, — философствовать. В поселок я тебя не отпущу.

Это была последняя капля, переполнившая чашу. Фледа молчала — молчала, как ребенок, выжидающий, чтобы убедиться: больно! Потом, упав на диван, она разразилась горючими слезами. Она не могла совладать с ними, и они лились, сопровождаемые долгими всхлипываниями, а миссис Герет, в первые мгновения, стояла с чуть ли не равнодушным видом, стояла и наблюдала. И вдруг тоже рухнула на диван. Миссис Герет беззвучно плакала.

— Начальник!

— Это лишний разговор.

Глава 21

Зэк презрительно оглядел меня и спрашивает:

— Хочешь, расскажу тебе историю про одного старого шмаровоза?

— Ну.

«Он выглядит совсем как Уотербат; но, в конце концов, мы выдержали все это вместе» — таковы были слова из письма, в котором миссис Герет, писавшая из изувеченного Рикса, называла Фледе день, когда ожидала увидеть ее там с повторным визитом. «Я еще долгое время не смогу, — говорилось в послании, — принять никого из тех, кому, возможно, это угодно, кто станет стараться зачеркнуть все это, а заодно и меня; зато у нас есть то, что вы и я можем вместе ненавидеть, потому что вы — единственный человек, кто отменно понимает. Вы понимаете отнюдь не все, но из всех моих знакомых вы, что и говорить, куда меньше страдаете таким недугом, как глупость. Там, где надо действовать, вы совершенно не годитесь; но с действиями покончено — для меня навсегда, а вы наделены огромным достоинством: в минуты моего оцепенелого молчания вы будете знать, о чем я думаю. Не равняя себя с вами, я, смею полагать, тоже знаю, чем заняты ваши собственные мысли. Теперь, когда я в четырех — голых — стенах, вы во всяком случае будете для меня частичкой моей обстановки. Именно так, как вы догадываетесь, я всегда воспринимала вас — несомненно, одну из лучших моих находок. Итак, приезжайте, если возможно, пятнадцатого».

— Был он королем у себя на Лиговке, и вот его повязали. Оттянул король пятерку, возвращается домой. А у него три дочери живут отдельно, чуть ли не за космонавтов вышедши. Старшая дочь говорит: «Живи у меня, батя. Будет тебе пайка клёвая, одежа, телевизор…» Король ей: «Телевизора мне не хватало! Я хочу портвейна и желательно «Таврического»! А дочка ему: «Портвейн — это лишнее, батя!» Тут он расстроился, поехал к другой. Средняя дочь говорит: «Вот тебе раскладушка, журнал «Огонек», папиросы…»

Тут я перебил его:

Быть для миссис Герет частичкой ее обстановки — такое положение Фледа вполне могла принять, и она ни в коем случае не притязала на высокое место в списке раритетов. С получением этого послания Фледе стало легче на душе; как бы то ни было, но оно подтверждало, что кое-что у ее дорогого друга осталось. Ненавидеть, да еще ненавидеть отменно, не означало, по крайней мере, полной нищеты, к чему, как после их последнего разговора казалось Фледе, миссис Герет шла верными шагами. К тому же она вспомнила, что Рикс, в том состоянии, в каком она впервые увидела это благословенное убежище, ей самой понравился; интересно, хватило ли ей тогда хваленого такта, чтобы скрыть свое расположение? Сейчас ей было стыдно за те недомолвки и околичности, и она твердо решила, что, если на месте приятное впечатление возродится, она, без обиняков, выложит его миссис Герет. Да, на такое «действие» она способна, тем паче что непреклонный дух ее гостеприимной хозяйки, кажется — по крайней мере, на настоящий момент, — полностью выдохся. Три минуты, проведенные миссис Герет с Оуэном, нанесли удар по всем разговорам о путешествии, а после горького часа у Мэгги она, подобно огромной раненой птице, вернулась с подбитыми крыльями в свое гнездо, которое, она знала, найдет пустым. В тот черный день Фледа не сумела ни поддержать ее, ни отказаться от нее; она настоятельно предлагала поехать с нею в Рикс, но миссис Герет, вопреки ее же теории, что общее горе их неразрывно связало, не захотела даже, чтобы ее проводили на станцию, очевидно полагая, что в поражении есть что-то постыдное, и желая во что бы то ни стало, в своем позоре, исчезнуть с глаз долой. Она объявила Фледе, что в тот же вечер вернется в Рикс, и все последующие дни бедная девушка жила с гнетущей мыслью о том, как ей там плохо и как она там несчастна. Она виделась ей то лежащей ничком на неубранной постели, то мечущейся взад и вперед, как львица, лишенная своих детенышей, по голому полу. В какие-то мгновения Фледе казалось, что ее внутреннее ухо, напрягаясь, улавливает страдальческий звук, неистово пронзительный и потому доносящийся даже издалека. Но первый звук, дошедший в конце недели, обернулся короткой запиской, сообщавшей без лишних слов, что предполагаемая поездка за границу отменяется. «До меня дошел стороной слух, весьма похожий на правду, что они едут — на неопределенный срок. Это все решает; я остаюсь там, где нахожусь, и как только освоюсь, буду рада видеть вас у себя». Второе послание пришло неделю спустя, и пятнадцатого Фледа была уже на пути в Рикс.

— Хватит. Жрите своего петуха и кончайте работу.

Короче, ограничились мы петухом. Кстати, я его так и не пробовал. Не смог. Одно дело — курица из магазина. И совсем другое — птица, которой свернули шею у тебя на глазах. Да и соли, откровенно говоря, не было.

По прибытии Фледу ждал сюрприз, повергший ее в удивление почти столь же сильное, как в прошлый раз. Составляющие были иные, но эффект, как и в тот раз, таков, что она замерла на пороге: она стояла ошеломленная и восхищенная волшебством подлинной страсти. Стремительно миновав несколько комнат, взвинченная, но искренняя, Фледа, даже еще не присев, заявила:

В конце зэк еще раз спросил:

— Не отпустишь в поселок?

— Можете тут же указать мне на дверь, моя дорогая, но, право, не найдется ни одной женщины во всей Англии, которая отказалась бы здесь жить.

— Нет.

— Ну, смотри. Жизнь — она длинная. Сегодня ты начальник, завтра я.

Вот, думаю, нахальная физиономия. Мало ему петуха. Я ведь и так, между прочим, рискую.

Недоумение миссис Герет было столь же неподдельным, сколь еще недавно притворным ее спокойствие. Она окинула взглядом считанные предметы мебели, которые, как позже выразилась, «подобрала», а затем, посуровев, перевела его на свою гостью, словно защищая себя от шутки, отнюдь не безобидной. У Фледы сильнее забилось сердце: этот взгляд был сигналом счастливой возможности. Миссис Герет не понимала; ей было явно невдомек, что она сделала, а Фледа могла ей это объяснить, а значит, внезапно стала той, кому дано знать лучше. Превосходное положение, на данный момент, оно все меняло. Правда, не совсем: этому противостоял явно ощутимый художественный замысел в обстановке дома.

Однако поздно было ссориться. К этому времени стемнело. Надо было забросать снегом костер и возвращаться.

История не кончается.

— Где, скажите на милость, вы заполучили эту красоту?

Прошло двенадцать лет. За это время я демобилизовался и стал писателем-нонконформистом. Разумеется, меня не печатали. Тем более, что начал я с кошмарных лагерных рассказов.

— Красоту? — Миссис Герет снова оглядела миленькую обивку на сиденьях, слегка потертую и выцветшую, прелестные тоненькие ножки. — Жалкая мебель, которая здесь была, — вещи этой полоумной нищей старухи.

Короче, я все больше пил и все меньше соблюдал осторожность.

В результате мои сочинения попали на Запад. Некоторые были там опубликованы. А я был уволен с последнего места работы. С полуразрушенной баржи, которую добросовестно охранял.

— Незамужней тетушки? Милейшей на свете, чудеснейшей старушки? Я думала, вы от нее полностью избавились.

Дальнейшие события излагаю отрывисто, как бы пунктиром. Мелкое диссидентство. Встречи с перепуганными западными журналистами. Обвинения в притонодержательстве и тунеядстве. (Участковый Баенко говорил мне: «Из твоего дома выбегали полуодетые женщины». Я требовал логики: «Если у меня притон, они должны были наоборот — вбегать».) Затем — какие-то неясные побои в милиции. (Я бы воспринял их как случайность, не повторись они дважды.) И наконец Каляевский спецприемник, бывшая тюрьма на Шпалерной.

— Ее убрали в пустой сарай — оставили там для продажи; чем, к счастью, заняться у меня не было ни времени, ни охоты. Я просто вытащила ее снова, в мой черный день.

Подробности описывать не желаю. Коротко скажу — в тюрьме мне не понравилось. Курить запрещено. Читать запрещено. Питание отвратительное. Спишь на голых досках. Но самое жуткое, что я там испытал, — это было даже не хамство, а публичные физиологические отправления. Железная лохань посреди камеры внушала мне неподдельный ужас. Так выяснилось, что я — интеллигент.

— И просто, в ваш черный день, превратили ее в совершенную прелесть!

Тюремная обслуга вела себя очень агрессивно. Гораздо агрессивнее, чем в лагере. И даже медики отличались странной жестокостью.

Помню, заболел один мой сокамерник. Мы вызвали фельдшера. Фельдшер спросил:

Фледа произнесла это в возвышенном тоне и как хозяйка положения, а когда миссис Герет, восставая против радостной оживленности, снова обвела содержимое комнаты потухшим взглядом, перешла на восторженные ноты; ее восторг был вполне непринужденным, если не считать, что она сознавала некое преимущество в своей способности чувствовать. Она прошлась по комнате, двигаясь, как и в прошлый раз, от одной вещи к другой и приветствуя их узнавающим взглядом и недолгими прикосновениями, только если прежде она была испуганна и молчалива, то теперь лихорадочно возбуждена.

— Что у тебя болит?

— Живот и голова.

— Ах, они милые! Такие грустные, такие нежные! Вот кому есть о чем порассказать. Неужели они ничего не говорят вам, неужели не найдут дороги к вашему сердцу? Конечно, это не великолепный хор Пойнтона. Но вы, уверена, не столь уж горды и не столь уж убиты, чтобы до вас ничто иное не доходило. Их голос, такой тихий, такой человечный, такой женский — слабый, далекий голос с пронизанным печалью тремоло. И вы невольно его слушали, потому что расстановка и впечатление от нее — когда я сравниваю с тем, что мы застали, когда приехали в первый раз, — ясно говорят, даже при механическом и поверхностном подходе, о вашей замечательной, безошибочной руке. Тут чувствуется ваш удивительный талант: вы, даже сами того не желая, создаете «композицию». Стоит вам побыть день-другой в доме, где мебели всего ничего — какие-нибудь четыре предмета, — у вас из них что-то получится!

Фельдшер достал из кармана таблетку. Разломил ее пополам:

— Это тебе от живота. А это от головы.

— Ну, если что-то здесь получилось, так точно из четырех предметов. Это всё — буквально, по инвентарной книге, — что здесь имелось, — сказала миссис Герет.

И прибавил:

— Да смотри, не перепутай…

— Больше было бы чересчур много, чтобы создать впечатление, которое наполовину и есть красота, — впечатление чего-то желанного и упущенного, чего-то оскудевшего, осиротевшего, присмиревшего; поэзии чего-то, что, так сказать, ушло навсегда. — Фледа искусно и победительно низала слова. — О, здесь есть что-то такое, чего нет и не может быть в инвентарной книге.

Шесть дней меня продержали в камере. Затем вывели на работу. Мне достался гараж Управления милиции на Конюшенной площади. Нужно было вырыть довольно большую яму. Так называемую мойку для автомашин.

В гараж мы с конвоиром явились пешком. Он представил меня трем работягам, которые загорали на листах фанеры. Он сказал:

— Вы, случайно, не в силах дать этому «что-то» словесное определение? — На лице миссис Герет забрезжило живое выражение: ее забавляло, что она оказалась сидящей у ног своей ученицы.

— Присматривайте за этим декадентом.

Конвоир ушел. Сказал, что явится за мной к пяти.

— Могу дать их дюжину. Это своего рода четвертое измерение. Дух, аромат, прикосновение. Это чья-то душа, история, жизнь. Здесь присутствует много больше, чем вы и я. Нас, в сущности, трое.

Посреди двора лежали тени от церковных куполов. То и дело мои работяги вставали, переносили фанерные листы на солнце. Я спросил у них:

— Так что мне делать?

— О, если вы считаете призраков!

Тот, что повыше, откликнулся:

— Закуривай.

— Конечно, считаю. По-моему, каждый призрак должен идти за два — то, чем он был, и то, что он есть. В Пойнтоне почему-то не водились призраки, — продолжала Фледа. — Единственное, чего ему недоставало.

И кинул мне пачку «Беломора».

Второй, ухмыльнувшись, сказал:

Миссис Герет, подумав, видимо, сочла возможным согласиться с тонким юмором своей юной приятельницы.

— Правда, что от работы люди…?

— Пойнтон был безоблачно счастливым местом. Слишком безоблачным.

— Что? — я не расслышал.

— Глохнут! — заорал он.

— Слишком безоблачным, — отозвалась эхом Фледа.

Оба долго, радостно посмеивались.

— Зато сейчас его от этого недостатка излечили, — произнесла миссис Герет.

Так прошло около часа. В основном мы курили и беседовали, сидя на досках. Того, что был постарше, звали Генычем. Высокого — Мишаней.

— Да, отныне там появились призраки — один или два.

Затем наступил обеденный перерыв. Работяги достали свои бутерброды. Я встал и отошел. Высокий окликнул меня:

— Але! Раздолбай Иваньга! Иди питайся.

Миссис Герет снова задумалась: Фледа наводила ее на новую мысль.

И протянул мне куриную ногу.

Это был высокий тощий человек с усами. Кисть его руки была украшена зеленоватой надписью: «Второй раз бью по трупу!»

— Только она их не увидит.

Его лицо показалось мне знакомым. Да и он как-то странно на меня поглядывал. Затем вдруг поинтересовался:

— Ты в армии служил?

— Нет, она их не увидит, — подтвердила Фледа, потом добавила: — Я хочу сказать о тетушке, о нашей дорогой тетушке — что, если ей довелось (а я знаю, что довелось) испытать мучительную боль…

— Естественно.

На мгновение она замялась, и миссис Герет подхватила:

— В охране?

— Ну.

— Если ей довелось?

— Не в Устьвымлаге?

— В Устьвымлаге.

Фледа все еще колебалась.

— Чинья-Ворык помнишь?

— Ну, допустим.

— Ее боль была мучительнее вашей.

— А как мы петуха уделали?

Миссис Герет отозвалась не сразу.

Он встал и чопорно представился:

— Потомственный зэка Володин. Кличка — Страхуил. Последняя судимость — кража.

— Весьма вероятно, — сказала она после паузы и, тоже поколебавшись, сказала: — Вопрос в том, насколько мучительнее вашей.

— Предпоследняя, — исправил Геныч, — не зарекайся…

— Моей? — На лице Фледы выразилось недоумение.

Конечно, я все помнил. Память наша — как забор, что возле Щербаковских бань. Чуть ли не каждый старается похабную надпись оставить.

— Именно. Вашей.

Страхуил между тем возбудился:

На это наша молодая леди улыбнулась:

— Помнишь, я говорил тебе, начальник: жизнь — она калейдоскоп. Сегодня ты меня охраняешь, завтра я буду в дамках. Сегодня я кайфую, завтра ты мне делаешь примочку.

— Да, мучительнее. Потому что ее боль — от разочарования. Она была так уверена.

— Короче, — вмешался Геныч.

— Да-да. Понимаю. А вы никогда не были уверены.

— Короче, ты меня за водкой не пустил? А я тебя…

— Никогда. К тому же я вполне счастлива, — сказала Фледа.

Он выждал паузу и закричал:

— Пускаю!

Миссис Герет посмотрела ей в глаза долгим взглядом.

И затем:

— Вот шесть рублей с мелочью. Магазин за троллейбусной остановкой.

— Мокрая курица! — негромко уронила она.

Я сказал:

Коротко и беспощадно. Тем не менее в этих двух словах заключалась значительная часть того, чему предстояло лечь в основу их новой жизни.

— Ребята, это лишнее. Нас у вахты проверяют.

— Лишнее? — его глаза округлились. — Знаешь, что лишнее в жизни, начальник? Алименты, хронический трипак и Уголовный кодекс… Вот я тебе расскажу историю про одного домушника с Лиговки. Дотягивает он свой четвертной…

Восемнадцатого в «Морнинг пост» появилось наконец точное, как всегда, сообщение — краткий отчет о бракосочетании мистера Оуэна Герета из Пойнтон-парка и мисс Моны Бригсток, состоявшемся в Уотербате, где живет мать невесты. В венчании участвовали два священнослужителя, шесть подружек невесты и, как впоследствии выразилась миссис Герет, сотня всякой швали, а также специальный поезд из города: масштаб свадебной церемонии свидетельствовал о том, что приготовления заняли несколько недель. Счастливая чета, как было сказано, отбыла в собственное поместье мистера Герета — Пойнтон, известное своим уникальным собранием раритетов. Газеты и письма, урожай первой почты из Лондона, были доставлены владелице Рикса прямо в сад; и она, получив, оставалась там долгое время в одиночестве. Фледа держалась в стороне; она знала, что, по всей вероятности, происходило: в одно из окон она видела неподвижную фигуру миссис Герет, замершую на стуле, глаза смотрели в одну точку, на земле валялась газета, нераскрытые письма лежали у нее на коленях. В конце утра она исчезла из сада и всю остальную часть дня оставалась у себя: все это напомнило Фледе, подобравшей газету, тот день, несколько месяцев тому назад, когда Оуэн явился в Пойнтон объявить о своей помолвке. В доме тогда воцарилась такая же тишина, и так же Фледа, выжидая, много часов неслышно бродила по дому; но и различие было велико — прежде всего в том, что отсутствие ее старшего друга выражало, пожалуй, в известной степени признание за ней нового статуса. Такое значение, во всяком случае, Фледа, искренне довольная тем, что может побыть одна, придавала своим возможностям. Единственный намек, который на следующий день миссис Герет позволила себе сделать на предмет своих раздумий, уже упоминался: брошенное невзначай замечание о том, что Мона шла тихими шагами, но шагать никогда не переставала.

— Кончай, — прервал его Геныч, — магазин закроют.

— Сейчас полтретьего.

Фледа выразила тут полное согласие:

— А может, у тебя история на пять часов?!

Короче, я пошел за водкой. А потом ходил один из работяг. И мы все говорили о жизни. А потом явился конвоир, и его тоже угостили водкой. Он сначала руками замахал:

— Как я уже сказала о нашей высокочтимой тетушке, она страдала соразмерно тому, насколько прежде была уверена. Правда, уверенность не всегда приносит страдания. Вот Мона, надо полагать, всегда была уверена в себе!

— Я на службе!

— Она была уверена в вас! — отвечала миссис Герет. Но ее реплика не умалила чувства удовлетворения, полученного Фледой, которая показала, с каким спокойствием и ясностью умеет вести разговор.

А затем говорит:

— Мне — полную.

Геныч долил:

Глава 22

— Сам люблю полненьких.

Конвоир опьянел, и я сказал ему:

Однако отношения Фледы с ее замечательным другом, обновляясь, складывались из размолвок и умолчаний. Что-то из них совсем выпало, и одновременно встал вопрос, ответ на который могло дать только время, — вопрос, чем сделает их происшедшая перемена: чужими или товарищами. Словно обе они наконец, чтобы лучше познать друг друга, оказались, на горе и на радость, в более чистой, более суровой атмосфере, и Фледа удивлялась, как могла миссис Герет не возненавидеть ее: порою ей казалось, что подобный подвиг не оставляет места для будущих недоразумений. Просто теперь на поверхность выплыло то, что даже в своем ущемленном состоянии владелица Рикса была много сильнее свалившихся на нее бед. Что же до самой Фледы, то она твердо решила, что ее чувства никак не связаны со случившимся. Она упорно делала вид, что они еще ни разу не вырывались из затворничества, куда, после визита миссис Герет в дом ее сестры, были заключены, и, случись ей встретить их беспорядочно шествующими по дороге, она успела бы с ними вовремя справиться. Они все были увязаны в один узел — симпатии с антипатиями, воспоминания со страхами, и, чтобы не обращаться к ним, у нее имелась отменная причина: она была целиком занята насущными делами. Насущным же было вовсе не то, что Оуэн Герет счел необходимым направиться туда, куда она ему указала; насущным было то, что для голых полов и стен жилища его матери требовались ковры и гобелены, каковые она, Фледа, пользовавшаяся ее щедротами, могла для нее отыскать. В последующий месяц случались минуты, когда миссис Герет выглядела еще больше постаревшей и ослабевшей, хотя, по-видимому, ее стало много легче развлечь.

— Жизнь — калейдоскоп. Сегодня ты начальник, завтра я.

А конвоир вдруг заплакал и говорит:

К концу месяца в один прекрасный день лондонская газета среди прочих новостей сообщила: «Мистер и миссис Герет, прибывшие сюда на прошлой неделе, отправляются в Париж». Вплоть до вечера они по поводу этого известия не обменялись ни словом и, скорее всего, вообще обошли бы его молчанием, если бы миссис Герет, совершенно некстати, вдруг не обронила:

— Я курсы бульдозеристов чуть не окончил. Отчислен из-за сотрясения мозог…

А потом работяги вызвали такси, и Геныч объяснил шоферу:

— Вы, смею полагать, удивляетесь, почему я на днях с такой уверенностью заявила, что он не будет вместе с ней жить. И вот он, по всей очевидности, живет вместе с нею.

— Улица Каляева, шесть.

— Что, разумеется, совершенно правильно делает.

А шофер говорит:

— Они — сверх моего разумения. Я отказываюсь их понимать, — сказала миссис Герет.

— Куда их, в тюрягу, что ли?

Геныч обиделся за нас:

— А я понимаю — и всегда понимала, — отозвалась Фледа.

— Не в тюрягу, а в пенитенциарное учреждение, мудила!

И мы с конвоиром всю дорогу пели:

— В таком случае, куда вы денете его антипатию к ней?



Ты сегодня мне принес
Не букет из алых роз,
Не тюльпаны и не лилии…



— О, она сумела ее рассеять.

Вентилятор гонял по комнате тяжелый запах лука. Кот приподнял голову и медленно ушел. В очередной раз стихла музыка.

Я уже не слушал:

С минуту миссис Герет молчала, не находясь что ответить.

— Едет тот пахан в законе к младшей дочери. Она ему: «Располагайся, батя! Вот тебе диван, места общего пользования, напротив — красный уголок». Король ей говорит: «Не хочу я ессентуков, раскладушек и вашего общего пользования! Хочу портвейна белого, желательно «Таврического», ясно?!» А шкура в ответ: «Это, мол, лишнее!» Он ей внушает: «Да лишнего-то мне как раз и надо, суки вы позорные!» А девки ни в какую. Знаешь, чем все это кончилось?

— Вы изумительны в выборе ваших слов! — только и воскликнула она.

— Ну?

Страхуил выдержал паузу и голосом опытного рассказчика закончил:

Но Фледа, как истый просветитель, продолжала; она еще раз доставила себе удовольствие осознать, как замечательно владеет своим предметом.

— Дочь пошла за ряженкой, а он в сортире на ее колготках удавился.

Страхуил умолк. Как-то странно поморщился. В глазах его блеснули слезы. Я спросил:

— По-моему, когда вы тогда приехали к Мэгги, чтобы повидаться со мной, вы слишком разбрасывались. У вас было слишком много идей.

— Ты чего?

— Пахана, — отвечает, — жалко.

Мне стало все это решительно надоедать. Я приподнялся, говорю:

— Зато у вас — никаких, — парировала миссис Герет. — Вы полностью потеряли голову.

— Ну, мне пора.

Мне и в самом деле надо было готовить очередную передачу.

— Прощай, начальник.

— Будь здоров.

— Да, потеряла, у меня просто не укладывалось в сознании… но сейчас, думается, я понимаю. Тут все просто и вполне логично. Она из тех, кто при неудаче теряется, а при успехе расцветает и разворачивается вовсю. У нее появилась причуда, в которую она вложила всю душу, вцепилась зубами, — дом, точно такой, каким она его увидела.

— Еще увидимся.

— Теперь уже не сомневаюсь.

— Она вовсе его и не видела, она на него и не посмотрела! — крикнула миссис Герет.

— Я в смысле денег.

— Не спеши.

— Она смотрит не глазами, она смотрит ушами. И по-своему она его разглядела. Вероятно, именно поэтому и повела себя так неприятно. Но так она себя вела, только пока была причина.

Я натянул плащ, толкнул вертящиеся двери. Заглянул еще раз с улицы в окно.

— Продолжайте, продолжайте — сейчас я уже могу это вынести, — сказала миссис Герет; ее собеседница как раз остановилась.

Около стола вертелся кот. Мой приятель кормил его из своей тарелки.

Из рассказов о минувшем лете

— Да, можете, я знаю, иначе я ни за что не стала бы вести такой разговор. История с домом угнетала ее, но как только гнет сняли, она воспряла снова. С того момента, как Пойнтон стал снова тем, чем должен быть, ее естественное очарование обрело свою прежнюю силу.

— Ее естественное очарование! — с трудом выговорила миссис Герет.

Ариэль

Писатель снял дачу. Занял четвертое бангало в южном ряду. Будучи человеком необщительным, разместился между двумя еврейскими семьями. Нуждаясь в тишине, снял дом около железнодорожного разъезда. Звали его Григорий Борисович Кошиц.

— У нее бездна очарования, все так считают, и что-то в этом есть. Ее очарование, как и прежде, дало себя знать. Тут незачем подозревать что-то чудовищное. Ее возродившаяся жизнерадостность, ее красота и впечатлительность и благородство Оуэна — в сочетании этого внятный ответ на злополучный вопрос. На его небосклоне взошла прекрасная яркая звезда!

Шло лето. Русская колония вела привычный образ жизни. Мужья приезжали на выходные. Сразу же надевали тренировочные костюмы и бейсбольные шапочки. Жены целую неделю разгуливали в купальниках и открытых платьях. Голые дети играли на песке у воды.

— И затмила собой его прекрасное яркое чувство к другой. Ваше объяснение было бы, слов нет, безупречно, если бы не одна малость — он любит вас.

Мужчины купались, загорали, ловили рыбу. Женщины ездили в машинах за покупками. Они присматривали за маленькими и готовили еду. По вечерам они говорили:

— Чего-то хочется. Сама не знаю чего…

Фледа немного помолчала.

Григорий Борисович держался замкнуто. Загорать и купаться он не любил. Когда его приглашали ловить рыбу, отказывался:

— Откуда вы знаете, что он «любит меня»?

— Увы, я не Хемингуэй. И даже не Аксаков…

— Ну и тип, — говорили соседи.

— Знаю. Знаю то, что миссис Бригсток сама мне сказала.

— Слов много знает…

Целыми днями писатель работал. Из его распахнутого окна доносился стук пишущей машинки.

— Вы же никогда и ни в одном деле не давали веры ее словам.

Повторяю, был он человеком неразговорчивым и замкнутым. Между тем справа от него жили Касперовичи. Слева — Мишкевицеры. В обеих семьях подрастали дети. У Касперовичей их было четверо. У Мишкевицеров — трое, да еще восьмилетний племянник Ариэль.

— Почему бы не начать с ваших слов? — осведомилась миссис Герет. — Разве я не слышала из ваших собственных уст, что он неравнодушен к вам?

В колонии было шумно. Дети бегали, кричали, стреляли из водяных пистолетов. Кто-то из них вечно плакал.

Фледа побледнела, но посмотрела своей приятельнице в лицо и улыбнулась:

Если дети не ладили между собой, за них вступались родители. Ругаясь, они переходили на английский:

— Вы путаете, миссис Герет, мешаете одно с другим. Из моих собственных уст вы слышали только, что я неравнодушна к нему!

— Факал я тебя, Марат!

День или два спустя миссис Герет, без сомнения с едким намеком на эту реплику (которая в тот момент повергла ее в странную бесплодную задумчивость), сказала Фледе:

— А я, Владлен — тебя, о кей?!.

— Пожалуйста, не думайте, будто меня хоть сколько-то заденет, если мне доведется увидеть, что он пожаловал сюда снова искать примирения с вами.

По вечерам чуть ли не у каждого бангало дымились жаровни. На полную мощность были включены транзисторы. Дачники ходили по территории с бутылками в руках. В траве белели пластиковые стаканы.

— Он не пожалует, — ответила Фледа. Потом добавила, улыбаясь: — Но если он продемонстрирует такой дурной вкус, вряд ли будет хорошо, если вы не выразите ему вашего недовольства.

Если шум становился невыносимым, писатель кричал из окна:

— Тише! Тише! Вы разбудите комаров!..

— Я говорю не о недовольстве, я говорю о чувстве совершенно противоположном.

Как-то раз Григорий Борисович отправился за покупками. Лавка находилась в пяти минутах от колонии. Так что не было его около получаса.

За это время случилось вот что. Дети, играя, забежали в четвертое бангало. Сорвали занавеску. Опрокинули банку с настурциями. Разбросали бумаги.

— Противоположном?

Писатель вернулся. Через минуту выскочил из дома разъяренный. Он кричал соседям:

— Я буду жаловаться!.. Мои бумаги!.. Есть закон о неприкосновенности жилища!

— Об удовольствии, если угодно, которое испытываешь при виде подобного действа. Мне оно никакого удовольствия не доставит. Лично вы можете принимать это как вам угодно; но какой от него теперь может быть прок?

И после этого:

— Как я завидую Генри Торо!..

— Типичный крейзи, — говорили соседи.

— Мне, вы имеете в виду? — с недоумением спросила Фледа.

— У него, видите ли, ценные бумаги!

— Нет, черт вас возьми! Тому, о чем мы, как вы знаете, по вашей же просьбе никогда не говорим.

— Ценные бумаги! Я вас умоляю, Роза, не смешите меня!

— А главное — Торой укоряет. Мол, не по-божески живете…

— Вашим раритетам? — Фледа снова задумалась. — Тут не будет никакого прока ничему и никому. Но это уже другой вопрос, и я, право, не хотела бы его обсуждать, — добавила она мягко.

Писатель стал еще более хмурым и неразговорчивым. Уходя, вешал на дверь замок. Новые шторы в комнате были опущены до самого подоконника.

Миссис Герет пожала плечами:

По выходным дням колония становилась многолюдной. Приезжали отцы семейств, знакомые, родственники. У писателя, видимо, родственников не было, да и знакомых тоже. Лишь однажды его навестил молодой американец с кинокамерой.

Шел август. Дни стояли мучительно жаркие. Только вечерами бывало прохладно.

— Оуэн, разумеется, того не стоит!

Днем вся колония уходила на озеро. Писатель оставался дома. Иногда он прогуливался вдоль дороги.

Помню, было солнечное, теплое утро. Колония опустела. Григорий Борисович вынес стул на крыльцо. На коленях он держал пишущую машинку.

Однако что-то в такой манере побудило ее собеседницу — без видимой последовательности — заговорить снова:

И вдруг он заметил мальчика. В полном одиночестве тот сидел на бревне. У ног его валялись разноцветные пластмассовые игрушки.

Мальчик сидел неподвижно. Услышав стук пишущей машинки, не обернулся.

Все это продолжалось около десяти минут. Легкое синеватое облако за это время переместилось к югу. Тень от платана чуть сдвинулась влево.

— Я отчасти потому и вернулась к вам — чтобы как можно меньше было боли.

Писатель наконец сказал:

— Эй, мизерабль! Кто ты? Как тебя зовут?

— Боли? — Миссис Герет уставила на нее сумрачный взгляд. — Какую еще боль я могу чувствовать?

— Меня? Я — Арик.

— Я хотела сказать — мне.

— В смысле — Арон? Или Аркадий?

— Ариэль, — был ответ.

— О, вот как. — Миссис Герет с минуту молчала. — Вы иногда очень странно выражаете ваши мысли. Что ж, еще немного я протяну. Но вечно жить не буду.

— Где же крылья твои, Ариэль? — спросил писатель.

— О, вы будете жить долго, так долго, чтобы…

— Нету, — коротко и без удивления ответил мальчик, — а тебя?

— Не понял, что — тебя?

Фледа вдруг замялась. И миссис Герет с холодной улыбкой, предостерегающей от неуместной гиперболы, подхватила: