Всеволод оглянулся на свой небольшой отряд. Сильный утренний мороз покрыл металлические части вооружения и бороды мужчин инеем, придавая им мистический вид, делая их похожими на выходцев из скандинавского ада — Хельхейма.
С каждым месяцем численность войска, которым ему приходилось командовать, неуклонно сокращалась. Еще совсем недавно, у Коломны, с ним было пятнадцать тысяч воинов: сводное войско из владимирских, рязанских и новгородских полков.
Теперь лишь пятьдесят человек. Пятьдесят человек, которые должны сделать то же, что не удалось пятнадцати тысячам.
Под Коломной, несмотря на значительное численное превосходства врага, настроение в войске было оптимистичным. Русским дружинам не в первый раз приходилось сходиться с превосходящим по численности противником, и этот факт никого особенно не пугал. Тактика боя степняков была хорошо известна, и за долгие годы соседства русские полки научились ей противостоять.
Тогда, под Коломной, они еще не знали, что в этот раз им противостоит другой, более хитрый и жестокий враг. Калка забылась, а падение Рязани не насторожило.
А ведь тогда, будь их немногим больше, они могли победить…
Первым на речном льду монгольскую конницу встретил сторожевой полк под командованием владимирского воеводы Еремея Глебовича. Полк был смят, а противник, обрушившийся было на основные силы русских, тут же попал под контрудар рязанской дружины.
Рязанцы были злы! Сожжение столицы и резня, учиненная в городе, требовали отмщения. И видит бог, они отомстили!
Железный кулак рязанской дружины врезался в неуспевший рассеяться тюмен. Рубя, топча, сминая, тяжелая русская конница, как раскаленный нож сквозь масло, прошла через строй врага. Монгольский тюмен был рассеян, а тело командира, изрубленное рязанскими мечами, так и осталось лежать на земле, запутавшись в окровавленном куске ткани, в котором смутно угадывалось монгольское знамя. Именно тогда Всеволод почувствовал, что монголы дрогнули и, нажми русы чуть-чуть, побегут.
Но резерва не было!
А затем, наученный горьким опытом противник сменил тактику. Избегая прямых ударов, легкая конница, кружа вокруг русских полков, обрушила на них целые тучи стрел. С жужжанием, разящие людей и коней, стрелы находили слабые места в доспехах, попадая в сочленения и неприкрытые участки тел. За три дня сражения Всеволод трижды терял коня и сам получил четыре легких ранения.
К концу третьего дня, ценой больших потерь, монголам удалось опрокинуть поредевшее русское войско и погнать его остатки к коломенским надолбам.
За рязанским князем Романом Ингваревичем враг устроил настоящую охоту. К концу сражения монголам удалось окружить, а затем и полностью истребить его отряд.
Погиб и Еремей Глебович, дав возможность уйти Всеволоду с остатками дружины.
Усилием воли Всеволод попытался отогнать от себя воспоминания о драматичных событиях, но к сожалению, более радостными его мысли не стали. Он вспомнил семью.
Прощались они во дворе детинца. Из добровольцев выбирали одиноких, поэтому провожающих было немного.
Не сумевшая сдержать слезы мать поочередно обняла, а потом перекрестила сыновей. Следующей была жена. Крепко прижав к себе мужа, Маринка рыдала в голос, между всхлипываниями умоляя его остаться. Это было самое тяжелое: отстранить ее от себя, а затем, оторвав взгляд, прыгнуть в седло. Мысль, что видишь ее в последний раз, до сих пор была невыносима.
«Никогда не думал, что буду рад тому, что Бог детей не дал, а поди ж ты — сейчас рад!» Если вспомнить заваленную трупами Рязань, остающихся в городе ждала незавидная участь.
Тогда, во дворе детинца, оказавшийся в седле Всеволод нашел глазами свой последний козырь — чужаков. Они все пришли провожать тех двоих, что отправляются с отрядом. Хотя какие они теперь «чужаки», после того как кровь вместе проливали.
Все облачились в чистое. В отличие от Коломны, никто не питал надежду пережить их маленький поход.
Поземка подняла снег и кинула его в лицо, заставив Всеволода вернуться к действительности. До укрепления противника оставалось не более пятидесяти метров, когда над гребнем утыканной кольями насыпи появились монголы. Перевернутый щит держал едущий рядом Мстислав.
Желая предупредить стрельбу, Всеволод закричал:
— Князь владимирский Юрий Всеволодович дары великому хану Батыю шлет!
— Что же сам князь подарки не везет? — на плохом русском пролаяли из-за насыпи.
— А он меня, своего сына послал!
— Ждите! — ответили с той стороны.
И они ждали, не зная, что командир монгольского отряда отправил гонца в ставку Батыя. И что вскоре гонец вернулся с приказом пропустить русских, а потом, заманив их подальше от городских стен, уничтожить. В помощь хан отправил двести багатуров.
Теперь хану не нужны были переговоры, судьба города решена. В этот день он падет, и когда это произойдет, все богатства Владимира и так будут его.
29
Ждали они недолго, как показалось Сашке, не больше тридцати минут. Затем из-за насыпи появились шестеро монгольских воинов и принялись оттаскивать с дороги русского отряда деревянные ежи.
«Если въедем внутрь, обратно дороги уже не будет», — наблюдая за ними, подумал парень. Видимо, подобная мысль пришла в голову и Всеволоду, на мгновение он замешкался перед открывшимся проходом, а потом, скорее для себя, чем для остальных, скомандовал:
— Вперед! — первым направляя коня.
Уже через минуту, последовав за своим командиром, отряд оказался по ту сторону насыпи.
— Млять! — не удержался и очень емко охарактеризовал ситуацию ехавший правее Вася.
Сашка прекрасно понимал его чувства и сам остро ощутил безумство их плана. За насыпью, построившись полукольцом, их встретило никак не меньше пяти сотен готовых к бою монгольских воинов. Рты искажены надменными усмешками, руки сжимают либо вынутые из ножен сабли, либо луки с наложенными на тетиву стрелами. Глядя на все эти окружающие их рожи, на ум пришло только одно слово — «головорезы».
По русскому отряду прокатилась волна движения. Заметив, как рука Всеволода легла на рукоять сабли, Сашка нашел взглядом притороченную к седлу (рядом с правой ногой) сумку, в которой находился скрытый от глаз автомат.
Но враг держался на расстоянии и не спешил атаковать.
Командование захватчиков не заставило себя ждать, и навстречу Всеволоду выехали трое.
— Следуй за мной! — Сашка узнал голос говорившего. Именно он вел переговоры из-за насыпи. Воин был статен, в украшенном золотой гравировкой добротном доспехе, на лице нескрываемое брезгливое выражение. Не дожидаясь ответа, он развернул коня в сторону исходящего дымами костров монгольского лагеря.
«Значит, презираете нас?» — в эту минуту подумалось Сашке.
Монголы расступились, пропуская командира и следующую за ним русскую полусотню.
— Две сотни со мной, остальные здесь! — на своем языке рявкнул командир монгольского отряда, и, выполняя его распоряжение, отряд врага разделился.
Сопровождающий их отряд двигался левее. Теперь сильная вонь кислого молока и старого жира, идущая от монгольского отряда, сопровождала их движение.
Наконец Сашка смог внимательно рассмотреть едущего параллельно монгольского воина.
Голову монгольского воина, как и Сашкину, защищал шишак. Металлические шлемы были не у многих. Большая часть воинов была в шитой из шкур шапке — малгай с острой или округлой тульей. Корпус Сашкиного соседа был прикрыт стеганым халатом с нашитыми на него круглыми и прямоугольными металлическими пластинами. Левая рука держит небольшой круглый щит. Из притороченного слева к седлу налуча торчит плечо составного лука, за спиной колчан, полный стрел. Правая покоится на рукояти сабли, вложенной в ножны. На ногах стеганые штаны и сапоги. Конь доспехами не прикрыт.
Насколько Сашка понимал, перед ним была легкий всадник противника.
До лагеря оставалось не больше пары верст, когда от кромки находящегося правее леса, поднимая снежную пыль, к ним навстречу устремился еще один отряд. Лучше места для засады не придумаешь: их путь как раз пролегал вдоль небольшой рощи, скрывшей их от взглядов из башен родного города.
Продолжая приближаться, отряд противника построился полукругом, отрезая их от находящегося на расстоянии версты леса. Встречающих было никак не меньше пары сотен, и была это тяжелая конница.
Идущая галопом конница не сбавляла темп, заставляя нервничать. Когда расстояние до русского отряда оставалось не больше пятнадцати метров, а многие дружинники, предполагая атаку, развернули коней и потянули из ножен сабли, вновь прибывшие осадили лошадей.
Из их рядов выехал молодой воин и направил коня прямо к Всеволоду.
— Ты сын той собаки, что правила этим городом? — Тонкие губы, обрамленные жидкой бородой и такими же усами, скривились в ядовитой усмешке. Монгол сделал круг на своем коне вокруг княжича.
— Думаешь, поджал хвост, прибежал с подарками и все? Считаешь, что спас свою жалкую жизнь? Нет, не все так просто! Когда город падет, твою жену я возьму себе в наложницы!
Монгол развернулся к своим воинам и, перейдя на монгольский, прокричал:
— Вы слышите меня, воины! Кто привезет мне жену этого уруса нетронутой, тот получит пятьдесят коней!
— Вот после этого, может быть, я и оставлю тебе жизнь. Жизнь раба! — это уже снова по-русски, обращаясь к Всеволоду.
— Ну все, приехали… — прошептал себе под нос Сашка, прикидывая, как сподручнее выхватить автомат. В том, что их путь закончен, парень теперь не сомневался. Пусть знал он их недолго, но все-таки сумел достаточно неплохо изучить своих спутников. Не научились еще на Руси прощать подобные оскорбления. Не то поколение. Спустя десятилетия их потомки, выросшие в постоянном страхе перед Ордой, будут молча сносить и не такое. Но не эти!
Видимо, понимал это и провоцирующий их монгольский воин, понимал и строил на этом свой расчет. Его выдавала осторожность, с которой он держал дистанцию, и взгляды, которые он периодически бросал на рукоять Всеволодовой сабли, как бы боясь пропустить момент, когда она покинет ножны.
Зачем был нужен весь этот спектакль, Сашка не понимал. Могли бы просто, не сбавляя темпа, врубиться в русский походный строй и избавить всех от ненужных дебатов. Но или монголы не хотели, чтобы их обвиняли в гибели парламентеров (как где-то читал Сашка, они были очень деликатны в таких вопросах), или молодой командир решил показать собственную удаль, а может по каким другим причинам, но факт оставался фактом — татары хотели, чтобы русские первыми схватились за сабли. И русские схватились, только как оказалось, не сабли нужно было бояться молодому нукеру.
Всеволод повернул голову к Сашке и одними губами проговорил:
— Задних держите.
Нога продолжающего гарцевать монгольского коня, попала в скрытую снегом нору, и животное, запнувшись, приблизилось к княжичу справа слишком близко. Спустя мгновение, выскользнув из наруча, в руке у Всеволода возник кистень, и, прогудев в воздухе, как шмель, тяжелая гиря с чавкающим звуком ударила обидчика чуть выше правой брови, проломив лобную кость…
Сашка рванул автомат из сумки. На мгновение магазин зацепился, но повторный рывок высвободил его. Разворачивая корпус в седле, парень не глядя дал длинную очередь в сторону отряда, находящегося левее.
Еще в неизвестной деревне, когда им пришлось столкнуться с монголами впервые, Сашка обещал себе, что стреляя по людям, будет целиться в конечности. Но когда на тебя несется воин, ненавидящий тебя всей душой, мечтающий только об одном — дотянуться до тебя острием своей сабли, гуманизм и человеколюбие забивается в самый глубокий угол твоего сознания, а вместо них выбирается страх и ярость. Вот тогда рука сама поднимается и наводит вместо ног в живот или грудь. Так, чтоб наверняка!
Автомат ударил вовремя! Монгольские воины уже бросили коней на русских дружинников, когда на их первую шеренгу обрушились Сашкины пули. Две из них достались груди ближайшего воина, того, которого чуть ранее парень внимательно рассматривал. Брызнув звеньями кольчуги и взмахнув руками, нукер вылетел из седла и покатился под ноги Сашкиному коню.
Выпущенная почти в упор веером очередь сбила на землю не менее десяти монгольских воинов, которые немедленно стали препятствием на пути остального отряда.
Рядом вторила винтовка. Васино оружие устраивало настоящие просеки в монгольских рядах. Обладая огромной убойной силой, винтовочная пуля пробивала по несколько плотно стоящих всадников, прежде чем теряла свою мощь.
Ржание испуганных лошадей, крики раненых, хлопки выстрелов, давка, поливаемая смертоносным ливнем автоматных и винтовочных пуль: все это превращало монгольский отряд из охотников в загнанную и испуганную дичь. Все больше воинов противника старалось выбраться из толчеи тел, только чтобы выйти из боя и найти спасение в ближайшем лесу.
Стараясь усугубить охватывающую отряд панику, Сашка сосредоточил огонь на тех, кто все еще думал о сопротивлении. Двое таких, обойдя общую свалку, бросили коней к нему. Сашка повел стволом автомата — и враги оказались в снегу: один с простреленной головой, другой — погребенный под собственной лошадью.
А в это время прикрываемая ими со спины русская полусотня атаковала отряд багатуров.
Всеволод, уже вооруженный саблей, заблокировав боковой удар противника щитом, рубанул сверху сам. В других обстоятельствах монгольский воин без труда бы закрылся, но не в этот раз. Хлопок винтовочного выстрела испугал животное, и конь врага шарахнулся в сторону, открывая всадника для удара. Блеск стали — и нукер валится из седла с разрубленным лицом.
Ксюшина идея закрыть уши своих лошадей оказалась весьма удачной. Хлопки автоматных и винтовочных выстрелов оказались для монголов не менее страшными, чем пули. Не привычные к грохоту лошади пугались и становились неуправляемыми, в то время как кони русских дружинников сохранили боеспособность. Несколько коней понесло своих хозяев в сторону от места битвы.
Следом за князем, в строй противника, пытающегося совладать с лошадьми, врезалась вся русская полусотня. Пользуясь своей маневренностью, дружинники практически безнаказанно смяли первую шеренгу, врезаясь дальше в глубь вражеского порядка.
И вот тогда, пытаясь спасти безжалостно вырезаемый отряд, прося помощи, заиграла монгольская труба!..
30
В плотном кольце бурлящей конницы находились семеро ощетинившихся оружием, ставших спина к спине, пеших воинов. Выглядели семеро ужасно. С ранениями разной степени тяжести, в изрубленных мятых доспехах, скорее поддерживая друг друга, чем стоя самостоятельно, они ждали смерти. Семь — все что осталось от полусотни, что ранним утром покинула город.
На двести метров они продвинулись к вражескому лагерю, после того, как скрестили клинки с багатурами. Двести метров до того, как на звук трубы появились все новые и новые вражеские отряды. Двести метров, усыпанных трупами врагов и друзей. В основном врагов!
Автомат и винтовка замолчали уже давно, полностью израсходовав свой боезапас. Их хозяева бросили бесполезное оружие и взялись за топоры.
Опасаясь, что они скроются в недалеком лесу, монгольские лучники их спешили, попросту убив коней.
Если не принимать в расчет валящую с ног усталость, Сашка в этой мясорубке сохранился довольно неплохо. Несколько пропущенных сабельных ударов не смогли разрубить доспехи и лишь оставили на теле парня сильные ушибы.
Васе повезло значительно меньше. Два обломка стрелы торчали из его груди, с правой стороны, а из уголка рта шла кровь. Но здоровяк все еще стоял на ногах, удерживая двумя руками свой окровавленный топор.
Всеволод тоже был еще жив. Он пропустил удар в лицо: его левый глаз вытек, а половина лица превратилась в кровавое месиво, через которое проглядывались зубы и кости. Несмотря на столь страшные повреждения, княжич продолжал стоять, сжимая в правой руке покрытую зарубками саблю, а в левой изрубленный щит с геральдическим владимирским львом.
Как погиб Мстислав, Сашка не видел.
Лица окруживших врагов выражали злость и ярость. Жала бронебойных стрел с десятков натянутых луков смотрели на семерку, и лишь отсутствие команды командира удерживало монголов от залпа.
«Что, стерли мы надменные ухмылки с ваших рож?» — подумал и устало улыбнулся Сашка. Как ни странно, умирать Сашка не боялся. Вернее, у него просто не было сил об этом думать, хотелось только одного: чтобы его оставили в покое.
Один из монголов, видимо командир, прокричал:
— Бросьте оружие и останетесь жить!
Над поляной повисла короткая тишина. В следующую секунду ее нарушил смех.
Смех, от которого на коже выступают мурашки, а кровь в жилах замирает, смех обреченного, полный такой тоски и горечи, что жизнь не в радость. Смех, которого Сашке слышать не приходилось.
Смеялся Всеволод. Страшная рана искажала его голос, добавляя в него неприятные, хрипящие и булькающие нотки, делая похожим на воронье карканье.
А затем к этому не то смеху, не то карканью присоединились и остальные обреченные: захлебываясь кровью, смеялся стоящий рядом Вася (периодически срываясь на кашель), смеялся еле стоящий на ногах от усталости Сашка, смеялись уцелевшие дружинники.
Почему смеялся Сашка, он объяснить не мог. Просто в тот момент смех казался самым уместным из всего того, что он мог сделать.
Ужас исходил от этого смеха, и командиру монгольского отряда стало не по себе. Спустя мгновение он заставил владимирцев замолчать, взмахнув рукой.
Десятки стрел сорвались с тетивы луков, по самое оперение входя в тела дружинников.
Оставшийся глаз получившего пять стрел и упавшего на снег новгородского князя Всеволода Юрьевича глядел в зимнее небо. За мгновение до того, как его сердце остановилось, изуродованные губы прошептали:
— Принимай, Громовержец!
Лишь двоим из семерых была оставлена жизнь. Стрелы, снабженные тупыми скругленными наконечниками, предназначались Сашке и Васе.
31
В мясопустное воскресенье седьмого февраля, вскоре после заутрени, начался общий штурм Владимира.
Первыми о намерении врага возвестили барабаны. Под их монотонный бой монгольские войска оставили свой лагерь и принялись строиться за городскими стенами, вне досягаемости для стрел защитников.
Почти сразу же к барабанному бою присоединился звон городских колоколов, возвещая горожан об активности противника и поднимая тревогу. Простившись с семьями, мужчины поспешили занять места на стенах и башнях.
Швырнув по последнему камню, требухе ненадолго прекратили огонь, меняя снаряды на зажигательные. Со своей основной задачей они прекрасно справились: в крепостных стенах зияли огромные проломы, на скорую руку перекрытые баррикадами. Ров, который должен был служить еще одним препятствием, был завален хворостом — результат трехдневного труда полона, захваченного монголами в Суздале и окрестных деревнях.
Легкие пороки противника, наоборот, заработали вдвое активней, пытаясь подавить огонь с башен.
Штурм начался одновременно по всему периметру западной стены.
Первой в наступление пошла вооруженная большими прямоугольными щитами пехота, гнавшая перед собой многострадальный полон. Как только наступающие вошли в зону досягаемости луков, со стен, не разбирая своих и чужих, их встретили стрелами. Плотность огня защитников была так сильна, что наступающая монгольская пехота вынуждена была значительно сбавить темп наступления, а потом и остановиться.
Но долго безнаказанно избивать свою пехоту Батый не дал, и следом, поддерживая себя криками и гиканьем, в бой вступила легкая монгольская конница. Уже через несколько минут тысячи всадников закрутили смертоносные хороводы под стенами города, обрушив на них настоящий ливень стрел.
Плотность огня защитников сразу упала, и снова двинувшейся пехоте захватчиков удалось преодолеть рвы и добраться до крепостных валов. Этот участок обороны стоил монголам очень дорого. Преодоление покрытых ледяной коркой валов даже в обычных условиях проблематично, а когда кроме льда приходится опасаться бьющих почти в упор лучников, вообще превращается в тяжелое испытание. Усыпав склоны валов телами погибших и зачастую используя их как лестницу, монголы наконец смогли добраться до стен. Здесь захватчики разделились: одна их часть бросилась в проломы, вторая попыталась штурмовать стены, устанавливая лестницы и закидывая кошки. Защитники не мешкали, и на головы штурмующих со стены, помимо стрел, полетели камни и бревна, а также хлынули потоки кипящей воды и смолы.
В проломах монголов встретили на баррикадах: сначала стрелами, а потом мечами.
Самые яростные бои разгорелись в проломах возле Волжских, Медных и Золотых врат. Земля там пропиталась кровью, а сами баррикады по нескольку раз переходили из рук в руки.
Но на этом плохие новости для владимирцев не закончились: к Волжским и Ирининым воротам медленно поползли тараны. Если у Волжских ворот арбалетчикам, засевшим в башне, удалось побить обслугу и остановить новую напасть, то у Ирининых тарану удалось добраться до ворот, и под его ударами одна из створок рухнула. Ворвавшиеся внутрь степняки сошлись с горожанами — и под сводами ворот разразился ад.
Как плотина удерживает реку, так же владимирцы на несколько часов остановили монгольские тюмены. Однако, под давлением много раз превосходящих сил противника, силы защитников таяли и пополнить их уже было нечем. Плотина истончилась, а потом лопнула, и в ставший беззащитным город хлынул поток вражеских войск.
32
— Великий хан, владимирский отряд уничтожен! — согнувшись в поклоне, проговорил темник.
Ханская юрта была огромной, кричаще роскошной и настолько же безвкусной. Прекрасные персидские ковры покрывали ее пол, обитые красным шелком стены были увешены драгоценным оружием. Сам хан восседал на троне, украшенном золотом и драгоценными камнями.
Человек, которого боялся весь мир, был полноватым, невысоким, с круглым, слегка обрюзгшим лицом. Маленькие глазки смотрели внимательно и властно.
Четверо телохранителей: двое турхаудов и двое хорчи-кешектенов, застыли рядом с троном, внимательным взглядом оценивая каждое движение темника.
— Что они везли с собой?
— Ящики полны камнями, лишь сверху золото и украшения. Я предполагаю, они планировали покушение.
— Почему звала труба багатуров? Две сотни моих лучших воинов не способны справиться с пятью десятками владимирских гридней?
Для темника настал самый неприятный момент в разговоре. Ичен был темником не первый год и, зная вспыльчивый характер хана, понимал, что сейчас находится на очень тонком льду и лед этот уже начал трещать.
— Владимирцы применили неизвестное оружие, именно его хлопки доносились до лагеря. Отряд багатуров почти полностью уничтожен.
— Вы захватили это оружие?
Темник незаметно перевел дух. Гроза миновала, оставались только хорошие новости.
— Да, мой хан! Также нам удалось взять живыми воинов, которые его использовали. Один из них, правда, при смерти.
— У тебя есть три дня, чтобы разговорить их. Через три дня я жду тебя с докладом.
— Конечно, мой хан!
Темник еще раз поклонился и, пятясь, вышел из юрты.
33
— Отряд, около сотни сабель, двигается к Торговым воротам. Встретишь их здесь, на пересечении с Ржавой. Людей в домах прячь и оттуда стрелами бей. Резерва больше нет, твоя сотня последняя, так что береги ее и без нужды на саблях не сходитесь.
Используя вместо стола перевернутую бочку, воевода пальцем водил по схеме города, указывая сотнику маршрут движения противника и место предполагаемой засады.
Они находились в Новом городе, во дворе одного из покинутых постоялых дворов, который несколько последних часов использовали как временный штаб. Здесь же разместился и последний резерв Владимира, сотня гридней под командованием Юрия Романовича. Готовая к бою сотня сейчас гарцевала во дворе, ожидая приказа командира.
— Понял я, Петр Ослядюкович, сделаю как сказал! — сотник пожал воеводе руку, а затем лихо запрыгнул в седло.
— Бог даст, свидимся! — уже сорвавшись в галоп, крикнул он, уводя за собой гридней.
Через минуту в истоптанном лошадиными копытами дворе остались лишь десять человек: Лариса Николаевна, воевода с шестью своими телохранителями и двое посыльных мальчишек.
Петр Ослядюкович подошел к сидящей на ступенях крыльца женщине, присел рядом и заговорил:
— Андрею с Ксенией и тем, кто с ними, передай: пусть уходят. Все равно им ничего не видно со своей позиции, тот край города горит, все дымом заволокло. А вот Славка с ребятами пусть косой час обождут. Мы как раз у Торговых ворот будем и там сориентируемся.
Информация, поступающая от Данила, находящегося вместе со Славкой во Владимирской башне, действительно была бесценной для обороняющихся. Она позволяла им выводить остатки войск, обходя прорвавшиеся отряды противника, а также перехватывать и уничтожать наиболее резвые из них.
Но сейчас женщина уже начинала переживать — хватит ли времени ребятам, запертым в Медной, выбраться.
Получив указание, Лариса Николаевна, не мешкая, передала приказ, используя для этого современный нам русский язык. Некоторая заминка возникла с Андреем, вернее с сотником, руководившим обороной Волжской башни, который отказался выполнять приказ, полученный от парня. Воеводе пришлось лично отдать распоряжение командиру.
Передавая сообщение, далекая от военной жизни женщина допустила роковую для защитников Медной башни ошибку и изменила формулировку сообщения, дав указание ждать не косой час, как велел воевода, а до дальнейших распоряжений.
Дождавшись, когда женщина закончит, воевода дал команду отряду:
— По коням!
Поднялся сам и помог Ларисе Николаевне забраться в седло. Еще через минуту маленький отряд покинул недолго служивший им приютом двор.
Все еще плохо ориентирующаяся в городе женщина быстро запуталась, когда их отряд свернул и начал плутать по узким проулкам, старательно обходя большие улицы и опасаясь встречи с наводнившими город отрядами противника. Наконец, посчитав, что они находятся достаточно близко к Торговым воротам, воевода вывел их на довольно широкую улицу. Приближаясь к очередному перекрестку, отряд снизил скорость и перешел с галопа на рысь.
Женщина даже не заметила, откуда появился противник, просто в какое-то мгновение справа на них обрушился убийственный дождь стрел.
Ларису Николаевну невольно закрыл один из телохранителей, ехавший правее, именно ему достались две стрелы, которые могли бы зацепить женщину. Воин и его конь единой грудой покатились по земле.
Первый залп врага не пережили еще трое телохранителей и оба посыльных, а также все лошади.
Воевода получил две стрелы, одну в наплечник, другую в шлем. Добротный доспех выдержал, и стрелы, бессильно скользнув по стали, прошли мимо. А вот Пегому не повезло. Три стрелы пробили бок животного, и конь, пройдя по инерции пять метров, запнулся, а затем перевернулся через голову, лишь по счастливой случайности не придавив воеводу, успевшего освободить из стремян ноги. Его падение было недолгим, но могло закончиться гораздо более драматично, если бы не сугроб, в который он приземлился.
Лошадь Ларисы Николаевны была единственной, которая устояла. Она получила стрелу в шею, но смогла остановиться и теперь, покачиваясь, застыла на середине перекрестка, с трудом удерживая на себе наездницу.
— Прыгай!! — закричал, поднимаясь на ноги воевода, понимая, что в любую минуту животное может упасть и зажать ногу женщине.
Женщина среагировала на его слова и покинула коня за секунду до того, как ноги животного подогнулись.
Над оказавшейся на земле женщиной нависла новая угроза. Враги (теперь женщина смогла рассмотреть их), рассыпавшись полукругом, двигались с улицы, перпендикулярной той, с которой появился наш отряд. Вражеская полусотня находилась не более чем в пятидесяти метрах от нее и стремительно приближалась.
— Беги в дом! — снова закричал воевода, указывая на выбитую дверь одного из домов за своей спиной, а сам бросился навстречу ближайшему к женщине всаднику противника.
Так быстро бегать ей еще не приходилось. Остановилась она только ворвавшись внутрь здания. Развернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как за считаные секунды до столкновения воевода ушел с пути коня, пытающегося сбить его корпусом, и тут же прикрылся щитом, парируя удар вставшего на стременах всадника. Его встречный удар отстал от противника лишь на мгновение, но в отличие от монгольского воина, воевода не промахнулся. Только что нанесшая удар рука нукера вместе с зажатой в ней саблей, по локоть отсеченная, упала в снег.
Охнув, монгольский воин схватился за обрубок правой руки, а затем, лишившись сознания, вывалился из седла. Не мешкая, воевода кинулся за конем и возможно успел бы его поймать, если бы не сбившая его стрела.
Упавшего командира заслонил один из двух оставшихся телохранителей: копье, брошенное упавшему воеводе в спину с дистанции десяти метров, вместо того, чтобы пригвоздить его к земле, насквозь пробило оставшегося без щита гридня.
Поднимающегося воеводу подхватил под руку оставшийся охранник и вместе они кинулись к убежищу Ларисы Николаевны. В этот раз им повезло, и пущенные вдогонку стрелы не смогли пробить доспехи русских воинов.
Ворвавшись внутрь здания, мужчины подхватили застывшую и оцепеневшую в проеме женщину и бросились в противоположный конец комнаты. Пару раз в полутьме женщина чуть не упала, запнувшись за что-то, но мужские руки держали крепко.
С улицы раздавались крики и стук копыт. Основные силы отряда противника подошли к их убежищу.
Несмотря на темноту, дверь обнаружили довольно скоро. Но, к несчастью для них, заботливый хозяин дома попытался спасти свое жилище, заперев ее. Выбить или разрушить такую дверь — дело пяти минут, но у них не было и минуты, за спиной уже слышался топот поднимающихся по крыльцу врагов.
— Будь здесь! — бросил воевода женщине, как будто у нее был выбор.
Сам вместе с оставшимся телохранителем направился навстречу ворвавшимся в здание врагам.
Отряд противника, на который они наткнулись, был явно из числа легкой конницы. Первые четверо нукеров, ворвавшиеся в темное помещение, погибли прежде, чем успели рассмотреть опасность. Причина их смерти была проста: их глаза так и не успели перестроиться с дневного света к полутьме помещения, и двое обрушившихся на них воинов действовали безнаказанно.
Оставшиеся разорвали дистанцию и, ощетинившись саблями, отступили к входу.
Помещение здания было довольно узким, и каждому из обороняющихся противостояло не более двух воинов одновременно.
Наконец, посчитав себя достаточно готовыми, монголы атаковали повторно.
Вот тогда двое тяжелых латников, находящихся на удобной для обороны прикрытой с флангов позиции, заставили плохо подготовленных для рубки легких воинов врага себя уважать. Как часто в этот долгий день монгольским воинам придется вот так же беспомощно толпиться, когда очередной русский вставал в узком коридоре, и очень дорого заставлял платить за возможность ворваться в свой дом. Чаще всего, тем или иным способом таких удавалось свалить, но были и те, пройти через которых не получилось. И тогда погребальным костром для них и их семей становились подожженные захватчиками собственные дома.
Женщина обратила внимание, что многие удары латники просто игнорировали, блокируя и уклоняясь только от опасных.
Монгольского командира нельзя было обвинить в слабоумии. Потеряв в атаке еще троих убитыми и двоих искалеченными, он сменил тактику.
— Копья сюда! — на монгольском раздалась команда, и во вторую шеренгу начали протискиваться воины, вооруженные копьями. Его задумка стала понятной, когда в следующую атаку из-за спины воинов первой шеренги посыпались удары копейщиков.
Первым пал последний телохранитель. Копье ударило его в живот, и удар сабли отсек голову сложившегося пополам воина.
Глядя в спину сражающегося Петра Ослядюковича и понимая, что конец близок, женщина вспомнила свою жизнь.
За сорок пять лет, проведенных в своем времени, Лариса Николаевна так и не встретила мужчину, вместе с которым хотела бы провести оставшуюся жизнь. Конечно, у красивой женщины были любовники, но все это были случайные люди, связать судьбу с которыми она себя так и не заставила. В чем была причина? Скорее всего, в ней самой! Слишком уж много времени она отдавала своей, до сих пор единственной страсти, имя которой «история». Так и не сумев перебороть в себе грезы о славных временах, когда служба воина была самым почетным и достойным мужчины ремеслом, а миром правили не наодеколоненные торговцы, а посеченные шрамами солдаты.
И вот теперь, когда женщина смирилась с мыслью об одинокой старости, судьба послала ей встречу с человеком, с которым она, пожалуй, могла бы связать свою жизнь. Встречу, которая состоялась за сотни лет до ее рождения.
Женщина оценила злую шутку фортуны.
«Все, как в сказке, и желание то исполнено и до конца дней вместе и умрем в один день! Ну просто грех жаловаться! Вот только пожить долго явно не получится…»
И, вытирая одной рукой слезы, другой Лариса Николаевна потянулась к так и не брошенной котомке, в которой возила медикаменты, перевязочные бинты и единственное имеющееся у нее оружие — немецкую гранату.
Удар сабли пришелся вдоль груди Петра Ослядюковича, отбросив его назад в ноги сидящей на полу женщины. Оказавшись рядом, воевода увидел зажатую в ее руках гранату, поймал взгляд и, улыбнувшись, слегка кивнул. Лариса Николаевна медленно потянула за запальный шнур.
«И все-таки, как несправедливо и обидно вот так встретиться, чтобы расстаться уже навсег…»
Взрыв оборвал мысль, разрывая ударной волной и рубя осколками тела бросившихся к Ларисе Николаевне монгольских воинов.
А двадцать два человека, запертые в Медной башне, так и продолжали ждать приказа на отступление, но передавать им его уже было некому.
34
Тяжело судить о численности противника, наблюдая за ним с большого расстояния, да еще и через поднимающиеся к небу столбы жирного дыма. Неудивительно, что Данька ошибся, и в заготовленную ловушку вошел отряд не в сто, а в двести человек.
Чалубей с двумя своими сотнями миновал перекресток и направился вдоль улицы.
Урусы сражались отважно, об этом говорил хотя бы тот факт, что на момент начала осады под его началом было три сотни воинов, а теперь, после двух дней тяжелых боев, осталось двести пятнадцать. У других командиров картина немногим лучше.
Но, несмотря на это, сотник любил побеждать сильного противника! Города такого врага полны золота и богаты трофеями, отобранными у более слабых соседей. Хорошая плата воину за риск!
Отряд двигался по пустынной, но довольно широкой улице. Двухэтажные деревянные дома выходили сейчас закрытыми ставнями окон прямо на дорогу. Жители либо забились в самые темные углы своих домов, либо пытаются спастись в пока еще не взятой части города. Проследив жадный взгляд одного из своих воинов, обращенный на один с виду богатый дом, Чалубей подумал: «Ничего, осталось недолго: прорваться за вторую стену, и после этого Бату отдаст город нам, вот тогда мы сюда и вернемся. Но сейчас, во что бы то ни стало, нужно выполнить приказ Бурундая: захватить Торговые ворота и удержать их до подхода основных сил».
Тот факт, что эту важную миссию поручили ему, не мог не радовать честолюбивого молодого сотника. Темник явно испытывает его и в случае успеха приблизит.
Выполнение поставленной задачи также не представлялось особо сложным: по своему опыту Чалубей знал, что противник сейчас деморализован и не способен к организации сколько-нибудь эффективного противодействия. Стремительная атака двух сотен тяжелых всадников — и ворота будут их.
Сульдэ Чалубей мысленно попросил лишь о малом: отвести глаза защитникам, не дать им возможности заметить их раньше времени и захлопнуть ворота! Большая помощь ему не нужна, все остальное он сделает сам!
— СЛАВА! — русский боевой клич ринулся со всех сторон.
Ранее прикрытые ставнями окна распахнулись и в воинов Чалубея в упор ударили бронебойные стрелы. Последствия залпа были ужасны, никак не меньше четверти монгольских воинов повалились из седел.
Верный друг Садубей, ехавший рядом, получил стрелу, выпущенную со второго этажа, прямо в затылок. Шлем не смог уберечь хозяина, и бронебойный наконечник без труда вышел из глаза Садубея. Спустя мгновение, в предсмертной конвульсии схватившись за древко застрявшей стрелы, он, как и многие другие, упал под ноги своего скакуна.
Крики, стоны, лязг стали, ржание коней — и все это под непрерывным дождем жалящих стрел. На открытой местности, лишенные возможности маневрировать, монгольские воины не имели возможности реализовать свое численное превосходство, и единственной возможностью пережить этот день было выбить врага из домов.
— Атакуйте дома, те, что правее! — закричал Чалубей, прикрываясь сверху щитом и пытаясь вернуть контроль над отрядом, скатывающимся в хаос паники. Показывая пример, он, толкнувшись ногами от высоких стремян, прямо из седла запрыгнул в находящееся рядом, почти на уровне седла, окно.
— УРАГХ! — зарычал он, приземлившись на подоконник, предпринимая обреченную попытку закрыться щитом от наконечника копья, наносящего укол двумя руками русского дружинника.
Сориентированные им монгольские воины, где покинув своих коней, где по примеру командира прямо из седла, атаковали врагов, засевших в домах, находящихся правее от дороги. Молодой сотник принял верное решение, которое, возможно, в других обстоятельствах сохранило бы отряд, но на этот раз монголов встретили не плохо обученные ополченцы, а находящиеся тактически в более выгодной позиции княжьи гридни. Высоко поднятые над землей окна идеально подходили для обороны, а жалящие стрелы, летящие из их глубины, собирали все более и более кровавую дань.
Спустя полчаса жестокого боя горстке монгольских воинов удалось очистить от русских первый этаж одного из домов, но на ситуацию это повлиять уже не могло и лишь ненадолго отсрочило их гибель.
В это время Чалубей был еще жив. Сбитый копьем русского дружинника, он лежал под злополучным окном в ожидании своей злой судьбы. Смерть от раны в живот, оставленной пробившим кирасу копьем, будет долгой и мучительной.
Юрий Романович оглядел улицу, заваленную в основном погибшими врагами и их конями. Упрямые черти! Все полегли, но никто не побежал, хотя бежать было куда, улицу перекрыть владимирцы так и не успели.
Победа не принесла удовлетворения! Задачу свою они, конечно, выполнили и отряд врага уничтожили, но, к сожалению, слишком дорогой ценой. Половина его сотни так тут и осталась.
Юрий Романович и оставшиеся воины не намного пережили Чалубея. Они не проехали и квартала, когда на них обрушился в несколько раз превосходящий отряд противника.
35
Открыв глаза, Сашка был очень удивлен, что все еще жив. Голова жутко болела, особенно справа, чуть выше виска, в месте, куда ударила стрела.
Лежал парень на левом боку, если судить по ощущениям, на сырой земле. Доспехи с него были сняты, но зимнюю одежду оставили, что было весьма кстати, учитывая холод, царивший в помещении.
Руки стянуты за спиной кожаным ремнем. Как, впрочем, и ноги, связанные аж в двух местах: коленях и щиколотках. В помещении, в котором он находился, царила непроглядная тьма.
Откуда-то левее доносилось чье-то хрипящее дыхание.
— Кто здесь? — спросил парень в темноту.
— Сашка, ты! Живой?! Тут ни хрена не видно, и я, как пришел в себя, думал, что один остался.
— Никогда бы не подумал, что буду так рад твоему голосу, — пошутил парень и добавил: — Ты как, Вась?
— Плохо, задыхаюсь! Хорошо хоть эти уроды стрелы не выдернули, а то бы уж давно богу душу отдал!
Вася замолчал, чтобы перевести дыхание, затем продолжил:
— Саш, мне осталось недолго, и дело даже не в легких, которые наполняются кровью. Мой следующий эпизод… В общем, не переживу я его, по-любому. Что бы там с нами дальше ни произошло, если живой останешься, моей семье передай, что я очень сильно их люблю… и очень сожалею, что все так сложилось…
Договорить Васе не дали: полог юрты откинулся и свет резанул по глазам, заставляя Сашку зажмуриться. Когда глаза немного привыкли, парню удалось рассмотреть четыре силуэта.
Ближайший из вошедших заговорил по-монгольски властным голосом:
— Берите этого, ему осталось не больше часа! И не церемоньтесь. Второго оставим на потом!
Двое воинов наклонились над Васей, взяли его под руки и вынесли наружу.
— Прощай, Сашка! — уже снаружи раздался крик.
Это был последний раз, когда Сашка видел Васю живым.
За Сашкой пришли часа через полтора.
Полог снова отворился и его потащили наружу. Было немногим за полдень.
Тащили Сашку недолго, они миновали пару юрт и вошли в третью.
Внутри оказалось довольно светло, и Сашка без труда смог рассмотреть внутреннее убранство, а рассмотрев, очень захотел оказаться как можно дальше от этой юрты. На огромном столе, стоящем у стены слева от входа, были развешаны и разложены пыточные принадлежности: щипцы, тиски, пилы, ножи разного вида и предназначения. В углу находилась напоминающая мангал жаровня, с уже побелевшими от жара стальными прутами.
В центре юрты, рядком, было врыто три столба. На центральном из них, подвешенный за руки, был Вася, вернее его изуродованное тело. Кожа до середины живота снята как чулок, ступни ног и колени раздроблены, как и пальцы левой руки. Лицо друга Сашка не видел, голова бессильно лежала на груди, но щеки были залиты кровью.
— Твой друг нам ничего не сказал. Надеюсь, ты будешь более разговорчивый, — усмехнулся все тот же монгол, что недавно давал указание забрать Васю.
— Что вас интересует? — спросил севшим голосом Сашка, когда его руки начали привязывать к столбу.
Рассмотрев интерьер комнаты, парень был готов рассказать что угодно, только бы избегнуть применения к собственной персоне представленного в комнате инвентаря.
— Оружие, которым ты пользовался. Как его использовать?
Первой Сашкиной мыслью было сказать, что использовать оружие не получится, так как для него нужны патроны, которых в этом времени нету. Он уже было открыл рот, чтобы сказать это, когда в голову пришла мысль, что в этом случае ему не поверят и будут пытать, предполагая, что он скрывает правду. А принимая во внимание, что патронов действительно нет, его замучают до смерти. Продержаться ему нужно лишь несколько часов, до того момента, когда его перебросит в другое время. Как выиграть эти несколько часов? Мысли в голове неслись, как скоростной поезд. Решение пришло внезапно.
— Я расскажу и покажу, но только после того как город падет.
— Почему?
— После его падения мне служить будет некому!
Монгольский военачальник задумался. Пытка это в любом случае риск. Каким бы искусным ни был палач, вероятность гибели пытаемого оставалась: могло не выдержать сердце, открыться кровотечение, пытаемый мог покончить с собой, например откусив себе язык. Наконец темник был свидетелем, как люди умирали от одного только страха перед пыткой.
С другой стороны, падение Владимира вопрос нескольких часов. Темник слышал доклады командиров передовых частей и знал, что они уже ворвались в город и ведут уличные бои. Выждав несколько часов, темник ничего не терял. Бояться того, что узник ускользнет, было глупо — из лагеря ему не выбраться. Если же русский таким образом пытается отсрочить начало допроса, палач без труда компенсирует задержку, например использованием более жестких методов.
Монгол усмехнулся.
— Хорошо, ты получишь отсрочку до момента падения Владимира! Но после этого ты мне все расскажешь. И лучше бы тебе не пытаться играть со мной. А чтобы тебе было лучше видно падение города, которому ты служишь, я присмотрел для тебя место, с которого открывается прекрасный вид.
Через несколько минут Сашка находился на вершине холма, расположенного в самом центре монгольского лагеря. Его привязали к врытому в землю столбу, подняв и закрепив руки в стальных кандалах над головой.
Как и обещал монгол, с этого места действительно открывался замечательный вид на Владимир. На Сашкиных глазах через множественные проломы в стене в город входили все новые и новые монгольские отряды.
Волжская башня была объята огнем. Именно в ней должны были находиться Андрей и Ксения.
Когда спустя несколько часов тысячник Ичен пришел проверить своего пленника, на вершине холма никого не было.
36
Функция наблюдения и корректировки в Волжской башне возлагалась на Андрея и Ксению. Возлагалась, но не выполнялась. Ночью противник с помощью порогов произвел сильный обстрел этой части города зажигательными снарядами и теперь дым, поднимающийся от пожарищ, затянул всю округу, ограничивая обзор ближайшей сотней метров.
Если быть честным, стрельба из арбалета у Андрея получалась не очень: из десяти выстрелов, дай бог, один находил цель. К счастью, ему достался арбалет, заряжаемый с помощью поясного крюка. В отличие от тяжелых арбалетов с механическим воротом, болтов для этой игрушки было с избытком.
Ксюши в башне не было. Опасаясь за девушку, Андрей уговорил ее покинуть стену под предлогом заботы о раненых, которых размещали в двухэтажном деревянном здании, находящемся метрах в ста от башни.
«Медсанчасть», как ее для себя прозвал Андрей, оказывала только первую помощь. После перевязки легкораненые возвращались на стену, тяжелые транспортировались куда-то в Старый город, к более квалифицированному медицинскому персоналу.
Сашка оказался прав: теперь спасение Ксюши зависит только от Андрея. Это было понятно, потому что они все еще находились в этом времени. Либо расчет Андрея оказался неверным, либо Сашке с Васей не удалось добраться до Батыя.
Воевода принял во внимание сильный ночной обстрел этой части города и, посчитав, что основной удар будет направлен сюда, с самого утра усилил гарнизон башни двадцатью тремя оставшимися в живых арбалетчиками. Как понял парень из разговоров, во время вчерашней мясорубки у церкви Святого Спаса эти парни полностью опустошили запасы болтов и вечер провели, вырезая их из тел сраженных воинов.
От одной мысли становилось тошно, но Андрей понимал, что эта процедура хоть и неприятная, но необходимая, если, конечно, хочешь встретить врага чем-нибудь кроме крепкого слова. Запас боеприпасов для таких арбалетов был весьма скудный.
Для штурмующего противника фланговый огонь засевших в башне тяжелых арбалетчиков оказался весьма болезненным. Это демонстрировал не доехавший до ворот вражеский таран, замерший в пятидесяти метрах от башни. Остановили его именно арбалетчики: их стальные болты зачастую пробивали щиты, прикрывающие обслугу, навылет.
Для монгольского командира это оказалось последней каплей и, желая подавить стрелков, противник сосредоточил на башне огонь осадной техники, находящейся в округе, и собственных лучников.
Уже несколько раз горящие снаряды били в башню, но пока защитникам везло: крупным внутрь попасть не удавалось, а мелкие успешно тушились.
Но везение не может быть вечным.
В находящуюся в трех метрах слева от Андрея бойницу влетел наполненный какой-то жутко горючей дрянью глиняный горшок размером с бочонок. Пронесшаяся рядом смерть обдала сильным жаром, заставив парня непроизвольно пригнуться. Гудящий снаряд пролетел через все помещение и ударил в противоположную стену, о которую с треском раскололся, орошая все вокруг огненными брызгами.
Находящемуся у противоположной стены Андрею повезло: горящие капли до него не долетели, но так повезло не всем.
Троих подошедших пополнить колчаны воинов (пучки со стрелами находились возле этой стены) накрыло по полной. С криками пылающие фигуры, пытаясь сбить пламя, повалились на землю. Попытка оказалась безуспешной, и через несколько секунд они затихли. Их мучения закончились.
Четвертому, стоящему правее возле бойницы, повезло больше. Горящая жидкость обдала левую, удерживающую лук руку. Вопль боли сотряс башню.
Сосед среагировал мгновенно, бросился к приятелю и, скинув плащ, принялся сбивать пламя. Прошло не меньше минуты, прежде чем руку удалось потушить. Прижавшийся спиной к срубу Андрей неосторожно кинул мимолетный взгляд на несчастного. По самое плечо рука была обуглена, и по всему выходило, что ее не спасти.
«Что за дрянь? На нефть не похоже, ух слишком сильный жар дает. Неужели греческий огонь?»
Башня стала быстро наполняться дымом и запахом горелого мяса.
Если попавших под греческий огонь наконец удалось потушить, то с самой башней все обстояло гораздо хуже. Стена, в которую пришлось попадание снаряда, гаснуть не собиралась. Андрей первым схватил пустое деревянное ведро и бросился к стоящей около стены огромной бочке с водой. Зачерпнул воду и спустя мгновение вылил содержимое на пылающую стену. Пламя полыхнуло с новой силой.
«Точно греческий огонь! Ведь читал где-то, что от воды он только разгорается!»
Горящая жидкость затекала в щели между бревнами и продолжала в них гореть, несмотря на все попытки сбить пламя. Перекрывая выход наружу, огонь охватил лестницу, ведущую в город. Теперь, чтобы покинуть башню, нужно было сначала выбраться на стену и лишь потом по сходням спуститься в город.
— Андрей, ты меня слышишь? — в ухе раздался голос Ларисы Николаевны.
— Слышу! — с трудом подавив кашель, проговорил Андрей. Концентрация дыма в башне все возрастала, и дышать становилось все сложнее.
— Как вы там?
— Все так же хреново. Все в дыму, вокруг ничего не видать. Только теперь еще башня горит, и, мне кажется, ее не потушить!
— Уходите, воевода дал команду отступать в Старый город.
Ох, не так Андрей планировал сегодняшний день. Первоначальный план состоял в том, чтобы запереться в башне с ее маленьким гарнизоном и находиться в ней до переноса. Расчет строился на том, что наступающий противник оставит в тылу сильно укрепленные пункты и вернется к их зачистке уже после падения города. Но к этому моменту Андрей планировал находиться уже в другом времени. Теперь все изменилось. Башня горит, а им с девушкой теперь придется пробираться через кишащий врагом Новый город.
Окинув взглядом помещение, Андрей не нашел сотника.
Пытаясь передать приказ, он толкнул обитую металлом дубовую дверь и шагнул на стену. Шагнул и получил стрелу в голову. Стрела была на излете и не смогла пробить сталь шишака, но не ожидавший удара Андрей не удержался на ногах и повалился на пол.
— Сдурел? На тот свет захотел? — А вот этот орущий на него сорокалетний на вид мужик и есть сотник.