Дэвид Линн Гоулмон

ЛЕВИАФАН

Жюлю Верну и всем последующим мечтателям. Брэндону, Кэти, Шону и Трэм — детям, подпитывающим мою энергию
Благодарности

Военно-морскому флоту Соединенных Штатов: помощь, оказанная мне некими безымянными индивидуумами, оказалась неоценимой.

Добрым людям из «Дженерал Дайнэмикс» — без их прозорливого взгляда в будущее субмарин эта книга попросту не могла быть написана.

Николь Вердон и многим, многим другим, не позволившим автору оторваться от реальности.

— Вестница… Вестница!

«Вестницами» в наших краях называют бабочек… А на следующее утро домой вернулся отец, неожиданно для всех. Лицо его было совсем незнакомым, и вообще он очень изменился в тюрьме. Когда бабушка Шахрбану увидела его кривые, изуродованные пальцы, она как-то вся застыла, словно бабочка зимой; и уже, в общем-то, не поднялась.

…Бабушку Шахрбану, как засохшую бабочку, мы помещаем в кладбищенскую коллекцию и возвращаемся с похорон домой. Такое ощущение, словно в могилу мы опустили всю доброту мира. Кто теперь будет чистить гранаты, отделяя зерна от перегородок? Кто будет выговаривать джиннам в крытом водохранилище, чтобы они не вмешивались в наши дела? Кто остановит отца, в ярости готового наказать нас, детей? Кто будет выжимать виноградный сок и заливать его в банки на хранение?..

Отец вновь принимается за строительство и торговлю стройматериалами; с такими пальцами работать трудно, а дело его в тайной полиции все распухает…

Пролог



«Ах, мой венценосный отец! В эти тяжкие дни люди так изменились, что, наверное, даже мать родная не узнала бы их».



Шахиня без перерыва звонит тебе и требует, чтобы ты остановил смертоубийство. И ты даешь приказ полицейским и солдатам: применять силу только для самообороны, когда собственная их жизнь оказывается под угрозой. Ты не в том положении, чтобы взваливать на себя еще и муки совести твоих солдат. Ты не настолько любим всеми, чтобы войска ради тебя воевали с народом. Они измотаны постоянным пребыванием на улицах и этим противостоянием…

Чувствуя, что уже погрузился в пучину отчаяния, ты пытаешься получить поддержку от американского посла. В прошедшие месяцы иностранные державы постоянно поощряли тебя в стойкости, но в то же время и в соблюдении принципов демократии. Американцы больше всего боятся за жизнь своих граждан; будь они уверены, что и дальше смогут сбывать свое новейшее оружие и технику и что сохранят в этом регионе свои базы, они без колебаний бросили бы тебя.

Море — это все! Оно покрывает собою семь десятых земного шара. Дыхание его чисто, животворно. В его безбрежной пустыне человек не чувствует себя одиноким, ибо вокруг себя он ощущает биение жизни.[1] Жюль Верн, «Двадцать тысяч лье под водой»
Ожидания, что Вашингтон спасет твой престол, напрасны. Американцы не готовы даже к перевороту, в результате которого власть возьмет твоя армия. Хотят они только, чтобы армия, в которую ты вложил свою жизнь, сохранила руки чистыми — чтобы в случае твоего свержения не возникло бы вакуума власти…

Ты настолько измучен и разбит, что не способен принимать правильные решения. Ты хочешь даже ответственность за свое бегство повесить на шею американцев. И вот ты сидишь в полутемном рабочем кабинете и ждешь посла Америки. Он опаздывает уже на целый час против назначенного срока, и у тебя пальцы заболели — так долго ты барабанил по столу. Ты вспоминаешь Домашнего Слугу — и вздыхаешь, и словно чувствуешь ветерок, веющий от чьей-то старой могилы. Давненько ты уже не щелкал от радости каблуками…

Замок д\'Иф, Франция, 1802 год

Наконец оживает телефон: это шахиня.

— Уважаемый посол уже час назад прибыл во дворец, — говорит она мрачным голосом. — Но некому было провести его к вам, поэтому ему пришлось прибегнуть к моей помощи… Сейчас он к вам придет.



Вот это да! Тебе раньше и не приснилось бы, что твоя жена возьмет на себя роль дворцовой горничной, а американский посол — твоего спасителя. Вот он появился — потный и с дикими глазами, — а тебе так стыдно, что ты готов сквозь землю провалиться. Хорошо, что он ни в чем тебя не упрекает и сразу переходит к делу. До чего тебе нравится этот западный стиль!

— Лучше, если бы Ваше Величество изволили для отдыха на время покинуть страну, чтобы дела в ней приняли нормальный оборот…

Три года во тьме. Родерик Деверу был заточен в замке д\'Иф со времени наполеоновского переворота в 1799 году за отказ выдать секреты магических и таинственных планов морского оружия. Без суда, да что там, без единого слова со стороны арестовавших его и тюремщиков его швырнули в темницу замка вместе с прочими якобы врагами Франции. Участь его молодой жены и отца была для него столь же темна, как и собственное будущее.

Твои глаза сверкнули под темными очками; ты обрадовался, как заключенный, внезапно услышавший весть о своем освобождении.

— Когда… И куда я могу поехать?

Посол небрежно взглядывает на часы и пальцем описывает небольшую фигурку в воздухе.

Три года назад сам новый император вопрошал Деверу о планах, чертежах и расчетах его новейших кораблей. Сперва император просил, потом умолял и, наконец, угрожал, но Деверу отказался дать жестокому коротышке вожделенное — планы изрыгающего нефть корабля, который мог стереть с лица морей самую могущественную силу на свете — беспощадный британский флот.

— Скорее всего, не раньше, чем через неделю, и не позже, чем через две недели. Правительство Соединенных Штатов готовит вам официальное приглашение.



Лежа у студеной стены темницы, Деверу прислушивался к грохоту воли, сокрушающихся о скалы крохотного островка. Родерик сознавал, что стены узилища вот-вот доведут его до умопомешательства.

Вертолет приземляется в аэропорту Мехрабад, и вы проходите в шахский павильон — чтобы встретиться с новым премьер-министром, который только что получил в меджлисе вотум доверия и должен приехать сюда. Твой мрачный, зловещего вида самолет с монаршей эмблемой уже ждет на взлетной полосе. Дует холодный, не знающий приличий ветер, который всем мешает. Похоже, воздух и земля объединились, чтобы превратить твои проводы в нечто постыдное. Словно твои противники нарочно подняли этот проклятый ветер: он сметает в сторону красную дорожку и грубо треплет шинели почетного караула.

В толпе провожающих не видно тех, кого в твоей свите можно считать самыми верными — так сказать, «преданными рабами». Присутствуют немногочисленные генералы, штатские сановники и немногие иностранные послы, и все стоят молчаливо и подавленно, словно провожают мертвеца.

Дверца у пола его камеры открылась, и сквозь нее просунули дневную пайку мяса и хлеба на ржавой тарелке. Мясо было свежим, сочным и нежным: Наполеон был бы очень недоволен, если бы его ценнейший трофей скончался от недоедания прежде, чем император получит дар, который гарантирует ему роль владыки мира.

Горькой улыбкой ты пытаешься защититься от всех, и фотокорреспонденты — как охотники, не помня себя, — принимаются за дело. Они с нетерпением ждут твоего отлета, чтобы потом гордиться, что запечатлели этот исторический миг. В суматохе общения с прессой ты говоришь одному журналисту, что уезжаешь ненадолго, чтобы отдохнуть. Но голос твой звучит так глухо, что никто не верит этим словам.

Процедура доставки трапезы шла, как всегда, и Деверу не трогался с места, ожидая, пока тюремщик захлопнет дверцу. Однако на сей раз она осталась открытой. Родерик позволил взгляду пропутешествовать к двери и недвижной тени по ту сторону.

…Приехал новый премьер, и ты возвращаешься в павильон, где он сообщает тебе последние новости. По его жестам ясно, что он с нетерпением ждет, когда ты уедешь. Видишь иронию истории? Человек, который еще недавно был твоим противником, теперь назначен премьером и принял обязательство верности падишаху конституционного строя! Впрочем, он согласился на премьерство лишь при условии твоего отъезда из страны.

— Доктор, есть новости с воли. Быть может, услыхав их, вы наконец предоставите императору то, чего он жаждет.

Деверу даже не шелохнулся в своем сыром, замшелом углу камеры, продолжая наблюдать и ждать.

Ты не можешь не вспомнить предыдущих премьеров и ту пышность, с какой они прибывали к тебе и допускались к целованию монаршей руки. Были раззолоченные мундиры, перевязи через плечо, ордена и поклоны. А этот господин премьер и от целования твоей руки воздержался, и даже не склонил хоть немножко — приличия ради — свое длинное тело, о каком уж тут верноподданническом поклоне говорить!

— Вашего отца казнили за монархистские симпатии. Казнь совершили публично в Париже.

Странное чувство охватывает тебя: ты всем своим существом ощущаешь, что время твое действительно кончилось и что в этой стране для тебя нет места. Твой век падишаха закончился — как ушли века дивов и колдунов.

Понурив голову, Деверу попытался мысленно увидеть лицо отца, но память подвела его. Хотел сглотнуть, но горло не повиновалось. Глаза застлали слезы, и он поднес руку к заросшему бородой лицу, зажав рот ладонью и закусив губу, чтобы тюремщики не расслышали рвущийся из груди стон. И тут мысль, внезапно пришедшая на ум, сорвалась с губ вопросом, прежде чем он успел этому помешать.

Ты почти не веришь в будущие успехи нового премьера — разве что чудо произойдет. Слуга Невольный[51] — так окрестил его народ, и положение его действительно незавидно. Словно ты болен заразной болезнью, и каждого, кто соприкоснется с тобой, она валит с ног…

— Я вручаю нацию и армию Всевышнему — в первую очередь, а во вторую очередь — вам. Надеюсь, что вы сумеете успешно преодолеть трудности.

— А моя… моя жена… она… — прохрипел он первые слова более чем за полгода.

Ты сказал это премьеру, и теперь вы идете к самолету. Гремит музыка, ветер выделывает шутовские танцевальные па на красной дорожке. На летном поле — группа провожающих, которым ты в последний раз должен пожать руки. Американский посол то и дело поглядывает на часы. Вы доходите до офицеров гвардии. Военная форма, а какой жалостный у них вид…

— Твоя женушка? Дурак, она наложила на себя руки в прошлом году, потому как не смогла снести унижения от твоей измены.

Происходит то, чего ты боялся: ты вдруг всхлипываешь, и комок в горле, который ты с утра не мог проглотить, превращается в слезы, и они текут по твоим щекам. Лицо сморщилось и задрожало — а ведь до этого мига на твоем лице никогда не бывало такой гримасы. Никто не помнит, чтобы слезы смачивали твои каменные черты. Это странное происшествие не укрылось от объективов камер, и в первый и последний раз в многотысячелетней истории Ирана был запечатлен плач правителя. Твои слезы — как точки на последней строке долгой истории иранских шахов.

Деверу хотелось завопить, но позволить им увидеть, что он сломлен, было никак нельзя. Вместо того он снова закусил нижнюю губу так, что изо рта потекла кровь, и спрятал лицо в ладонях. «Они же говорили, что она умерла вместе с моим нерожденным ребенком», — вспомнилось ему.

Шахиня сбита с толку твоими слезами, но тем более старается держать себя в руках, чтобы как можно быстрее закончить эту сцену. И очень хорошо, что хотя бы она сохранила самообладание, ведь совместный плач мужа и жены выглядел бы совсем некрасиво.



Теперь выбор прост. Уж лучше умереть, чем влачить жизнь без семьи. Слезы высохли, и глаза пекло как огнем. Буркнув нечто невнятное, чтобы дать стражникам понять, что он здесь и слышит, после чего перекатился на бок и медленно, осторожно подтянул тарелку с мясом к себе. Смахнув хлеб и мясо с тарелки, он торопливо ощупал в темноте пальцами края толстой жестянки. Испугался было, что не найдет, но тут дрожащие пальцы наткнулись на искомое — край тарелки, истертый до остроты клинка.

Поскольку ты никому не доверяешь — ни на земле, ни в воздухе, — ты сам садишься за штурвал. И, руля в сторону взлетной полосы, ты весь полон самыми разными идеями и чувствами. Вот двигатели завизжали, и самолет резко ускорил движение — освободил себя от притяжения земли и времени…

Вы пересекаете границу. Ты отдаешь штурвал пилоту и идешь в шахский салон. Там шахиня делает свои записи в ежедневнике. Ты садишься и по всегдашней привычке слушаешь по радио двухчасовые новости: тут и последняя твоя речь в аэропорту, и ликование народа — с танцами на улицах — по всей стране; ты вдруг понимаешь, что отныне твоя связь со страной будет односторонней и сведется практически к радиоволнам.

— Новый император просит моих знаний… до сих пор? — спросил он.

…Ты смотришь в иллюминатор и видишь Нил, который, как черная змея, извиваясь, ползет к Средиземному морю, чтобы напиться из него. Идешь в кабину пилотов и вновь берешь штурвал. Огромное удовольствие ты получишь сейчас от крутого снижения…

— Просит?! Да он их требует, дурачина, — заявил голос по ту сторону двери темницы.

Пальцем трясущейся руки Родерик еще раз скользнул по отточенному краю тарелки, вызвав желанное ощущение — ощущение разрезанной плоти.

Ты мастерски сажаешь свой зловещего вида самолет в аэропорту Асуан. Для встречи с тобой прибыли президент Египта[52] с супругой и прочее высокое египетское начальство. И вот ты как старого друга обнимаешь пригласившего тебя хозяина — руководителя страны; и, как знать, не передастся ли ему через это объятие — как заразная болезнь — проклятие, тяготеющее над твоим родом?.. Вскоре он будет принимать тебя вторично — уже как шаха, окончательно изгнанного отовсюду, — и ты найдешь на берегах Нила последнее пристанище…

В честь Его Императорского Величества шахиншаха Арьямехра двадцать один пушечный залп разрывает грудь небес. Неужели это и правда последняя официальная церемония встречи, которая выпала на твой век?

Подобравшись поближе к железной двери, Деверу поднял тарелку и резанул по единственному месту, которое могло излить довольно крови, чтобы убедить капитана стражи, — собственной голове. Делая глубокий, длинный надрез между сбившимися в колтуны волосами, он морщился оттого, что край тарелки пропахал глубокую борозду по скальпу. Вскоре он ощутил, что по лбу струится вполне удовлетворительный поток крови, и надавил на острый край еще сильнее. Крови должно быть довольно, чтобы убедить тюремщиков, что драгоценный пленник Наполеона отважился на немыслимое.

— Ваше Величество, вы — у себя дома!

Это великодушие и гостеприимство вызывают слезы на твоих глазах: второй раз за сегодняшний день ты плачешь.

Оторвав тарелку от головы, Деверу увидел, что кровь даже не струится, а бьет ключом, потому что край тарелки перерезал какой-то сосудик. Не выпуская тарелки из рук, он прошелся заостренным краем с другой стороны, после чего улегся у лючка для еды. Позволил крови брызнуть на железо двери, а затем перевел дух и задышал короткими, захлебывающимися вздохами. Вытянув свободную руку, шлепнул ладонью по растущей луже крови так, чтобы брызги наверняка вылетели в коридор за дверью.

— Не волнуйтесь, у вас много друзей во всем мире.

— Эти самые друзья и заставили меня покинуть родину…

— Что за?..

Ты вспоминаешь американского посла, который все время показывал тебе свои швейцарские часы и говорил: «Если задержитесь, вам же будет хуже!»

— Это кровь, капитан. Этот придурок перерезал себе горло.

Президент Египта с удивлением переспрашивает:

— «Тем хуже сделаете себе самому»? Но что может быть хуже, чем…

Капитан стражи сделал именно то, на что Деверу и надеялся: запаниковал, решив, что лишился узника, покончившего с собой. Перед императором ему нипочем за это не отчитаться. Послышался звон ключей, которые надзиратель выхватил в попытке открыть дверь. Итак, момент смерти настал.

Ты вытираешь слезы и садишься в автомобиль, чтобы проследовать в отведенную тебе резиденцию. И при виде портретов, изображающих тебя в молодости, которые развешаны на фонарных столбах, тебе на миг кажется, что ты снова в Тегеране, и ты в третий раз за день начинаешь плакать. Ведь вот и народ вдоль улиц выражает горячие чувства к тебе, а эти портреты оживляют для тебя твои молодые годы. Счастливые времена! Так хорошо к тебе народ относился: ты мог без охраны ходить по улицам. А сейчас?

Деверу вовсе не строил планов бегства, но и покончить с собственной жизнью ему духу не хватало, так что он попросту заставит тюремщиков сделать это за него. Довольная улыбка искривила его черты.

Из Тегерана хороших новостей нет. Народ не только не ушел с улиц, но протесты все нарастают. И уже очевидно, что и новый миролюбивый премьер будет свергнут. Его главная ставка — вступить в переговоры с аятоллой — оказалась битой: старик не согласился на меньшее, чем полный демонтаж монархического строя. Ты должен готовиться к временам еще худшим, чем нынешние.

— Пошевеливайся, неуклюжий болван, он истечет кровью!



Наконец, Деверу услышал, как ключ вошел в скважину ржавого замка. Со скрежетом провернулся, лязгнула откинутая дужка, и послышалось кряхтение человека, изо всех сил пытавшегося открыть дверь. Впервые за два года узник почуял и ощутил кожей дуновение свежего воздуха, вдохнув его всей грудью, чтобы собрать все силы для следующей пары секунд — последних мгновений его жизни. Позволил своим векам приоткрыться, и тут же сияние свечей в коридоре по ту сторону больно резануло по глазам.

У тебя не хватило духу отклонить приглашение президента посетить Музей Древнего Египта, но, увидев мумии фараонов, ты почувствовал недомогание, и тебя чуть не стошнило. Сколь жалки эти засушенные тела! Вот эта мумия — словно твое собственное тело, только потерявшее три четверти веса и насквозь прогнившее; кожа натянулась на скелете, мышцы усохли, ногти синие, а волосы — янтарного цвета; глазные впадины без зрачков, без взгляда, без какого-либо человеческого чувства; кожистый живот, много раз заштопанный, а в теле отсутствуют сердце, селезенка, пораженная раком печень, кишки и прочие внутренности; сморщенные губы не сохранили и следа от сочных поцелуев; уши с отсутствующими ушными раковинами превратились в дыры кромешной тьмы… Только эти тонкие изящные пальцы напоминают что-то живое и словно указывают на какую-то вещь, место или тайный смысл: на мир после смерти, с его нешуточностью, с непреложностью уничтожения.

Он ощутил, как чьи-то руки переворачивают его на спину, и тут же, не давая тюремщику опомниться, взмахнул жестяной плошкой, вложив в удар всю силу, на какую были способны его атрофированные мышцы. Острый край врезался прямо в шею.



Капитан охнул, увидев, как надзиратель, перевернувший узника, получил удар в горло. Выпрямившись, он хотел было кликнуть подмогу, но Деверу молниеносно выбросил босую ногу, попав капитану в левое колено, и тот рухнул на неровный каменный пол. Прежде чем он успел опомниться, Деверу вслепую наскочил на него со спины, обрушив жестяную тарелку капитану на голову, вонзив острый край глубоко в череп.

«Ах, мой венценосный отец! Древние правители Египта, превращенные в мумии, тысячи лет спали вечным сном в этих великолепных пирамидах, а мы с тобой не имеем в своем отечестве даже места размером с могилу!»

Со всхлипом скатившись с капитана, Деверу распростерся без движения, слухом ловя шаги, предвещающие его смерть. Пытаясь успокоить дыхание, он открыл глаза, зажмуренные от сияния свечей. Попытался сфокусировать взгляд на дальней стене, и боль мало-помалу отступила. Сглотнув, он попытался сдержать слезы, но обнаружил, что это не в его власти. Протянул руку к студеному камню под собой, чтобы убедиться в реальности мира, но наткнулся на ключи, оброненные тюремщиком, который как раз в этот миг испустил последний, порывистый вздох.



Здоровье твое ухудшилось настолько, что, по требованию шахини, французский врач был вызван прямо сюда, в Египет. Два-три дня всего прошло, как ты покинул страну, а болезнь настигла тебя. Может, потому что эти дни ты провел вне обычной работы? И потому, конечно, что был столь потрясен событиями… Как бы то ни было, но сейчас ты впервые узнаешь свой настоящий диагноз — рак — и спрашиваешь шахиню:

Сжав большую связку ключей обеими руками, Родерик поднес ее к груди. Наткнувшись блуждающим взглядом на другие камеры по соседству с его собственной, задумался, не полнится ли каждая из них страданиями и муками, перенесенными им самим за последние три года. Неужели за каждой дверью находится человек, подвергающийся такому же ужасному обращению, как и вынесенное им? Рассудок отказался дать ответ. Деверу перекатился на колени. Кровь капитана вязко растекалась лужей по каменному полу коридора. Пошатываясь, цепляясь за стену, Родерик кое-как вскарабкался на ноги. Голова закружилась, желудок скрутило узлом, и он фонтаном изверг целый поток желчи. По-прежнему запинаясь, падая, вставая и съезжая по стене, Деверу продвигался вперед, пока не нашел лестницу, ведущую вверх.

— Значит, вы об этом давно знали? И потому так изменилось ваше отношение ко мне?

…Новость тяжелая, но в этих тяжелейших обстоятельствах ее встречаешь как-то спокойнее. Между прочим, такую тайну не следует слишком быстро разглашать: ведь если те немногие в Иране, кто еще верен тебе и продолжает сопротивляться, узнают о твоей болезни, у них руки опустятся…

Медленно двинулся по каменным ступеням, постоянно сознавая, что о его расправе над тюремщиками вот-вот станет известно с другой стороны, о которой он не ведает. И продолжал взбираться, все так же прижимая ключи к груди, будто распятие.

Ты даешь слово врачу-французу, что в течение трех месяцев, не позже, найдешь возможность начать радиотерапию. Развитие болезни нужно остановить. А твой личный врач предлагает шахине и приближенным философический совет: дать тебе свободу и позволить жить в покое. Это, пожалуй, лучшее лечение в нынешних условиях.

Ты вынужден ждать, пока какую-то полезную работу сделает для трона твой премьер. В его успехе ты сомневаешься; но ты все-таки видишь за событиями руку иностранцев и думаешь, что они хотят сохранить невредимой твою оснащенную армию — чтобы, после создания нового правительства, на Ближнем Востоке не нарушилось бы равновесие сил. Иначе зачем бы они мешали твоим генералам устроить военный переворот?

Услышав звук, остановился. Открылась дверь — судя по звуку, железная. Вглядевшись во тьму перед собой, он различил сумрачный коридор, изгибающийся направо и ведущий на следующий этаж. Парой этажей выше слышался шум, издаваемый людьми. Не страшась смерти, Деверу двинулся на следующий этаж. И тут почуял запах. То единственное, что удерживало его на этом свете последние два года. Аромат моря. Теперь грохот прибоя был слышен куда лучше, чем когда-либо прежде. И как только Деверу достиг следующей лестничной площадки, сразу же двинулся вперед. И тут сверху донесся крик:

«Если я ошибаюсь, тогда что делает в моей стране этот невзрачный человечек, американский генерал?»[53]

…Смуглолицый президент Египта выдыхает клуб трубочного дыма и заявляет тебе:

— Стоять!

— Что ж, если дела обстоят таким образом, переводите пока ваши военно-воздушные и военно-морские силы в Египет.

Деверу услышал приказ и топот множества бегущих ног, уже ковыляя навстречу запаху и звуку моря. Упал, вскрикнув и почувствовал, что ноги не повинуются ему. И тут наконец сквозь застилающие глаза слезы разглядел дверь — деревянную, а не железную. Топот становился все громче, уже на этом этаже крепости. Узник встал и отодвинул засов. Дверь тут же распахнулась, и сияющий шар клонящегося к закату солнца, пылающий будто бы за самым окном, ослепил его.

Ты всхлипываешь, как ребенок, у которого хотят отнять его игрушки, и возражаешь:

Под вскрики нескольких женщин Родерик с воплем боли вслепую ввалился в кухню. Теперь ароматы моря перебивали вульгарные запахи жарящегося мяса, рыбы и чеснока. Деверу почти на ощупь двинулся навстречу свежему воздуху, струившемуся сквозь открытое окно. Послышались новые крики, грохот распахнувшейся двери и топот ног вбежавших в кухню солдат.

— Но как я могу это сделать? Войска Ирана, они ведь принадлежат Ирану…

Ощутив прилив неведомо откуда взявшихся сил, Деверу бросился к распахнутому окну. Перед пылающими, едва видящими глазами далеко внизу замаячило море. Теперь уж никто не сумеет помешать ему броситься в это море, навстречу распахнутым объятиям смерти. И когда чья-то рука схватилась за ветхое полотно его рубашки, Деверу прыгнул.



Под женский визг тюремщик подбежал к зияющему окну и увидел, как тощий человек рухнул с высоты полутора сотен футов в буруны, с грохотом разбивающиеся о скалы далеко внизу.

Новости, приходящие из Ирана, столь мало обнадеживают, что поневоле приходится думать просто о своем будущем — о будущем твоей семьи, которая сейчас разбросана по всему миру. Многое нужно обдумать. Будущее детей, матери, сестер и братьев, в каких домах они и вы будете жить, а важнее всего…

«Что же там с моими банковскими счетами? В каких банках вообще у нас счета? Акции, капиталовложения, права на движимое и недвижимое имущество… В банковских ячейках с шифрами — но где эти шифры? Как можно скорее нужно найти этого трусливого старика — управделами!»



Но человек этот как сквозь землю провалился — тебя это уже сильно беспокоит. Уж не разбазарил ли он твои средства? Нужно срочно действовать.

— Любым способом разыщите его — куда он запропастился?!

Узник Наполеона с наслаждением позволил океану принять свое тело. Сокрушительная ласка воды оглушила его, когда он врезался в нее, упав с головокружительной высоты. Открыв саднящие от соли глаза, он увидел, что валы несут его к иззубренным скалам, составляющим остров, на котором возведен Шато д\'Иф. Утонуть или позволить прибою разбить себя о скалы? Выбор не заботил его, а вот мысль о том, что тюремщики, наверняка спешащие выудить его труп, могут спасти его от смерти, ужаснула.

Ты сейчас похож на курицу-несушку, которая снесла яйца в нескольких местах и теперь мечется, разыскивая их, чтобы начать высиживать.

Вы с шахиней прогуливаетесь вдоль Нила, наблюдая за утками, цаплями, гусями и журавлями, которые с полнейшим спокойствием ведут свою каждодневную жизнь. Шахиня, громко вздохнув, замечает:

— А ведь это, похоже, тот самый вид уток, который зимой прилетает в Иран, разве не так?

И эта мысль привела Деверу к решению. Открыв рот, он втянул в себя сколько мог тяжелой от соли воды, чтобы лишить Наполеона желанного трофея. И уже на краю гибели ощутил резкий толчок в левый бок и скользнувшую по нему кожу какой-то твари — может, акулы. Потом еще толчок, и еще один. Открыв глаза, обнаружил себя посреди стайки дельфинов, игравших с ним, толкая то туда, то сюда. И вдруг понял, что его толкают туда, куда он совсем не хотел, — к поверхности. Родерик принялся лягаться и пинаться, чтобы игривые животные дали ему умереть с миром, но они упорно толкали его твердыми носами к свету дня.

— Скорее всего… И вы готовьтесь: мы завтра полетим в Марокко.

— А почему мы не летим в Америку?

— Будьте вы прокляты, — шепнул он, и вода хлынула ему в рот. И тут бред и галлюцинации унесли его куда-то вдаль: он почувствовал, как крохотные, мягкие, чуть ли не студенистые ладошки хватают его за лохмотья, поддерживая на плаву, а вокруг стрекочут дельфины.

— Пока они сами не пригласят нас и не расстелют красную дорожку, мне невозможно ступить на их землю.

— Хорошо, тогда почему не остаться здесь?

Волна накрыла его с головой, и Деверу принялся лихорадочно хватать воздух ртом. Странные, призрачные ладони ангелов с шелковистыми волосами и нежными мягкими телами выталкивали его обратно на поверхность. Неужели это русалки из древних преданий, которые он слышал еще мальчишкой?

— Находиться у Садата — учитывая нынешнюю ближневосточную ситуацию — неуместно. Нужно поехать в Марокко и уже там решить, что делать дальше.



Сумев открыть глаза, Деверу увидел, что его унесло почти на милю от того места, где он рухнул в море у Шато д\'Иф. Вяло барахтаясь, он видел людей у подножия крепости, обыскивающих море у того места, где он нырнул. И тут Деверу рассмеялся — впервые за два года, хрипло и с горестным надрывом. Дельфины вторили ему своим диковинным щебетом, плавая вокруг, как будто принимали участие в извращенном, исковерканном розыгрыше. Но ни окутанных сиянием русалок с мягкими ладонями, ни ангелов он не узрел.

Провожаемые Садатом и его супругой, вы вылетаете в Марокко, где вас ждет красивый дворец Дженан Аль-Кабир — место уютное, безопасное и спокойное, с величественным видом на окрестности. Король Марокко — твой большой должник и искренне хочет выручить тебя в трудные дни.

Отлив уносил его прочь от суши, и берег уже скрылся вдали. Даже пугающая, ненавистная крепость превратилась в крохотное пятнышко на горизонте.

Глава пятнадцатая

Умиротворенно плавая на поверхности в ожидании своей новой участи, Родерик вдруг снова почувствовал боль от удара в бок. Повернув свое исхудавшее тело в ожидании увидеть своих игривых спасителей, он наткнулся на толстый ствол дерева, унесенный морем. Несколько дельфинов подталкивали его к человеку. Деверу решил подождать, пока дружелюбные создания уплывут прочь, а после предоставить все на волю моря. По каким-то непостижимым причинам умнейшие животные океана хотят, чтобы он жил.

Ты весь горишь и корчишься. Ужасающая боль давит твою грудь, живот и спину — днем и ночью, час за часом, каждую минуту и секунду… Ты стал как мешок, полный страдания.

«Чертова боль, чего она хочет от меня?»

Без усилий держась на плаву час за часом, Деверу ломал голову, почему Бог решил пощадить его. Он послал свои чудесные творения, о которых Деверу по-прежнему думал как об ангелах, дабы отсрочить смерть несчастного ученого мужа с каким-то намерением. С приходом сумерек в голове зароились мысли и воспоминания о семье. Луна взошла и вновь закатилась, зарделся рассвет, а его уносило все дальше и дальше в море.

Эти боли свидетельствуют о страшных процессах. Обследования показывают, что раковые опухоли — большие метастазы — прошили твои внутренние ткани: не только селезенку, но и печень, и лимфатические узлы. Они взламывают твое тело и наполняют внутренние полости гнилью. За время болезни тебе сделали столько вливаний, что на венах не осталось живого места. Иными словами, ты катишься по крутому склону к смерти. Хотя вообще-то у тебя нет жалоб даже на метастазы, и ты пытаешься улыбаться — пусть слабой, горькой и гниловатой улыбкой.



Ни дня не проходит без плохих новостей. Каждое утро, проснувшись, ты первым делом включаешь радио и ждешь нужные тебе сводки. Словно осужденный на смерть в своей камере, ты считаешь секунды и явственно слышишь уходящее время. Ни одна радиостанция не передает радостных для тебя известий. Словно все люди на планете Земля одновременно решили стереть тебя из памяти или очернить твое имя.

От бредового сна, преисполненного кошмарами, Деверу пробудил рокот прибоя и холод воды. Ему спились не убийства его жены и отца, а негодяи, отнявшие их у него. Сон бурлил ненавистью и жаждой мести этим людям и их господину. Только эти кошмары и заставляли его сердце биться в эту холодную ночь и наступившее за ней туманное утро. Два дня и две ночи носили его по волнам неспешные спасительные течения.

Правда, однажды в пасмурный мрачный день счастье все-таки улыбнулось тебе: появляется старик — твой управделами — с целым тюком финансовых документов и с глазами, расширенными от изумления. Он пришел, как он говорит, чтобы выслушать монаршие приказы.

— Объявите всем заинтересованным банкам и фирмам, что с сегодняшнего числа падишах берет все имущественные дела в свои руки. И пошлите им образец моей подписи!

Теперь на смену стенаниям неправедных пыток пришли реальные звуки. Планируя к самой воде, чтобы разглядеть плывущее бревно, чайки издавали пронзительные крики, странным образом напоминавшие вопли отца и жены из его кошмаров. Стрекот неизменных спутников — дельфинов — заставил его обернуться на звук. И увидеть в какой-то сотне метров перед собой островок. Однообразие скалистого берега, видом своим на какой-то ужасающий миг внушившего мысль, что его принесло обратно в цепкие объятия Шато д\'Иф, нарушали только чахлые деревца.

Хранитель тайн — управделами — принимается за отправку писем банкам и финансовым учреждениям. Старик свое дело знает. Словно потерпевший кораблекрушение на необитаемом острове, он неутомим в попытках связаться с внешним миром: посредством писем, звонков, телексов и прочих средств коммуникации, которыми владеет мастерски.

Твоя же работа вновь свелась к тому, чтобы слушать ужасные новости из Ирана и обсуждать их с приближенными…

Крупный вал подхватил бревно, помчав Деверу навстречу погибели — иззубренные скалы, выстроившиеся у берега, надвигались с головокружительной скоростью. Но тут разыгралось нечто необычайное: дельфины оседлали волну и устремились вперед вместе с ним, выпрыгивая из воды и стрекоча. И когда валы уже вспенились, руки его соскользнули с бревна, и он почувствовал, как течение затягивает его между скал в устье пещеры, открывшееся при отливе в утренние часы и совершенно незаметное из-за пенистых гребней. Внутри оказалось холодно, сыро и темно, почти как в его прежнем каземате. Дельфины вытолкнули его на крохотный песчаный пляжик и уплыли, довольно стрекоча, будто радуясь достойно выполненному поручению. Деверу перекатился на спину, ощутив сквозь лохмотья благословенную землю под собой. После чего распростерся без сил и провалился в сон без сновидений.





Невероятно! Расширенными от изумления глазами ты смотришь на экран телевизора и видишь старого муллу, который, бормоча молитвы, спускается по трапу самолета и вновь, после пятнадцати лет ссылки, ступает на землю своей страны.

Пробудившись, Родерик с трудом сел. Солнце за устьем опускалось за горизонт, но его умирающий свет еще просачивался в пещеру. Бывший узник Наполеона поднялся на трясущиеся ноги, но тут же рухнул. Потом снова встал, уже помедленнее, собрался с силами и огляделся.



Заметив что-то знакомое, он прищурил стянутые коркой соли глаза и склонил голову к плечу. Вдоль стен тянулись цепочки факелов. Споткнувшись, Родерик восстановил равновесие и подошел поближе. Факелы были старыми, очень старыми. Вынув один из дыры, вырубленной в стене, Деверу взвесил его на руке. Понюхав обгорелый конец, ощутил запах масла — старого, высохшего, но все-таки масла. Когда же повернулся к выходу из пещеры, босая нога наступила на что-то острое. Наклонившись, он обшарил сухой песок. Прочесывая его пальцами, наткнулся на какой-то предмет и поднял его к рассеянному свету. Это оказался кремень, которым когда-то зажигали эти самые факелы вдоль стены. Не выпуская кремня, Деверу провел ладонью по концу факела, обернутого пропитанной маслом тряпкой, присел на корточки и принялся бить кремнем по каменной стене.

«Ах, мой венценосный отец! Вот он проезжает мимо памятника ‘Шахйад. Его автомобиль едет по проспекту Эйзенхауэра, но из-за народного столпотворения муллу приходится пересадить на один из наших вертолетов и по воздуху доставить на самое большое кладбище Ближнего Востока, которое мы своими руками обустроили. И там, под одной из сосен с длинными иглами — миллионы штук таких же деревьев посажены нами по всей стране, — этот старик в чалме произносит речь и выкрикивает:

— Я плюю на это правительство… Я, при поддержке всего народа, создаю свое правительство!

Родерик потратил более получаса и разбил в кровь все пять пальцев, но факел в конце концов зачадил, а там и понемногу разгорелся. Отвратив взор от яркого пламени, Деверу вдруг заметил в песке кости человеческой ноги. Отступив, опустил факел пониже и прошел с ним вдоль ноги, к человеческим останкам, привязанным веревкой к колышкам, вбитым в ту самую стену, где Деверу взял факел. Древняя одежда скелета истлела и рассыпалась в прах. Череп скалился несколькими золотыми зубами, но куда больше зубов ему недоставало. Впрочем, вздрогнуть и тревожно оглянуться заставило Деверу не это, а факт, что череп был раскроен клинком от макушки до каверны, зиявшей на месте носа.

И все это действо показывает в прямом эфире — кто? Наше национальное телевидение, которым управляет САВАК — поистине все они адскими силами повязаны! А наши военные — те самые, которых я распекал за отросшие животы и которым дал строгий приказ срочно похудеть, — попрятались, словно беременные ящерицы, по своим казармам и смотрят на это непотребство…»

Тряхнув головой, Родерик обеспокоенно отступил. Остаткам лет сто, никак не меньше. Шаровары, изодранный жилет и красная рубаха придавали скелету сходство с цыганом, вроде бродяг, встречавшихся ему в прошлом на улицах Парижа. На костяных пальцах сверкали кольца — на каждом, даже на больших.



Ты почти явственно слышишь, как сам ты, треща, распадаешься на куски в этой жаркой битве: словно ледяная гора, которая день ото дня тает и уменьшается. Порой новости столь плохи, что приемник, озвучивая их, хрипит и раскаляется от стыда. Народ не соблюдает военное положение, громит полицейские участки, грабит оружейные заводы и военные склады; военные летчики проходят парадом перед аятоллой; а еще — бои твоей гвардии с революционными отрядами, горящие танки, объявление о нейтралитете вооруженных сил и возвращение их в казармы, и… конец!

Приподняв факел, Деверу вгляделся в глубь пещеры. Труп сидел на небольшом уступе, будто бы охватывавшем всю пещеру по периметру. Вода, заполнившая пещеру с приливом, образовала бухточку, и человек осторожно двинулся вдоль стены, держась над водой повыше.



Беглец прошагал, как ему казалось, добрых полмили в недра пещеры, когда пришел к огромным воротам. Поднеся к ней факел, Деверу увидел, что это не ворота, а кое-как слаженная деревянная стена, а затем хрипло вскрикнул и отшатнулся, обнаружив еще два трупа. В отличие от первого, которого связали и казнили, эти скелеты лежали под заостренными бревнами основания стены, вонзившимися в их торсы, сокрушив ребра и хребты.

Вы завтракаете во дворце Дженан Аль-Кабир, как вдруг влетает заполошная новость, похожая на разбуженную днем летучую мышь, и врезается прямо тебе в лицо:

Осматривая западню, Деверу обнаружил, что эту деревянную конструкцию пристроили в естественную расщелину в потолке пещеры. Эти несчастные каким-то образом привели ловушку в действие, и рухнувшая сверху стена пронзила их своим заостренным основанием. Разглядывая жуткую картину, Деверу поморщился. Погибшие были одеты так же, как и первый, и украшены разнообразными драгоценностями, но с одним крупным отличием: эти были вооружены. Один по-прежнему сжимал рукоять сабли; ею он, скорее всего, и прикончил безоружного, которого Деверу обнаружил привязанным к степе пещеры.

— Америка отказалась принять Ваше Величество!

Осмотрев деревянную западню, Родерик заключил, что больше никому она вреда не причинит, и мягко толкнул ворота. Те со скрипом прогнулись, но с места не стронулись. Деверу с загоревшимся взором понял, что просто-таки обязан узнать, что уж такого важного таится в глубине пещеры, чтобы люди навлекли на соплеменников такую жуткую погибель.

Ты каменеешь и пытаешься казаться безразличным, но ты уже понял, что свержение, возможно, было далеко не самым страшным несчастьем, а вот теперь начались настоящие последствия. Что может быть более ожидаемым? Вслед за потерей трона от тебя отвернулась и самая могучая держава на свете. И теперь уже последние немногие приближенные решают сами с собой: оставаться ли им и дальше возле тебя или нет? Возможно даже, оставаться рядом с тобой теперь опасно, и у тебя откровенно начинают выпрашивать деньги. Вечная история о паршивой овце и клочке шерсти!



Посветив себе факелом, он огляделся, наклонился и отобрал из костлявой хватки скелета саблю, испуганно вздрогнув, когда три пальца с хрустом отломились. Устремив взгляд на скелет, Деверу какое-то мгновение вглядывался в давным-давно опустевшие глазницы черепа, затем поднял саблю и, по-прежнему глядя на покойника, несильно рубанул по дереву. Лезвие рассекло сгнившую веревку в том месте, где она скрепляла бревна с перекладиной. Дерево заскрипело, а Деверу рухнул на песок — от одного-единственного взмаха тяжелой саблей мышцы скрутило судорогой. Вскрикнув от боли, он поднялся на колени, пытаясь справиться с собственным телом, но вдруг замер и огляделся, словно за ним следили. Чувствуя пульсирующую боль в правой руке, Родерик поворачивал факел левой рукой туда-сюда, пытаясь рассмотреть направленные на него глаза. Но всюду царила лишь непроглядная тьма. Кроме него, свидетелей его кощунства не обнаружилось.

…Входит министр марокканского двора и сразу приступает к делу:

Перехватив факел правой рукой, со слезами боли на глазах Деверу взмахнул саблей еще раз, перерубив другую веревку, и тут же испуганно вскрикнул, когда рухнувшая перекладина ворот едва не задела его. За первой перекладиной последовала вторая, третья, а там и небольшой обвал, когда уцелевшие веревки не выдержали навалившегося на них веса. Перекладины ссыпались вниз, окончательно погребая под собой потерянные души, угодившие в западню бог весть когда. Когда пыль рассеялась, а Деверу перестал трястись от страха, он увидел, что ворота не выдержали его ничтожного напора — прежде всего благодаря тому, что державшие их веревки давно истлели.

— Поскольку Королевство Марокко официально признало Исламскую республику Иран, пребывание Вашего Величества в Марокко нежелательно. Специальный самолет для Вашего Величества будет завтра в аэропорту готов к полету.

Он не ждет твоего ответа и, как гласит иранская поговорка, «возлагает надежду на ноги» — удаляется…

Поднявшись с сырой земли, он на трясущихся ногах ступил в проем и плавно повел факелом вперед. Поначалу ничего было не разобрать, но потом свет выхватил из темноты какие-то предметы, сложенные у стен. Три сотни больших и малых сундуков — и деревянных, и железных, запертых и развалившихся от времени и разрушительного действия воды.



Подойдя к одному из разбитых, Деверу поднес огонь поближе к рассыпавшемуся содержимому сундука. Отблески яркого пламени засверкали в гранях каких-то камней — наверное, бриллиантов. Тысяча переливающихся радужными отблесками камней размером с голубиное яйцо, вырванных из недр земли, возможно, столетия назад.

«Ах, мой венценосный отец! Теперь я понимаю, какие муки ты пережил в изгнании. Этот король Марокко, приезжая к нам, исходил белой завистью! После его отъезда служба СА-ВАК принесла мне пленки — запись его разговора с начальником собственной безопасности в одной из комнат дворца в Рамсере. Он тогда сказал: ‘Посмотрите, какие богатства, и кому достались! Горы, пустыни, леса, два моря, а сколько нефти и газа! Клянусь Аллахом, если бы у меня все это было, я бы ого-го чего достиг!’ И вот теперь этот же господин выгоняет нас из своей безводной и выжженной солнцем страны».

Развернув факел назад, Деверу еще раз взглянул на скелеты, снова осмотрел их одежду и подытожил про себя: пираты! Корсары, джентльмены удачи. Он нашел то, что они прятали и за что наверняка и были убиты.



Вернувшись к сундукам, Родерик приступил к более тщательному осмотру. Золото из Сирии, Вавилона и Аравии, алмазы из Африки. Арабские монеты, на которых ремесленники отчеканили профили людей, живших сотни лет назад. Поднеся факел к замку одного из больших сундуков, до сих пор противостоявших времени, он увидел печать Англии — голову льва и три короны Ричарда I.

Развернув карту мира, ты ищешь на ней место, где мог бы приткнуться. Ты просил оставшихся у тебя друзей подыскать тебе убежище — любое, кроме Ирана. Но такого места нет, даже на Северном полюсе или где-нибудь посреди Тихого океана, на островке, который можно обойти пешком за день. Даже среди людоедских африканских племен или в джунглях Амазонки, где земля под деревьями никогда не видела солнца. Страны без властей, власти без стран — всё есть в мире, а податься тебе некуда!

Пав на колени, Деверу опустил факел и перекрестился. Слухи не врали. Он нашел сокровища крестоносцев, утраченные более шестисот лет назад. Золото, бриллианты и прочие богатства, награбленные и украденные в Святой земле. Поговаривали, что король Ричард вторгся в Иерусалим только ради мародерства, а вовсе не ее освобождения. Король скончался вскоре по возвращении на родину, а сокровища то ли потерялись, то ли были спрятаны от его соотечественников, а после на них наткнулась эта шайка головорезов.

— Во всем этом огромном мире нет ни единого местечка, где я мог бы приклонить голову и спокойно умереть?!

И в этом сокровище Деверу узрел способ и средство отмщения Наполеону. По оценке на глазок, не переводя это в денежное исчисление фунтов, шекелей или каратов, здесь свыше пятнадцати тонн драгоценностей. Одних лишь бриллиантов и изумрудов на миллиарды и миллиарды франков. А золота и вовсе не счесть.

Эту фразу ты сказал в телефонном разговоре с одним твоим влиятельным американским другом, и яд этой фразы, видимо, произвел на него такое впечатление, что правдами и неправдами, ценой крупной взятки, но место для тебя нашлось.

Вид этого воздаяния исторг из его груди вопль. Он осуществит месть за смерть жены и убийство отца, переполняющую его душу.

Эти богатства пойдут на продолжение начатой работы. Он сделает мир лучше и в конце концов убедит человечество, что оно вовсе не нуждается в алчности, плоды коей представлены сейчас перед ним.

Глава шестнадцатая

Солнце уже наверняка закатилось. Шагая обратно ко входу в пещеру, Деверу начал строить планы. К его блестящему уму вернулась былая острота, он вновь заработал на полную мощь, без труда выстраивая сложнейшие конструкции. Его мысли отряхивали с себя шелуху мира, посягавшего на владычество над морем, доступное ему.

Войдя в ворота дворца Ниаваран, мы видим тех самых ворон, которые ровно три месяца назад наблюдали твой с шахиней отъезд, — тех ворон, чьи когти остались в жестяной памяти крыш и которые теперь изумленно смотрят на людские толпы, нарушающие благородный покой дворца.

Тусклый свет догорающего факела выхватил в воде какое-то движение. Вдруг его глаза округлились от безумной паники — Деверу вдруг показалось, что жуткие воспоминания прошлых лет вернулись в облике людей, чтобы предъявить права на его душу. И уже медленно опускаясь на мягкий песок, он впервые узрел истинное волшебство, настоящие сокровища океана — и они были прекрасны.

Посреди главного дворцового зала сидят вооруженные люди и сладострастно чистят и кушают апельсины, сплевывая косточки прямо на апельсиновый узор шелковых ковров. Никакого исторического величия в них нет, зато много революционного порыва, который помог им выделиться, вооружил автоматами и заставляет — прежде всего остального — заботиться об этих автоматах.

В плотной толпе экскурсантов мой отец, словно хочет доверить мне важную тайну, указывает на стену дворца и негромко говорит:

Деверу взирал на волшебных существ, а те, в свою очередь, наблюдали за ним из-под кристально прозрачных вод пещеры. Золото, бриллианты и изумруды меркли в сравнении с чудесами, на которые сейчас взирали его глаза. Фантазии мешались с реальностью, библейские сказания со сказками. Вот они, в воде перед ним — легенды, мифы и морские побасенки. Реальность, неподдельность происходящего притягивали его. А затем вдруг сияющие, ангелоподобные русалки с прозрачной кожей исчезли, как не были. Тьма, морской бриз и звуки мира понемногу достигли его сознания, в котором начал выстраиваться план мести, снова возвращая ему цель, ради которой стоит жить дальше.

— Смотри, кладка какая мощная!

Теперь море станет его владениями.

Потом, продолжая оглядывать стены так, как это делают каменщики — оценивающе, — он продолжает:



— Но самое прочное здание не буря с землетрясением разрушат, а муравьи подточат! — и добавляет несколько незаменимых словечек, словно сейчас видит перед собой этих самых муравьев.

Университет Осло, Норвегия

Изуродованной рукой он крепко сжимает мою руку и тянет меня за собой. Миновав вестибюль, мы поднимаемся по лестнице и после длинного коридора входим в залу с гардинами и лепниной, с коврами, дорогими картинами и мебелью; и останавливаемся в изумлении. Старик рядом с нами произносит такое жаркое «ах», что от него, кажется, вот-вот загорятся парчовые занавеси.

1829 год



— Тьфу ты! Стараниями трудового народа какую жизнь себе устроили!

Отец мой лишь молча кивает, и вот, после еще одного коридора, мы оказываемся в просторной зале с изумрудного цвета изразцами, с мраморной ванной и золотистыми краном и душем.

Старый профессор склонился к измерительному прибору, собранному на скорую руку. Стрелка колебалась у отметки 98 процентов. Отметив этот факт в дневнике, он поднял взгляд и снова постучал по прибору, заставив стрелку едва заметно подпрыгнуть, после чего она снова вернулась к прежним показаниям. Профессор улыбнулся: заряд оставался высоким даже спустя двадцать семь часов.

Я возбужденно указываю на зеленое полотенце, небрежно брошенное на кронштейн, и, задохнувшись, спрашиваю:

— То есть шах и Фарах, действительно, вытирали руки и лицо этим полотенцем?

Вложив ручку в дневник, он захлопнул его, потянулся, и его взгляд упал на сынишку — двенадцатилетнего Октавиана, мирно спавшего на импровизированной постели в углу лаборатории. Профессор Эрталль — человек, некогда известный как Родерик Деверу, — извлек карманные часы и увидел, что уже почти половина третьего ночи. Покачав головой, он решил проверить контакты еще разок напоследок.

Никто мне не отвечает. Все внимание моего отца сосредоточено на душе, из которого быстро-быстро капает вода.

— Смотри, как народное добро разбазаривают!

Половину обширной лаборатории занимали три сотни кубиков, смахивающих на коробки, сложенные на металлических стеллажах, высившихся от пола до потолка, отбрасывая глубокие тени в сумраке лаборатории, освещенной масляными лампами и газовыми рожками. Профессор двинулся вдоль главного кабеля, ощупывая изоляцию. Быстро поднял руку, извлек дневник и посмотрел на термометр, прикрепленный к толстому медному кабелю, после чего сличил показания с последней записью. Со времени прошлой проверки два часа назад температура выросла на 16 градусов, подобравшись к отметке 120 градусов. Это проблема. Кабель долго не выдержит под нагрузкой. Либо придется сделать кабель еще толще, что невыгодно скажется на окончательном результате, либо надо найти способ не давать металлу в кожаной изоляции так нагреваться.

Теперь все смотрят на отца и на душевой кран. Я уверен, что даже без инструментов, да к тому же с покалеченными руками, он сможет устранить течь и таким образом выполнит свою историческую миссию.

— Брат! Здесь найдутся разводной ключ, шайба или прокладка?

— Батюшка, а вы не думали о том, чтобы позволить морю охлаждать ваши провода от батарей?

Вооруженный мужчина удивленно пожимает плечами и проходит в соседнее помещение, как бы намекая, что и посетителям пора туда же. Мой отец поднимает грязный обмылок, упавший в ванную, и кладет его в мыльницу, а потом достает связку домашних ключей и начинает трудиться над краном… Интересно, кто же мыл свои грязные руки этим благоухающим иностранным мылом? Наверное, усталые победители после боя за дворец… По виду великолепной ванной залы ясно, что здесь принимали душ. Может быть, вымыться здесь решился один из подпольщиков, который при шахе сидел в тюрьме и еще тогда поклялся сокамерникам, что однажды воспользуется личной ванной комнатой во дворце Его Величества…

Мой отец, потрудившись над краном, остановил-таки течь и теперь смотрит на меня победоносно. В его поведении нет любопытства или рисовки; он настолько воодушевлен революцией, что действительно считает дворец Ниаваран собственным домом.

Профессор обернулся к сыну, присевшему в постели, опираясь на локоть и зевая.

Мы догоняем экскурсионную группу. Все здесь — обычные люди из разных социальных слоев; нестройной толпой мы идем по дворцу, вдыхая и выдыхая воздух, дерзко наполняя легкие остатками монархического духа.

— Морю? То есть вывести кабели наружу корпуса?

— Братья, если можно, не трогайте руками экспонаты!.. Братья и сестры! Будьте добры, расступитесь, чтобы и другие могли рассмотреть дворец шахского угнетения…

Опустив ноги на пол, мальчик накинул одеяло на плечи, встал и неторопливо прошаркал к отцу.

Послушные распоряжениям, мы продолжаем экскурсию, и вот входим в залу, о которой девушка-революционерка говорит, что это — спальня шаха и беспринципной Фарах. Здесь синие ажурные занавески и двуспальная кровать, с шелковым покрывалом и атласными подушечками, на одной из них я замечаю каштанового цвета волоски: следы последней ночи, которую провели в этом дворце враги народа. Мы нелепо столпились и рассматриваем кровать. Воздух все еще полон благоуханием и женственным ароматом той, которая недавно была нашей царицей. Впечатление, что ни у кого нет смелости шагнуть вперед в их супружеское пространство. Только одна женщина средних лет приближается к семейному ложу, и гладит покрывало, и шевелит губами. Что она говорит, никто из нас не понимает; может быть, годы потребуются, для того чтобы нам стала внятна эта простая, но страшная тайна… Чтобы мы поняли, насколько же стыдно вот так совать нос в чужую спальню со всеми ее предметами — от телевизора до забавного телефона возле постели; и насколько обыкновенна эта кровать, имеющая отношение скорее к обычным супружеским делам, чем к легенде о нескончаемом празднике, которым будто бы была жизнь правящей четы.

— Нет, сэр, — ответил он, подавляя зевок. — Я понимаю, что морская вода пропитает скрученную медную проволоку даже в изоляции и разъест ее. Однако не остудится ли проволока, если будет под слоем каучука, того же материала, что в ваших батареях и внутри металлической защиты, в каких-то дюймах от прохладных вод моря?

Отец тянет меня за руку, и мы спускаемся по лестнице. Жесткость его изуродованных пальцев заставляет меня вздрагивать, словно меня цапает какое-то ракообразное существо… Солнце застигает нас врасплох. Цветы и пестрая зелень парка придают дворцу поэтический оттенок, а древние чинары бесплатно раздают всем густую тень.

У павильона возле ворот несет охрану юноша в новенькой отутюженной форме цвета хаки, по виду которой можно предположить, что в рядах революционеров он не так давно. Мы с отцом заглядываем в этот павильон и видим там, в коридоре, еще одного юношу, сидящего за большим столом и что-то делающего с рацией. Неясно, с кем и зачем он связывается по этой рации; тут же к стене прикреплен лист бумаги, на котором размашистым революционным почерком (напоминающим, между прочим, вязь древних указов) начертано: «Штаб революционного отряда по управлению имениями шаха-предателя».

— Ты хочешь сказать, как вены в человеческой руке — под самой поверхностью?

Нас никто не останавливает, и мы, войдя, воровато осматриваемся. Здесь такая обстановка, точно семья въехала в новую квартиру и еще не успела разобрать наваленные как попало вещи. Тут и оружие, и еще одна рация, и папки с делами, и старинные напольные часы, и другие явно дворцовые вещи — в общем, священный хаос.

В ответ подросток кивнул, снова зевнув.

Все заняты своими делами и на нас не смотрят, мы же с отцом стоим удивленные.

— Должно быть, ты унаследовал разум своей матери, ибо я то и дело не замечаю очевидного. — Профессор взлохматил черные волосы паренька. — В твоей голове искрится незаурядный интеллект.

— Уважаемые господа очень быстро уходят отсюда!

Усатый юноша эту фразу оформил грамматически неправильно, но произнес столь решительно, что мы, и правда, почувствовали себя совершенно лишними. Отец, с его наследственной привычкой смотреть на все как бы со строительных лесов, улыбается улыбкой кирпичного цвета:

Восхищение и любовь мальчика к отцу светились у него во взгляде. Сын проводил с ним лето, да и сейчас оставался с ним вместо того, чтобы наслаждаться рождественскими каникулами. Он был рядом с отцом с того самого момента весной, когда в исследованиях произошел перелом и революционная система хранения электричества стала показывать многообещающие результаты, отказавшись даже от более теплого общества матери — Александрии.

— Братья, любая помощь с нашей стороны — ее не жалко, мы готовы к служению революции!

Мальчику было всего десять лет, когда профессор закончил сборку двигателя внутреннего сгорания. Мотор, переделанный из парового поршневого двигателя, тоже был революционным и очень-очень секретным. Однако Октавиан даже в столь юном возрасте догадался, что насос, закачивающий то иливо в камеру сгорания, неэффективен, попросту наблюдая за его работой. Он принялся возиться с конструкцией отца и всего за три месяца, пользуясь только деталями, выуженными из металлолома, сумел соорудить насос, назвав его инжекторным насосом дистиллята керосина, использовавший для приведения в движение сам же двигатель. Керосин получили из сырой нефти благодаря открытию, недавно сделанному в Америке. Первые три раза двигатель глох, но с тех пор, как они вдвоем придумали способ фильтровать мелкие брызги керосина, устранив из дистиллята нефти все загрязнения, мотор не отказал ни разу.

Усатый юноша, переводивший стрелки золотых часов с монархического времени на сегодняшнее революционное, теперь взглянул на нас по-человечески и спросил:

— Дорогой папаша, а у вас какая специальность?

Улыбнувшись сыну, профессор Эрталль снова достал часы из кармана белого халата и поглядел на циферблат:

Отец, скромно опустив глаза, отвечает:

— Почти три часа утра, Октавиан; твоя матушка за такое бросит меня во фьорд.

— Я каменщик. Революционный каменщик!

— Если кто и ведает, что вы попросту забылись за работой, так это матушка. Она преспокойно и крепко почивает.

Улыбка молодого человека быстро прячется под его усами.

— Да, полагаю, что так, но тем не менее я вызову карету и велю отвезти тебя домой.

— Нет, дорогой папаша, для вас работы у нас нет.

— Отец, дома я лишь теряю время попусту. Матушка лишь толкует о том, каким великим человеком я стану в один прекрасный день.

Мы выходим из шахского дворца и прямиком возвращаемся в наш родной город.

Убрав дневник, профессор улыбнулся:

Отец так встревожен чем-то, что, кажется, в поезде за всю дорогу не произносит ни слова, и, лишь когда мы прибываем на нашу станцию, восклицает:

— Часть ее, которая в том нуждается, никогда больше не ощутит соленые брызги или прикосновение моря. Это печальный факт для нее, сынок. Твоя мать, э-э… отчасти… совершенно особенная женщина, вышедшая из совершенно особенного народа. А раз они были особенными — и остаются такими, мы и устроили все это, — он обвел жестом лабораторию. — Все это для них. Мы преданы морю, Октавиан, оно у нас в крови — в самом буквальном смысле. Без этой своей особой части твоя матушка умерла бы давным-давно.

— Как быстро!

Мы выходим на платформу, и он набирает полные легкие родного нашего воздуха, а последующие слова аккуратно пригоняет одно к другому, словно кирпич к кирпичу:

Но мальчик уже не слушал, стоя перед горой заключенных в каучуковую оболочку батарей. Запахнув одеяло поплотнее, он ушел в собственные мысли.

— А вообще-то иногда прибыть вовремя — это лучше, чем прибыть заранее!

— Октавиан, тебе слона снятся твои подводные сны?

Это и есть последние его тогдашние слова о нашем путешествии. Для него главная польза от поездки была в том, что он понял: нельзя быть в одно и то же время каменщиком и революционером! Впрочем, об этом он скажет через много лет в одном из писем, отправленных мне с фронта…

Обернувшись к отцу, мальчик смущенно улыбнулся:

Глава семнадцатая

— А это правда… я хочу сказать, то, что люди толкуют о вас?

Шум за окном палаты настораживает тебя. Ты поворачиваешься: тебе показалось, что птица ударила клювом в стекло. И правда, ты видишь птицу снаружи, на оконном наличнике: странную, мокрую, капающую водой. Она смотрит прямо на тебя, и ты, выпростав руку из-под простыни, приветствуешь ее тем жестом, каким приветствовал народные массы: бессмысленно сейчас и неуместно, это вспугивает ее, и странная птица улетает. Зачем же ты это сделал? Стыдно!

Твой крупный, породистый нос чувствует запах смерти. Похожий на запах старой гнилой земли, немного — на запах сардаба дворца Голестан. Ты помнишь, как вы приехали туда с матерью и как на солнечной террасе собрались мамки с няньками, евнухи, как они стонали и плакали? Там были и дряхлые старухи, и цветущие нетронутые девы — подарок Каджарам от разных областей страны.

И ты помнишь, как блестела от пота верхняя губа одной из этих дев… Каждая капелька пота сияла, словно жемчужинка, как те жемчужины на короне, туфлях, на платье шахини… В тот день, когда… когда…



К самолету подают трап, и ты спускаешься по нему в аэропорту на Багамах. Несколько дней миновало после Ноуруза[54] — самого осеннего Нового года в твоей жизни. Самолет, выделенный тебе королем Марокко, привез на Багамы тебя и шахиню, и сопровождающих, и собак, и еще 368 маленьких и больших чемоданов…

Работники аэропорта и пассажиры смотрят на все эти чемоданы с изумлением. Некоторые хотели бы сфотографироваться с тобой и взять автограф, но полиция их не пускает… Итак, Багамы — государство из 700 островов недалеко от Америки, рай для туристов, азартных игроков и наркоторговцев.

Президент государства приветствует тебя, и на его вертолете вы с шахиней переноситесь к вашему новому месту жительства, на островке под названием «Рай». Это крохотная убогая вилла, где, если быть оптимистами, могут разместиться три человека. А ты, шахиня и собаки нуждаетесь, по твоей оценке, в помещениях для четверых; однако сейчас не время привередничать. На какие только жертвы не пришлось пойти, чтобы получить хотя бы эту хижину!

Ваши спутники разместились в гостинице неподалеку, чемоданы свалены На одном из необитаемых дворов, и началась ваша таборная жизнь. Местная служба безопасности окружила виллу и объявила, что покидать остров вам запрещено.

Новую жизнь вы приняли с удовольствием. Остров крохотный, а вилла еще меньше, но океан вокруг бесконечно огромен. Как вы счастливы, что океан-то у вас никто не отберет! Если у вас с шахиней есть общая черта, то это — любовь к воде и водному спорту. Вы распаковываете чемоданы и достаете пляжные вещи. Все у вас приготовлено: плавки и бикини, маски и шапочки для ныряния, и зажимы для носа. И разные лосьоны и мази для загара, и водные лыжи, и все, что нужно для погружений под воду.

Чем больше времени вы проводите на море, тем больше усложняется работа береговой и морской охраны. И растут присылаемые тебе счета. Помимо иранских охранников, вокруг болтаются еще и местные водолазы, и морская стража: когда шахиня катается на водных лыжах, они на катерах ее сопровождают. Разглядывают ее вполне откровенно, обмениваясь шуточками на местном языке. Никакого почтения, и с каждым днем — все нахальнее.

Только вы немножко отдохнули и пришли в себя в этих заброшенных местах, как получаете известие: революционная власть Ирана послала на Багамы диверсантов, чтобы вас убить. Кольцо охраны сжимается, и вашим собакам уже не разрешают покидать виллу, отчего бессловесные животные тоскуют, нервничают и скулят.

Дальше — больше: ваш багамский хозяин присылает уведомление: «Вы не имеете права говорить и делать заявления о положении в вашей стране».

Невиданно и неслыханно! Эти слова равносильны приказу отказаться от самих себя. Если вы подчинитесь, можно считать, что существо по имени шах Мохаммад Реза Пехлеви исчезло с поверхности планеты. Что это за отношение к тебе? Ведь ты еще несколько месяцев назад был всесильным монархом в одном из центров Вселенной.