– Вы бы еще ночью пришли! – недовольно проворчал сапожник, вертя в руках мои сапоги. – Перешить на кота? Настоящего кота? Ах, вот на этого кота? Убирайтесь! Мало того, что вы приперлись так поздно, так еще и сумасшедший!

— Вы были почти без сознания.

Впрочем, звон монет смягчил сапожника, и он, весьма забористо отозвавшись об умственных способностях циркачей, все же снял с меня мерку и сказал приходить за сапогами утром. Мы вернулись в лагерь как раз к моменту, когда все положенные дела уже завершены, спать еще не хочется, артисты собрались вокруг костра и бурдюк с кислым вином пошел по рукам. В такие моменты эта компания бродяг так напоминала мой отряд, что жизнь переставала казаться совсем уж скверной шуткой. Даже Фредерик слегка отмяк и своеобычное мрачное выражение на его лице сменилось просто усталым. Когда Огюст куда-то отошел, шут неожиданно тихо поинтересовался:

Он закрыл глаза, снова погрузившись в черно-белый мир, потом раскрыл глаза и произнес:

– Значит, решил сбежать?

— Но теперь-то уже нет.

– Почему ты так решил? – обмер я.

— Что «нет»?

– Не дурак потому что. Единственный здесь. Ха! Неплохая шутка: единственный умный человек, и тот – профессиональный дурак. Жаль, никто не оценит… Догадался потому, что ты сапоги перешить решил. Считай – угробил практически новую обувку, ведь если станешь человеком – останется их только выбросить. Ради чего? Не нужно быть гением, чтобы догадаться – собираешься в дальний путь. Притом – пешком.

— Не без сознания.

– Скоро дожди…

— Только что вы снова теряли его. После нашего разговора прошло несколько минут. И пока вы отсутствовали в этот раз, я почти закончила. Еще один стежок, и все готово.

— Почему мы сделали остановку?

– И что? Можно подумать, тебе придется фургон из грязи выталкивать или дрова на стоянке собирать. Ты ведь и сейчас особо из фургона не вылезаешь. Если бы Огюст был хоть вполовину таким умным, каким он себя считает, тоже сообразил бы… Да ты не бойся, я ничего ему не скажу.

— Вы плохо переносили поездку.

– Почему?

— Да, конечно.

– А зачем? Благодарности от него все равно не дождешься. Да и неправильно это – что человеку приходится зверем жить.

— Вы нуждались в уходе. А теперь вы нуждаетесь в отдыхе. Кроме того, облачность быстро опускается.

– Спасибо…

— Пора двигаться дальше. Ранней птахе достаются томаты.

— Томаты? Это интересно.

– Погоди благодарить. Может, еще проклянешь меня не раз за то, что не остановил. Здесь у тебя хоть крыша над головой и какая-никакая, а регулярная кормежка. Думаешь, тебе легкая прогулка предстоит? – Фредерик криво усмехнулся. – Ты колдунов-то своих, скорее всего, в Либерхоффе не застанешь. Городишко маленький, заработка никакого. На зиму все бродяги вроде нас стягиваются в крупные города, где можно по кабакам выступать. Думаю, они в столицу двинутся. Но ты в Либерхоффе все же побывай. Жила там на улице Маргариток раньше одна ведьма – из настоящих. Если и до сих пор живет, загляни к ней – может быть, поможет.

Он нахмурился.

– Вряд ли. Мне гномовский маг сказал – только наложивший заклятие его снять сможет. Да и почем знаешь, что она настоящая ведьма? Настоящих всех инквизиция давно переловила.

— Я сказал — томаты? Почему вы пытаетесь смутить меня?[6]

— Потому что это так легко. А теперь — последний узелок.

– Да вот знаю. Можно сказать, из первых рук. Был один случай… давно – лет тридцать уже прошло с тех пор. Ведьма та была в те времена еще совсем молодой девушкой. Собственно, она и ведьмой-то еще себя не осознала – это ведь прирожденный дар, который надо только осознать, просто училась лечить людей и наивно считала, что больным помогают ее травки да молитвы. У девушки той был жених – парень не такой уж плохой, но с ветром в голове и… гм… еще в одном месте. Повеса и шутник… Узнав об очередной его измене, она каждый раз плакала, просила не разбивать ей сердце, но парень только отшучивался. Ну и как-то раз то ли шутка вышла особенно жестокой, то ли просто иссякло ее терпение, только в сердцах прокляла она этого парня, да так, что проклятие до сих пор силу не потеряло.

Спенсер закрыл воспаленные глаза. В мрачном черно-белом мире шакалы с человеческими лицами рыскали по обвитым плющом камням огромного разрушенного собора. Он слышал плач детей, погребенных под руинами.

– Что за проклятие-то?

Когда он открыл глаза, то обнаружил, что голова его лежит слишком низко. Теперь только подушка приподнимала ее всего на несколько дюймов.

– Проклятие-то? – Фредерик долго молчал, уставившись в кружку с вином. Я уже подумал, что шут слишком пьян и забыл, о чем рассказывал, но он все-таки закончил: – Хорошее проклятие вышло. Даже если бы она долго думала, вряд ли бы придумала что-то лучше. Сказала она тогда: «Нравится тебе быть шутом – так будь им всю жизнь. И пусть тебе от каждой твоей шутки будет так же скверно, как мне сейчас!» Парень посмеялся над ее словами, хотел отшутиться, как привык это делать, да в тот же момент навалилась на него такая тоска – хоть в колодец головой. Так и пошло с того дня: и тошно ему от каждой шутки, а перестать шутить не может… Вот так бывает…

Валери сидела на земле рядом и разглядывала его. Ее темные волосы мягко спадали на одну сторону, в свете лампы она выглядела очень хорошенькой.



— Вы хорошенькая в свете лампы, — сказал он.

— А теперь вы спросите, я Водолей или Козерог.

Циркачи колобродили почти всю ночь и повалились спать прямо вокруг костра кто где сидел. Я тоже заставлял себя не спать, хотя по понятным причинам и не мог пить вино – просто не доверял кошачьей натуре. Засну опять и просплю до полудня. А Сароз может ведь, пусть и с опозданием, но заподозрить неладное. С него станет приставить ко мне соглядатаем того же Синяшу – парень за что-то с самого начала невзлюбил нас с Булыгой, будет шпионить за мной с удовольствием.

— Черта с два.

С первыми петухами я забросил за спину изрядно полегчавший мешок и затемно покинул табор. Прощаться с Булыгой не стал. Не то чтобы я не доверял гиганту – на мой взгляд, он слишком простодушен для предательства, но именно по простоте душевной мог ляпнуть лишнее кому-нибудь из циркачей. А бежать со мною он твердо отказался… так чего лишний раз душу травить? Может быть, ему и правда будет лучше с циркачами?

Она рассмеялась.

Обычно синьор Сароз просыпался весьма поздно, а его цирк – еще позже, поскольку, собственно, остальных артистов он сам и поднимал – кого криком, кого – пинками или кнутом. Меня, правда, он не трогал, лишь стучал по борту фургона рукоятью кнута и орал, чтобы «господин кот» поторопился, если не хочет остаться без завтрака. Оставалось надеяться, что после ночной попойки Огюст продрыхнет хотя бы до полудня, а мое исчезновение заметит и того позже.

— Мне нравится ваш смех, — сказал он.

Она снова засмеялась, повернула голову и, размышляя, всмотрелась в темную пустыню.

Под дверями дома сапожника мне пришлось сидеть до рассвета. К счастью, мастер оказался ранней пташкой: солнце только-только поднялось над горизонтом, когда он отпер дверь и вышел на крыльцо. Я дождался, когда он начнет то, ради чего, собственно, вышел, и проскользнул в открытую дверь.

— А что вам нравится во мне? — спросил он.

– Э! Э! – Растерянно выкрикнул он мне вслед, не имея возможности прерваться и перехватить меня. Когда он, на ходу заправляя рубаху в штаны, вбежал в дом, я уже отыскал под лавкой перешитые на меня сапоги и примеривал их.

— Мне нравится ваша собака.

— Это замечательная собака. А что еще?

– Отличная работа!

Снова взглянув на него, она сказала:

— У вас красивые глаза.

– А-а-а… – ответил сапожник, стремительно бледнея и зачем-то указывая на меня пальцем.

— Да?

— Честные глаза.

– Не приходилось раньше видеть говорящего кота? – посочувствовал я мужику, прохаживаясь в обновке вдоль стены. Да, отлично сработано – нигде не жмут, но на ноге сидят плотно, да еще при помощи жесткой вкладки из толстой кожи поддерживают непривычные к такому положению кошачьи лапы. Лапам стало не только теплее, но и значительно проще удерживать туловище вертикально. – Не бойся, ничего плохого я тебе не сделаю. Я просто за сапогами пришел. Спасибо тебе, мастер. Прощай.

— Правда? Были еще красивые волосы. Теперь состриженные. Меня обкромсали.

– О-о-о… – донеслось мне вслед. Надеюсь, мой визит не навсегда лишил его членораздельной речи…

— Подстригли. Только чуть-чуть в одном месте.

Где-то с милю я шагал довольно бодро и даже начал мурлыкать что-то маршевое себе под нос. Однако уже к концу второй мили лапы в сапогах начали гудеть, а сами сапоги превратились в настоящие арестантские колодки, поднимать их становилось все труднее, и в конце концов я сдался. Хорошо, к этому моменту солнце уже успело нагреть землю и идти босиком – если это выражение применимо к коту – было нехолодно. Сапоги опять перекочевали в мешок, который мне кое-как удалось пристроить на спине, удерживая лямку зубами. Тут уж стало не до мурлыканья, конечно. Как оказалось – оно и к лучшему. Топот лошадиных копыт и нескольких пар человеческих ног я услышал задолго до того, как погоня показалась на дороге, так что мне хватило времени, чтобы укрыться в придорожном кустарнике. Устроившись со всеми удобствами, я с удовольствием полюбовался чудным зрелищем.

— Подстригли, а потом обкромсали. Что вы делаете здесь, в пустыне?

Она взглянула на него, потом, не ответив, отвела взгляд в сторону.

Но он не хотел позволить ей отделаться от него так легко.

Впереди скакал на лошади сам синьор Сароз в той нелепой позе, которая сразу выдает человека, впервые севшего в седло. Огюсту повезло: единственная лошадь в таборе – та, на которой демонстрировала свои скудные прелести Леди Годива, – пребывала в столь почтенном возрасте, что даже шпоры и плетка не способны были сорвать ее в галоп. Хотя, судя по испуганно-мужественному выражению лица, самому синьору Сарозу казалось, что он мчится со скоростью королевского гонца, не меньше. Его не смущал даже тот факт, что остальные участники погони не отстают от него, хотя и бегут пешком. В погоне участвовали Марк, Матвей, Синяша и – что неприятно кольнуло меня – Булыга. Пропустив их мимо, я спокойно потрусил следом, предаваясь возвышенным размышлениям о неблагодарности человеческой натуры и о том, закончится ли скачка для Огюста благополучно или я имею шанс обнаружить впереди всю компанию, скорбно окружающую бездыханное тело? Насладившись видением скоропостижно свернувшего шею синьора Сароза, я все же отогнал дурные мысли и пожелал хозяину цирка вернуться в Бугры живым. Пусть он бессовестный мерзавец и обманщик, но благодаря его деловой хватке несколько человек имеют крышу над головой и ежедневную похлебку в желудке. Да и синьору Сароз жалко – уж от нее-то я видел только хорошее…

— Что вы делаете здесь? Я буду спрашивать вас до тех пор, пока от повторения вы не начнете сходить с ума.

Подивившись совершенно несвойственному мне образу мыслей, я опять свернул в лес и с максимальным комфортом устроился в ветвях граба. Весь мой воинский опыт подсказывал, что где-то в этот момент преследователи должны были сообразить, что так далеко пешком ни одному коту ни в жизнь не уйти. Если скачка не вышибла из Огюста мозги, он догадается, что я пропустил их мимо себя и теперь иду следом. А если он это поймет, то наверняка устроит засаду. Ну что же, посмотрим, на сколько хватит твоего терпения, Огюст…

— Спасаю вашу задницу.

Терпения у синьора Сароза хватило всего часа на три. Потом на дороге показались Марк и Матвей, за ними – Синяша, ведущий под уздцы лошадь с криво восседающим Огюстом. Замыкал шествие Булыга. Синьор Сароз непрерывно крутил головой и оглашал окрестности заунывными воплями:

— Не выкручивайтесь. Я имею в виду, что вы делали здесь первоначально.

— Искала вас.

– Господин капитан! Выходите! Нам есть что обсудить! Конрад, у меня к вам выгодное предложение! Конрад! Выходи! Выходи, подлый кот! Выходи, сволочь!

— Почему? — удивился он.

Дождавшись, пока процессия удалится достаточно, чтобы не слышать завываний Огюста, я спустился с дерева и побрел в сторону Либерхоффе.

— Потому что вы искали меня.

Вновь свободный.

— Но, ради Бога, как вы нашли меня?

— Доска Оуйя[7].

Снова один.

— Вряд ли смогу поверить в то, что вы сказали.

— Вы правы. Это были карты Таро.

— От кого мы убегаем?

Она пожала плечами. Пустыня снова привлекла ее внимание. Наконец она сказала:

— От истории, я полагаю.

ГЛАВА ШЕСТАЯ,

— Теперь вы снова пытаетесь ввести меня в заблуждение.

— От Таракана.

в которой повествуется о том, как благородный Конрад фон Котт повстречал ведьму с улицы Маргариток и какой неожиданностью это для нее закончилось

— Мы удираем от таракана?

— Я так называю его, потому что это приводит его в ярость.

Шут оказался прав, и в его правоте мне пришлось убедиться гораздо раньше, чем он сам предсказывал. «Прогулка» с самого начала оказалась не из легких, но я даже предположить не мог, насколько она будет тяжелее в конце пути!

Он перевел взгляд с Валери на брезент, натянутый в десяти футах над ними.

— Зачем эта крыша?

До Либерхоффе я добрался на вторые сутки своего бегства – совершенно обессиленный, со стоптанными в кровь лапами. За все время пути я не останавливался ни для сна, ни для еды… впрочем, есть все равно было нечего – продиктованная отчаянием и голодом попытка изловить какую-нибудь птичку или белку закончилась плачевно – у меня ведь не было того охотничьего опыта, который настоящие коты и кошки впитывают с молоком матери. Белка пребольно укусила меня и скрылась в ветвях дерева, а легко ускользнувшая из моих когтей сойка еще долго преследовала меня, отпуская на весь лес обидные комментарии и норовя нагадить на голову. Кошачьими лапами нормально закрепить мешок с вещами на спине не получалось, так что он постоянно сползал, натирая хребет. Если в начале пути он казался мне просто тяжелым, то к концу вторых суток я готов уже был его выбросить. Причем не выбросил я его исключительно потому, что к этому моменту уже перестал критически воспринимать происходящее со мной. По правде сказать, возвращение в город я помню смутно – голова кружилась от усталости и голода. По-моему, я о чем-то спорил со стражниками и что-то спросил у торговки пирожками. Во всяком случае, в памяти остались убегающие люди, но убегали они именно от меня или у паники была иная причина? Не помню… В этом полубезумном состоянии меня на счастье занесло в какие-то склады, где я инстинктивно забился в самый укромный угол и свалился без чувств.

— Сливается с поверхностью земли. Кроме того, эта ткань рассеивает тепло, поэтому мы будем не слишком заметны для наблюдения сверху в инфракрасных лучах.

Пришел в себя я от голода.

— Наблюдения сверху?

Надо заметить, одним из главных потрясений моей юности стало чувство голода. Семья наша, как я уже говорил, никогда не была богата, но мы не голодали. Бедность наша выражалась в том, что следовало бы назвать символами престижа – мы не устраивали балов и приемов, редко посещали таковые у других дворян, не было в заводе у нас также охоты и прочих развлечений, что приняты в аристократических кругах. Мы вели простую, скромную жизнь, мало чем отличавшуюся от жизни принадлежавших семье крестьян, разве что жили в замке и не трудились в поле. В отрочестве это экономное бытие убеждало меня в бедности моей семьи и служило источником дополнительных унижений в среде сверстников из благородных семейств, и без того издевавшихся надо мною из-за короткого имени. Однако я никогда не знал, что такое голод. Впервые мне довелось испытать это чувство, лишь став ландскнехтом, именно тогда я понял, насколько ошибался, считая нашу семью бедной, а положение свое – невыносимым. Нет, конечно, бывали дни и даже целые недели, когда мы обжирались деликатесами, а вина было столько, что солдаты мыли им свои сапоги. Но золотые времена для наемников давно миновали и гораздо чаще жилистый бок тощей коровы или козы, сваренный с ячменем, казался нам пищей богов. Помнится, однажды мы даже наловили и зажарили змей, а в другой раз Бешеный Огурец – чокнутый француз, имени которого никто в отряде не знал, – приготовил нам суп из лягушачьих лапок. Кстати, весьма вкусный… Я бы сейчас не отказался от миски-другой…

— Этот из молодых да ранний. Этакий юный Мерлин в очках. Вообще, этих британцев я до сих пор понять не могу. Упрямые, как… — он постучал по дубовой спинке в изголовье кровати. — Решил к моменту защиты магистерской диссертации составить свод преданий, пословиц, поговорок, притч, сказок, баллад и исторических песен всех народов Земли, вплоть до фольклора раруггов и игвов. С бичурой якшается, а ведь он из хорошего древнего рода.

— Глаз в небе.

Я услышал какое-то тихое шуршание и чуть-чуть приоткрыл глаза. У самого моего носа крутились трое мышат. Вначале я даже не понял, что происходит, но по обрывкам фраз вскоре догадался – трое мышиных подростков обнаружили спящего кота и теперь кичились друг перед другом храбростью. Кто дольше простоит спиной к морде хищника, кто подойдет ближе всех, кто осмелится дернуть за ус… Такие маленькие, такие наивные, такие смешные в своем пафосе… такие мягкие и вкусные!

— Смотри, голову ему эти подземные рапсоды откусят. Сам-то как?

– А-а-а! Помогите! Спасите!

— Бог?

Я сел, сжимая в передних лапах по мышонку. Третий с паническим писком забился куда-то под тюки и затих. Ну и ладно – две мыши тоже неплохой улов! Вот только как их есть? Я впал в некоторое замешательство. До сих пор мне не доводилось видеть, как кошки едят мышей. Ну вот как-то не попало это полезное знание в круг моих интересов. Теперь же совершенно непонятно было, как это, собственно, следует делать. Целиком, что ли, глотать? Я с сомнением посмотрел на два брыкающихся тельца, покрытых серой шерстью. Будучи человеком здравомыслящим, я отдавал себе отчет в том, что, частенько покупая пирожки с мясом у уличных торговцев, наверняка уже пробовал мышиное (ну как минимум – крысиное) мясо еще в человеческом обличье. Но есть их вот прямо так?! Сырьем? Точнее даже сказать – живьем? Не освежеванных? Не выпотрошенных? Гадость какая… Или их сначала следует умертвить и как-то разделать? Никогда не видел, чтобы кошки снимали шкуру с пойманных мышей…

— Хреново, Володь. Какую-то отраву они к металлу подмешали. Совсем ослабел. Удивительно, даже Доротея не может определить, что за яд.

— Нет, Таракан.

Тут я краем глаза уловил какое-то движение в темном углу. Из-за рогожи осторожно выглядывала большая мышь с седыми полосками на морде. Рядом жались еще несколько мышей. Черт! Я не особо сентиментален… да чего там – вообще несентиментален, но есть мышат на глазах их родственников – это уж как-то слишком даже для меня. В то же время запах добычи заставлял мой желудок требовательно урчать.

– Эй вы! Убирайтесь! Или тоже не терпится стать завтраком?

Между тем скафандр по моей мысленной команде раскрылся, я выбрался наружу. Так и остался в нательном облегающем комбинезоне. Потом наконец ответил.

— У таракана есть глаза в небе?

Седая мышь набралась наконец храбрости и шагнул из угла на открытое пространство.

— Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. Что спектральный анализ показал?

— Да, у него и его людей.

– Благородный господин!

Я вздрогнул…

— Вещества все те же: свинец, в малом количестве железо, барий, есть следы бериллия, двуокиси титана. Начинаем пулю в электронный микроскоп разглядывать, доходим до определенной стадии увеличения — и стоп. Темнота… Она даже ясновидящим взглядом не может проникнуть в строение молекулы. Есть в этом сплаве какое-то образование, какая-то немыслимая атомарная цепочка. Не могут они так сцепляться!

Спенсер задумался над этим и наконец сказал:

– Благородный господин и повелитель! – смиренно склонив голову, продолжил мыш. – Я нижайше прошу вашу светлость отпустить юношу, коего сжимает ваша царственная правая лапа!

— Послушай, ты схватку в подземной пещере хорошо запомнил? Ты же сильномогучий богатырь с прекрасной генетической памятью.

— Я не уверен, проснулся или еще сплю.

Ничего себе… Впрочем, про «царственную лапу» – это мне понравилось.

— Несколько дней, — ответила она. — Как и я.

– С чего бы мне его отпускать?

— Ну, — Георгий поиграл бровями, — припоминаю.

В черно-белом мире было небо с глазами, и огромный белый полуночник летел над головой, отбрасывая лунную тень, напоминающую ангела.

– О повелитель! – Мыш неожиданно распростерся на полу в молитвенной позе. – Я, ничтожный прах под твоими лапами, являюсь городским главой мышей Либерхоффе. А юноша, столь непочтительно помешавший вашему сну, – это мой любимый сын и наследник моей власти. Увы! Горе старику! Связавшись с оболтусами, одного из которых вы также изловили – и поверьте, уж о нем-то никто не пожалеет, – он совершенно забыл о долге перед родителями и перед народом! Умоляю, отпустите… не губите…

Ева была ненасытна, а ее энергия неисчерпаема, и каждый длительный приступ экстаза скорее наэлектризовывал, нежели истощал ее. К концу первого часа она казалась еще более наполненной жизненной силой, более прекрасной, более пылающей. Перед обожающими глазами Роя ее необыкновенное тело словно пульсировало от бесконечных расслаблений-напряжений-расслаблений. Ее корчи-метания-толчки длились почти так же долго, как занимается поднятием веса культурист. Много лет различными способами самостоятельно удовлетворяя себя, она наслаждалась гибкостью, которую Рой определил бы как нечто среднее между гибкостью гимнастки — обладательницы олимпийской золотой медали — и цирковой «девушки-змеи» в сочетании с выносливостью собачьей упряжки с Аляски. Не было никакого сомнения, что такое занятие в постели с самой собой обеспечивает нагрузку каждому мускулу, начиная от ее великолепной головки и до очаровательных пальчиков на ногах.

— Мне этот бой уже несколько раз во сне являлся. Странно, но события восстанавливаются с большим трудом. Я свою натуру знаю — если вещий сон накатит, его ничем не перешибешь, а тут… В холодном поту просыпаюсь и прокручиваю, прокручиваю случившееся. Есть одна заковыка. Давай-ка воспроизведем последний эпизод — раненый раругг поднимает автомат, ты замечаешь его движение и бросаешься к Каллиопе.

Хм… Я еще раз оценивающе посмотрел на свою жалкую добычу, и в голове мгновенно сложился план.

Невзирая на поразительные узлы, в какие она завязывала сама себя, невзирая на причудливость всего, что она выделывала с собой, она никогда не выглядела ни абсурдной, ни гротескной, но неизменно прекрасной в каждом повороте, в каждом непристойном движении. Она все время казалась молоком и медом на этом черном резиновом матрасе, персиком со сливками, самым желанным созданием, когда-либо осчастливившим собой этот мир.

– Что ж… Я не живоглот какой-нибудь, понимаю скорбь отца. Отпущу твоего сына, так и быть. Но ты за это сослужишь мне службу…

— Вроде так.

В середине второго часа Рой пришел к убеждению, что шестьдесят процентов этих ангельских черт — ее тела и лица, вместе взятых, — были совершенны даже по самым строгим меркам. Тридцать пять процентов не были таковыми, но настолько приближались к совершенству, что его сердце едва не разрывалось, и только пять процентов были обычными.

– Все что угодно! – Подскочил чуть не на метр от пола «городской глава».

И ничто в ней — ни одна легкая линия, ни ложбинка, ни округлость — не было уродливым.

— Нет, ты воспроизведи сцену полностью. До самого мимолетного жеста, до вздоха.

– Раз ты городской глава мышей Либерхоффе, значит, как-то можешь связаться с подданными во всех уголках города? Я так и подумал… Тогда разошли гонцов и пусть немедленно выяснят – в городе ли сейчас человек в восточной одежде, выдающий себя за факира, и девушка, притворяющаяся мальчишкой. Они путешествуют вместе. Если в городе, то где именно. Сделаешь – получишь своего сына назад целым и невредимым.

Рой ждал, что Ева скоро перестанет наслаждаться сама собой или в изнеможении потеряет сознание. Однако к концу второго часа ее аппетит и способности, кажется, удвоились. Сила ее чувственности была столь велика, что каждая новая мелодия сопровождалась изменением в ее танце, который она танцевала лежа, пока не начало казаться, что музыка специально сочинена для порнографического фильма. Даже музыка Баха. Время от времени Ева выкрикивала номер нового светового сопровождения, реостату произносила: «Вверх» или «Вниз», и ее выбор всегда создавал самое волнующее оформление для следующей позы, которую она принимала.

Мыши порскнули в разные стороны серыми тенями, а я устроился поудобнее и стал зализывать израненные лапы… Надо же, как получилось! Удача, можно сказать, сама пришла мне в руки… гм… в когти, и мне здорово повезло, что я не успел эту «удачу» вульгарно сожрать. Голод – штука, конечно, неприятная, но его можно вытерпеть. Зато нашлось решение задачи, над которой я ломал голову с самого момента побега – как найти в городе двух человек, если я даже не могу никого спросить о них, не вызывая нездорового ажиотажа? А мышат можно съесть и потом. И «городского голову» за компанию… Возможно, фортуна наконец улыбнулась мне и фокусник окажется в Либерхоффе?!

— Ну и?

Ее потрясало то, что она видела себя в зеркалах. И глядя на себя, наблюдала за собой. И наблюдала, как наблюдает за собой, глядя на себя. Бесконечность образов переносилась от зеркала к зеркалу, и Ева начинала сама верить, что она наполняла вселенную своими копиями. Зеркала казались волшебными, передающими всю энергию каждого отражения обратно в ее собственную динамическую плоть, переполняли ее силой, пока она не стала стремительно вращаться белокурым эротическим мотором.

Увы, моя удача оказалась столь же мелкой, как и моя добыча. Примерно к полудню вернулся седой мыш и сообщил, что людей, похожих на мое описание, видели в городе несколько дней назад. Фокусник и его ученица провели в Либерхоффе два дня, попытались заработать хоть что-то, давая представления в трактирах, но успеха не имели и убыли в сторону столицы. Пешком.

Где-то в середине третьего часа выдохлись батарейки в нескольких ее любимых игрушках, вышли из строя механизмы в других, и она стала искусно удовлетворять себя руками. И в самом деле, ее руки казались отдельными существами, каждая из них жила на свой манер. Они были настолько неистовы в вожделении, что не могли заниматься только одним из ее сокровищ сколько-нибудь продолжительное время, они непрерывно скользили по ее бесчисленным изгибам, вверх-вокруг-вниз по ее намасленной коже, массировали, разминали и ласкали, и похлопывали одно восхитительное место, за другим. Они были как пара оголодавших обжор за сказочной скатертью-самобранкой, которая была приготовлена, чтобы отпраздновать приближение Армагеддона, когда остаются лишь драгоценные секунды, чтобы успеть наесться, пока все не исчезнет с появлением новой звезды вместо Солнца.

Сзади раздался мелодичный голос.

Но Солнце не сменялось другой звездой, и постепенно эти бесподобные руки стали двигаться все медленнее, медленнее, наконец остановились, пресытившись. Как и их хозяйка.

Что ж… глупо было надеяться. Однако уныние – наихудший из грехов, как утверждают священники. Буду радоваться уже тому, что проклятая парочка не обзавелась лошадьми, значит, у меня есть надежда их догнать. Особенно если они будут пытаться подработать во всех городках на своем пути. Впрочем, прежде чем бросаться в погоню, неплохо бы раздобыть еды. Мышат я все-таки отпустил. Не пристало потомку благородного рода фон Котт нарушать слово, пусть даже и данное мышам. Ну и, кроме того, я так и не смог пересилить себя и взять в пасть живое (да еще и разговаривающее со мной) существо.

— Я ему помогу.

Некоторое время после того, как все закончилось, Рой был не в состоянии подняться со своего кресла. Он даже не мог откинуться на спинку. Он застыл, словно парализованный, у него онемели все конечности.

Ну что же, вперед – на поиски еды!

Спустя несколько минут Ева встала с постели и прошла в смежную ванную комнату. Когда она вернулась, неся два махровых полотенца — мокрое и сухое, — ее тело уже не блестело от масла. Мокрым полотенцем она вытерла остатки масла с поверхности резинового матраса, потом тщательно протерла его сухим полотенцем. Потом застелила простыней, которую раньше отбросила в сторону.

Я обернулся, Каллиопа в легкой прозрачной накидке вышла из бокового прохода. Я даже зажмурился, все-таки красота — страшная сила. Если к тому же сила помножена на обаяние, умение вести себя, на добрый взгляд голубых глаз. Голова закружилась, и в тот же момент меня осенило: копия с нашей Каллиопы будет мне отличной помощнице там, в недрах горы. Это была перспективная идея.

Я встал… и тут же повалился на бок, взвыв от боли. Иезус Мария! Лапы словно кипятком обварило. Эх, мне бы отлежаться хоть один день… Нельзя! Сегодня уже… черт, потерял счет дням! Неважно, наверняка уже середина сентября, он пролетит быстро, а там уже и октябрь не за горами. Который тоже пролетит – не заметишь. Надо вставать и идти. Раздобыть еды, быстро поесть и идти… Проще всего украсть еду будет на рыночной площади. А еще надо отыскать улицу Маргариток. Ведьму, про которую рассказал Фредерик, тоже вот так просто со счетов сбрасывать не стоит. Вдруг гном все-таки ошибся?

Рой присоединился к ней на кровати. Ева лежала на спине, волосы рассыпались по подушке. Он растянулся рядом, положив голову на другую подушку. Она по-прежнему была голой, и он оставался полностью одетым — хотя в какой-то из острых моментов этого вечера расслабил узел галстука.

— Ну, долго будешь пялиться? — улыбнулась она.

Никто из них не совершил ошибку, пытаясь прокомментировать то, что произошло. Простые слова нисколько не отразили бы этот эксперимент, а могли бы только опошлить почти божественную одиссею. Во всяком случае, Рой уже понял, что Ева получила удовольствие, что же до него, то он в эти несколько часов увидел самое физически совершенное существо — причем в действии — из всех, что видел за всю свою жизнь.

Мешок с мундиром и мечом я запрятал в самый дальний угол склада и, постанывая от боли, побрел в сторону рыночной площади.

— Вечно, — я с трудом глотнул. — Но о тебе, вернее о твоей божественной плоти, мы поговорим после. А теперь обратите внимание…

Спустя некоторое время, глядя на отражение любимой в зеркале на потолке, Рой начал говорить, и ночь вступила в новую фазу их слияния, которая была почти такой же интимной, насыщенной и изменяющей их жизнь, как и фаза физического общения, что ей предшествовала. Он снова говорил о силе сострадания, развивая свою концепцию. Он говорил ей, что человечество всегда томилось по совершенству. Люди будут испытывать невыносимую боль, выносить ужасающие лишения, мириться со зверской жестокостью, жить в постоянном и жалком страхе, если только они не признают, что их страдания были платой, которую они должны заплатить за достижение Утопии — Царства Небесного на земле. Личность, руководствующаяся состраданием — и также сознающая готовность масс страдать, — может изменить мир. И хотя он, Рой Миро, с его счастливыми синими глазами и улыбкой Санта-Клауса, не верит, что он может стать лидером лидеров, который бы начал новый крестовый поход за совершенство, — однако он надеялся стать одним из тех, кто будет служить этой особенной личности, и служить беззаветно.

За время моих блужданий по окрестным селам пивной фестиваль закончился и город жил обычной будничной жизнью. Людей на улицах было мало, а те, что попадались, шагали торопливо, с мрачно-деловым выражением на лицах. На рыночной площади тоже не наблюдалось того столпотворения, которое встретило меня в первый визит в Либерхоффе. Редкие покупатели неторопливо прогуливались промеж рядов и палаток, придирчиво выбирая и отчаянно торгуясь при каждой покупке. Торговцев тоже было гораздо меньше – видимо, остались только местные да самые упорные, кто решил распродать все привезенные товары во что бы то ни стало. Скверно. При своих размерах я наверняка буду бросаться в глаза, а у хозяев есть возможность постоянно приглядывать за товаром. Ну, как говорится, делай что должен и будь что будет. Я неспешно потрусил вдоль палаток, придав себе самый равнодушный и независимый вид. Возле рядов торговцев мясом замедлил шаг… Так… Вот, кажется, хозяин одной из палаток зазевался! Кусок восхитительно пахнущего мяса свешивался через край стола и словно говорил: «Вот он я! Такой сочный, такой вкусный! Меня так легко украсть…» – мне даже почудилось, что я слышу этот сладкий шепот на самом деле. Я уже совсем было поддался на эти уговоры и шагнул к прилавку, как вдруг надо мною нависла огромная туша с дубинкой в занесенной руке.

— Я зажигаю мои маленькие свечи, — сказал он, — по одной.

Каллиопа между тем воспроизвела над озерком всю картину боя. Быстро промелькнули первые эпизоды, потом движения персонажей стали замедляться. От этого стало как-то не по себе. Вот я вцепился зубами в руку мгновенно похудевшего от ужаса раругга. Клац — и рука отлетела в сторону. Теперь в пасть попала каска одного из стражей, она прикрывала полузвериную, покрытую лягушачьей кожей, голову. Хруп — что-то брызнуло в разные стороны.

Рой говорил часами, в то время как Ева задавала иногда вопросы и получала разъяснения. Он был очень возбужден; она загорелась его идеями почти так же, как возгоралась от своих приводимых в действие батарейками игрушек и от своих собственных опытных рук.

– А ну брысь!

— Что ты меня показываешь! — возмутился я. — Ты раруггов выяви. Крутани побыстрее… Стоп!

Она особенно заинтересовалась, когда он объяснил ей, как просвещенное общество должно расширить работу доктора Кеворкяна, из сострадания помогая самоустраниться не только настроенным на самоубийство людям, но также тем бедным душам, которые находятся в глубокой депрессии, и предлагая легкий исход неизлечимо больным, бессильным, увечным, психически ущербным.

Я едва сумел увернуться и счел за благо повторить попытку в другом месте – в рыбных рядах. Пройдя мимо нескольких прилавков, удерживая на морде выражение полнейшего презрения к разложенным на них богатствам, я остановился возле того, торговец которого, как мне показалось, полностью увлекся процессом торга с покупателем. Теперь главное не привлекать к себе внимания…

А когда Рой говорил о своей программе устранения новорожденных, о гуманном решении проблем детей, рожденных даже с легкими дефектами, которые могут сказаться на всей их жизни, Ева издала два всхлипывающих звука, подобных тем, что исторгала в экстазе страсти. Она снова прижала к груди свои руки, но на этот раз лишь в попытке успокоить бешеное биение сердца.

Вот мы и добрались до нужной сцены. Воин с ляшушачьей кожей, привалившийся спиной к плитам пьедестала, на котором возвышалась арка деформатора, был невредим с виду, однако из-под доспехов обильно вытекала черная кровь.

– Клянусь грудями Мадонны, я еще не видел форели меньше – тут одна голова да хвост! Это не форель, а головастик какой-то! Два медяка!

Когда Ева положила руки себе на грудь, Рой не мог оторвать глаз от ее отражения над их головой. В какой-то момент он подумал, что готов разрыдаться над этими совершенными на шестьдесят процентов формами и лицом.

– Два медяка? Да ты посмотри только – это же не форель, это целая акула! Наверняка ее мамаша согрешила с китом! Пять медяков!

Уже перед рассветом интеллектуальные оргазмы ввергли их в сон, а для физических совсем не оставалось сил. Рой был настолько переполнен всем, что спал без сновидений.

— Ты работал мечом, я лапами и челюстями. Какое у него может быть ранение. Что у него внутри может быть повреждено? Теперь обрати внимание на взгляд.

– Так она еще и плод греха?! За такую и трех медяков жалко!

Через несколько часов Ева разбудила его. Она уже приняла душ и оделась, готовая к выходу.

– Бери за четыре и пусть тебя совесть замучает – ты вырываешь корку хлеба изо рта моих детей! АХ ТЫ, ПАРШИВЕЦ!

— Ты не была такой сияющей, — сказал он ей.

Глазницы воина-раругга были почти прикрыты морщинистыми веками. Неожиданно щели расширились, обнажили угольно-черные, на золотистом поле, большие, со спелые сливы, выкаченные зрачки. Взгляд его осмыслился, он цепко вглядывался вдаль.

— Ты перевернул мою жизнь, — ответила она.

– Мя-а-а-аууууввв!!! – Я не успел сообразить, что последние слова относились ко мне: слишком увлекся процессом вытаскивания рыбины из корзины под прилавком. В следующее мгновение меня вздернули за шиворот и окунули в бочку с живой рыбой. Взвыв от ужаса перед реальной перспективой быть потопленным, я забился, изворачиваясь в сильных руках торговца и пытаясь полоснуть его когтями, но он продолжал крепко держать меня под водой. Со всех сторон на меня таращились полудохлые рыбины, и мне на минуту помстилось, что я очутился в одной из картин безумного голландца Босха, изображавших ад. Тут меня вдруг отпустили, и я вывалился из бочки, отплевываясь от воняющей тиной воды.

— А ты мою.

— На кого он смотрит? Дай крупный план. Чуть побыстрее. А теперь?

Хотя она опаздывала на работу в бетонный бункер, она отвезла его в «Стрип-отель», в котором Прок, вчерашний шофер, оставил его багаж. Была суббота, но Ева работала семь дней в неделю. Рой восхитился ее обязательностью.

– Мерзавец! Вор! Да хватайте же его!

В пустыне наступало сверкающее утро. Небо было холодным, ясным и голубым.

Глаза у Каллиопы расширились, она прижала ладонь к полуоткрывшемуся рту.

У отеля, прежде чем Рой вышел из машины, он и Ева договорились о скором свидании, чтобы снова повторились наслаждения прошедшей ночи.

К счастью, эти вопли относились уже не ко мне. Видимо воспользовавшись тем, что торговец увлеченно топил меня в своем товаре, какой-то оборванец схватил с его прилавка две здоровенные рыбины и теперь улепетывал со всех ног. Пытавшихся перехватить его доброхотов он ловко сбил с ног, действуя своим «уловом» словно дубинками, и скрылся в толпе. Ну почему одним достается все, а мне – побои и тухлая вода в бочке?

— На тебя, Серый волк. Теперь перевел взгляд на Георгия.

Он стоял у входа и смотрел, как она уезжала. Когда она скрылась из вида, он вошел внутрь. Миновав регистрационную стойку и пройдя через казино, он поднялся в лифте на тридцать шестой, последний этаж главного корпуса.

Я не рискнул воспользоваться возникшей суматохой и повторить попытку. Если обозленный торговец меня опять поймает – живым мне точно не уйти.

Рою казалось, что он вплыл, а не вошел в лифт.

— А что у него в лапах?

Он никогда не представлял, что погоня за беглой сукой и мужчиной со шрамом приведет его к самой совершенной женщине, какая только существует на земле. Судьба — забавная вещь.

Посидев на солнце и обсохнув, я решил попытать счастья в сырных рядах. Тут все закончилось еще быстрее – стоило мне приостановиться у одной из палаток, как торговец, не говоря худого слова, отвесил мне пинок такой силы, что остановился я только на другой стороне рынка.

Георгий хмыкнул, заворочался в постели.

Когда двери раздвинулись на тридцать шестом этаже, Рой вышел в длинный коридор, украшенный сделанным на заказ тон в тон стенам ковром Эдварда Филдса. Достаточно широкий коридор — скорее, галерея — был обставлен французской мебелью начала девятнадцатого века и увешан картинами того времени.

Когда часы на ратуше пробили полдень, я окончательно сдался. Не учили меня на вора – что тут поделаешь? Стоило мне приблизиться к корзинам с какой-нибудь пищей, как хозяин товара начинал пристально пялиться на меня и тянулся за палкой или камнем. Даже когда я проходил рядом с мешками репы или капусты, торговцы и на это реагировали нервно, словно я мог схватить кочан под мышку и убежать… По правде говоря, есть хотелось так сильно, что репа уже не казалась мне совсем уж несъедобной добычей.

Огромные роскошные апартаменты на этом этаже, как и еще на двух, первоначально предназначались для «денежных мешков», желающих испытать судьбу за игрой в казино внизу. Тридцать пятый и тридцать четвертый этажи использовались по назначению. Однако с тех пор как Агентство получило прибежище, где делались деньги и имелся потенциал для их отмывания, в апартаментах на последнем этаже обсуждалось проведение операций определенного исполнительского уровня вне города.

— Автомат. И коготь на спусковом крючке.

И тут передо мной явился демон искушения. Я отводил глаза, отворачивался, уходил в другой конец рынка, но он каким-то ужасным образом вновь и вновь оказывался в поле зрения. Он безжалостно преследовал меня, и мне все труднее становилось противостоять искушению… Это был бродячий музыкант, находчиво превративший себя в целый оркестр: в руках он держал потрепанную испанскую гитару, что-то вроде упряжи на голове прижимало к его губам панову свирель, а на спине висел барабан с колотушкой, веревка от которой шла к ноге. Музыка, надо признать, выходила у него весьма хаотичная, но не особо требовательная публика время от времени кидала в висящую на боку торбочку монеты.

Тридцать шестой этаж обслуживался своим собственным консьержем, у которого был маленький офис напротив лифта. Рой взял свой ключ у дежурного Генри, который даже бровью не повел при виде измятого костюма гостя.

— Что же он не стреляет? — спросил я. — Почему медлит. Не цель ли выбирает? Вот, пожалуйста…

«Нет, нет! Конрад, ты не должен этого делать! Никто из фон Коттов не опускался так низко!»

С ключом в руке, тихонько насвистывая что-то, Рой спешил к горячему душу, бритве и обильному завтраку в номере. Но, когда он открыл позолоченную дверь и вошел в апартаменты, он обнаружил, что его поджидают два местных агента. Они были в состоянии острого, но вежливого испуга, и, только увидев их, Рой вспомнил, что его пейджер находится в одном кармане пиджака, а батарейки в другом.

«А что, позволь тебе напомнить, ты делал у сеньора Сароза?»

«Тогда у меня не было выхода!»

— Мы искали вас повсюду с четырех часов утра, — сказал один из визитеров.

«А у тебя и сейчас не бог весть какой выбор – сдохнуть с голоду или…»

— Мы засекли «Эксшгорер» Гранта, — сказал второй.

И я сдался.

Превозмогая стыд, вышел на пустое пространство, образовавшееся вокруг фонтана в центре площади, и встал на задние лапы. Прошелся вперед, назад… На меня начали оглядываться. Я запрыгнул на чашу фонтана и, спрыгивая вниз, сделал сальто. Покатился кувырком. Вокруг начала собираться толпа зевак. Послышались первые одобрительные возгласы. Я продолжал выделывать разнообразные кульбиты.

— Брошенный, — добавил первый. — Надо искать по всему пути его следования…

– Ух ты! Эва, что вытворяет, чертяка хвостатый!

Как только раругг заметил стоявшую у входа Каллиопу, он навскидку дал очередь. Мгновением раньше жену в прыжке заслонил царевич.

– Гля, не, ну ты гля!

— … хотя, может быть, он мертв…

– Ай, молодец! Какая умница! А мой только жрет да спит!

— Ну-ка, дай нормальную скорость, — обратился я к Каллиопе.

— … или спасся…

Я еще пару раз кувыркнулся через голову, прошелся на передних лапах и, тяжело дыша, плюхнулся на брусчатку. Выжидающе обвел собравшуюся толпу глазами. Толпа так же выжидающе уставилась на меня. Люди иногда бесят меня своей тупостью!

Сцена боя ещё раз прошла перед нами. В реальном времени взгляд раругга, брошенный сначала на меня, потом на Георгия, был совершенно мимолетен. Ему хватило доли секунды, чтобы выбрать цель. В этом и заключалась загадка.

– Чего это он? – высказал мучающий всех вопрос толстый мальчишка, прямо у меня на глазах нагло пожирающий пирожок. – Чего уселся? Кувыркайся давай!

— …потому что, похоже, там кто-то побывал до нас…

Он бросил в меня недоеденным куском теста с ма-а-аленьким кусочком мяса. Голова у меня закружилась от запаха, а лапа против моей воли потянулась к объедкам… Иезус Мария! Что думают обо мне семь поколений благородных предков, наблюдающих с небес за непутевым потомком?!

В той ситуации Каллиопа для раруггов никакой опасности не представляла. Стрелять следовало либо в меня, либо в Георгия.

— … и как бы то ни было, там есть следы других колес…

– Да он жрать хочет! – догадался кто-то в толпе.

«Наконец дошло!» – едва не выпалил я, но вовремя спохватился и лишь издал как можно более жалобное мяуканье.

— Вот ещё на что обратите внимание, — продолжил я. — Этот раругг входил в число тех, кого капитан подверг мысленному удару. Могу предположить, что его хлестнули таким образом, что даже на пороге смерти ему хватило сил исполнить чужую волю. Из всех участвующих в бою, только одному участнику очень хотелось расправиться с Каллиопой. По крайней мере, вывести её из строя.

— …так что у нас немного времени, мы должны двигаться.

– Точно! Ишь, знает слово «жрать»! – умилилась какая-то тетка. – Ну ничего, кто-нибудь тебя обязательно покормит!

— Кому же? — спросил Георгий.

– Да он небось дрессированный! А дрессировщик где?

Рой представил Еву Джаммер: золотистую и розовую, маслянистую и гибкую, корчащуюся на черном резиновом матрасе, в большей степени совершенную, нежели заурядную. Это поддержит его, независимо от того, насколько трудным выдастся день.

— Синклиту Ди! Фламатеру!..

– Здесь, здесь я! – К моему возмущению, тот самый музыкант, который соблазнил меня на непотребное фиглярство, протолкался вперед и пошел по кругу, потряхивая своей торбочкой. – Раскошеливаемся, почтеннейшая публика, не жалеем монетку или две бедным артистам на пропитание. Мы повеселили ваши сердца, а вы повеселите наши желудки… Ха-ха, щедрые вы мои! Я люблю этот город! Да, завтра в это же время здесь же… Котику на пропитание, да, да…



— Зачем?

Я в бессильной ярости дождался, пока нахал не собрал всю мою выручку, и последовал за ним. Музыкант свернул в один из переулков, уселся на крыльце какого-то дома и начал азартно пересчитывать монетки.

Спенсер проснулся в пурпурной тени под камуфлированным тентом, но вся пустыня вокруг была залита жестким белым солнечным светом.

— Не знаю. По-видимому, она представляет для них серьезную угрозу. Нет, не так. Скорее, возможную помеху. С её могуществом они в какой-то мере вынуждены считаться. Меня, собственно с этой целью и прислали сюда. Синклит хотел бы получить принципиальное согласие сонма на старт с Земли. Дело в том, что эта затея связана с неким природным катаклизмом, хотя фламатер и божится, что ущерб будет сведен к нулю.

– Какая удача! Нет, ну до чего же ты везучий, Гансик! Ха-ха, вот ведь олухи…

Каллиопа задумчиво смотрела на меня.

Свет ужалил его в глаза, заставив косить, хотя это ощущение было несравнимо с головной болью, что охватывала его голову от виска до виска. Где-то в черепе, за глазным яблоком, мелькали красные искры, словно вылетающие из-под точильного круга.

Тут он заметил меня и нахмурился.

— Может, в этом все дело, — продолжил я. — Незримая, таинственная хранительница живой природы, нашей, земной, красоты, в состоянии помешать им. Ведь ей подвластна и неживая составляющая земной ноосферы.

– Эй! Ты чего приперся? Я не твой хозяин, ты ошибся… Хотя… – Не обезображенное умом лицо музыканта прояснилось. – Хочешь, пошли со мной? Я буду играть, а ты кувыркаться и плясать? Понимаешь меня? Я – играть, а ты – кувыркаться? Кучу денег заработаем! Иди сюда, котик! Кис-кис-кис…

Ему было жарко. Он весь спекся. Хотя подозревал, что этот день был не слишком жарким.

– Забудь и думать. Выкладывай мою долю и проваливай, – прошипел я, с удовольствием наблюдая, как бледнеет и вытягивается тупая ряшка бродяги. – Ну?! Быстро!

— Что ж, выходит они враги? — спросила Каллиопа.

– А? А-а-а-а! Дьявол! Помогите! Грабят! Убивают! Насилуют! Пожар!

Он ощутил жажду. Его язык словно распух. Во рту как будто торчал столб, упершийся в нёбо, как в крышу. В горле першило.

— Нет! Но и не друзья-товарищи! Они — чужие! По их разговорам выходит, что они не имеют права вступать с властями Земли в юридические отношения. И не желают!.. Это, по-видимому, дело высшего синклита Ди или какого-то Галактического разума. Но кроме официальных властей на Земле обнаружилась ещё одна исконная сила — сила традиций, верований, обожествления природы. Нанесение ущерба окружающей среде у них, как мне кажется, является серьезным преступлением. С другой стороны они свихнулись на идее поскорее расстаться с нашей планетой.

Музыкант взял с места хороший темп. Я с удовольствием послушал удаляющиеся вопли в сопровождении частой дроби барабана, но через минуту мое настроение испортилось. Да, торба с деньгами осталась в моем распоряжении, но что толку? Я бы с удовольствием променял все эти бесполезные для меня медяки на один небольшой кусок мяса или хотя бы миску вареных потрохов! Ну что за невезение на мою голову…

Он все еще лежал на надувном матрасе, головой на тощей подушке, под одеялом, несмотря на невыносимую жару, но теперь он уже лежал не один. Справа от него примостилась женщина, он ощущал ее приятное прикосновение к своему боку. Как-то получилось, что он обнял ее правой рукой, не встретив возражения. Валяй, Спенс! — и теперь он с удовольствием чувствовал ее под своей рукой: такая теплая, мягкая, гладкая, пушистая.

Деньги, впрочем, еще могут пригодиться. Я их предложу ведьме. Ну не может же настоящая ведьма быть такой же суеверной, как простые обыватели? Отдам ей эту торбочку (а, судя по весу, выручка вполне приличная), взамен же попрошу накормить… то есть расколдовать… расколдовать и накормить. А может, лучше – сначала накормить, а потом расколдовать?

— Понятное желание. Юдоль печали… — усмехнулся Георгий.

Кстати… Ведь еще предстоит искать улицу Маргариток! Мои лапы тут же протестующе заныли.

Необычно пушистая для женщины.

— Согласен. Ну, а если для достижения этой цели следует договориться с местной незримой таможней, то как им быть? Если в результате их взлета земная кора даст трещину? Они уже заикнулись о землетрясении местного характера или о небольшом извержении вулкана. Вот они сначала решили попробовать вывести главного хранителя из строя. Не удалось… Теперь им волей-неволей придется пойти на переговоры. Но с кем?!

Увы, делать нечего. Зажав в зубах торбу с деньгами, я поковылял в ближайший переулок.

Он повернул голову и увидел Рокки.

Наверное, в этот день удача все-таки была на моей стороне. Странноватая такая удача – хиленькая и кривоватая, но уж какая есть. Потому как с самого начала я побрел в противоположную сторону и долго еще искал бы эту самую улицу Маргариток (и, скорее всего, не нашел бы, ибо никаких указателей или вывесок на ней не было), но тут на удачу увидел в одном из окон кошку. Она взирала на улицу со свойственным этим животным равнодушным высокомерием, но, заметив меня, явно заинтересовалась. Поставив свою ношу, я поклонился со всей возможной учтивостью.

В этот момент в зал вышли четырнадцатилетняя очаровательная Флора и Ридл Хантер Джордж, прямой потомок Оберона и короля Артура — дети Каллиопы и Георгия. Я кивнул им и продолжил.

— Привет, приятель.

– Милейшая госпожа, не подскажете ли усталому путнику, где найти улицу Маргариток?

— В том-то и загвоздка! На более тесное общение они никак не идут. Отгородились скалой, во внутренние помещения звездолета не допускают, любые вопросы, относящиеся к их образу жизни, внешнему виду, языку, культуре, просто не замечают, подсовывают мне каких-то скудных умишками биокопий, окружили самой примитивной дребеденью, набранной из бессчетного числа фантастических романов самого скверного пошиба. Стулья и кресла у них бегают по комнатам, постель заправляется по собственному уставу, краны закручиваются сами собой. Вместо воя пурги подсовывают шум летнего дождя. Я скоро с ума сойду. Не дают покоя безумными сновидениями — посмотрели бы на эти морды, являющиеся мне по ночам. И в конце концов, во время старта нанесут непоправимый ущерб нашей природе? Как я после этого буду выглядеть? Даже обладая ковчегом. Конечно, этот скафандр великолепная вещица, в нем я могу пройтись от одного края Солнечной системы до другого. Но возможно, это чудо инопланетной техники не более, чем средство контроля за мной. Что решит сонм хранителей. Что тебе приснится Каллиопа? Какое решение?

– Хи-хи-хи! Милейшая госпожа? Меня так еще никто не называл! – Кошка высунулась из окна чуть ли не наполовину, с интересом рассматривая меня. – А ты ничего! Даже больше Кабана!

Говорить было больно. Каждое слово было словно колючка, выдергиваемая из горла. Его собственная речь эхом пронизывала череп.

– Ну-у-у, вы явно преувеличиваете! – некстати проявила себя моя тяга к истине. – Кабаны обычно гораздо крупнее…