в наличии плеч, груди, живота, бедер… Улыбнулся, радостно зашептал.
Кукольник
А все-таки – все-таки жив… Вот как, оказывается… Ты посмотри-ка… Ух, ты, ух, ты, ух, ты… А-а…
Перед вами игра страстен - пьеса в пяти актах из китайского театра, холодная сказка, чтобы остудить не в меру горячие головы.
Харри и Диана Рекорд
Забирается на стул и кричит.
Жи-ив!.. Жи-ив!.. Все-таки жи-ив!..
Перебирается на стол и ликует.
Я жи-ив! Лера, жи-ив! Жи-ив!..
Возвращается Валерия, решительно собирает остатки горящих свечей. На
мужа не смотрит. Задыхаются свечи и свет в жилище помалу убывает.
Нет, все-таки к жизни нельзя быть готовым… Представь, только что – только что! – полное ощущение конца, или кошмарной стены, или прощальной молитвы, или проклятия… И, вдруг, представь, голос – в тебе, над тобой, не понятно!.. – который тебе говорит: все-таки – говорит – надейся, и все-таки – говорит – что-то с тобою еще обязательно случится… Лера! Ты понимаешь?.. У самой черты, вдруг, тебе говорят: э-э, да не бойся ты ничего… Э-э – говорят – да живи пока жив… Получай – говорят – удовольствие, пока можешь… Подумай – говорят – каких человеков и сколько под солнцем ходило – и что?.. И где они все?.. И куда подевались?.. Ушли, испарились, исчезли – подумай – а ты еще жив!.. Тонули, горели, попали под нож и под пули – ты жив!.. От боли, тоски и предательства – жив!.. Удивительно – жив… Невероятно – жив… О-о, Лера, – жив, жив, жив, жив, жив…
Сентябрь
Сидя в кабине, идиот и кукольник смотрели вперед в темноту, на прямую серую ленту старой дороги, по которой ехал их грузовик. Идиота звали Себастьян - явно неподходящее для него имя. Такое имя, с одной стороны, предполагало личность и индивидуальность. Идиот же был абсолютно безликим. С другой стороны, от человека с таким именем естественно было ожидать веселья и некоторой вспыльчивости. Но идиот, как правило, был мрачен, с выражением вечного недоумения на лице. Его черные глаза пристально смотрели из-под козырька нависающего лба; мясистые губы казались обвисшими, а бледные руки безвольно висели вдоль толстых ляжек.
Впрочем, последние его откровения звучат уже в полной темноте. Тишина.
Кукольник, напротив, пожалуй, соответствовал своему имени. Мать назвала его Пертосом в честь Пертоса Аримского - героя их галактики, который очаровал всех и вся своей улыбкой и теплым взглядом. Отец, прежде чем покинуть мать с ребенком, дал ему фамилию Гедельхауссер, но она была не в ходу, тем более что имя оказалось на редкость подходящим. Даже сейчас, глядя на проносившийся в желтом свете фар бетон под воздушной подушкой, Пертос улыбался. И не то чтобы Пертос Гедельхауссер отличался веселым нравом. Вовсе нет. Скорее наоборот: дело шло к старости, а будущего оставалось все меньше и меньше. Просто в обычном состоянии его лицо выглядело так, будто он улыбается.
Валерия включает свет и тут же со стуком роняет ведро на пол. Видит мужа,
- Расскажи мне об этом, - сказал Себастьян, сгорбившийся на сиденье так низко, что над панелью приборов возвышалась одна его голова.
лежащим на столе, со сложенными на груди руками и закрытыми глазами. В
- О чем? - спросил Гедельхауссер. Последние несколько часов идиот находился в глубокой задумчивости, а это значило, что он озадачен очередной проблемой.
отчаяньи бьет рукой по выключателю, со слезами уходит прочь. В темноте
- О городе.
промелькнула фигура – от стола к двери. Резкая полоса света из кухни.
Пертос видел, что совсем не это беспокоит недоумка. Но он не возражал против того, чтобы поболтать с Себастьяном, даже если говорить придется ему одному.
- По-моему, я тебе рассказывал о нем уже раз сто.
Голос Валерии. Оставь, не хочу, ты опять…
- Еще.
Голос Александра. Я тебе объясню…
Кукольник вздохнул, откинулся на холодный пластик сиденья, расправил плечи и выпрямил шею. Он в очередной раз подумал о том, как было бы здорово, если бы идиот мог водить машину. Но однажды он уже дал Себастьяну руль и с тех пор не имел ни малейшего желания повторять этот опасный эксперимент.
Голос Валерии. Нет, пожалуйста, Саша, нет, пожалуйста…
- Ладно, - сказал он. По правде говоря, ему даже хотелось услышать собственный голос, чтобы хоть как-то заглушить въедливый гул вращающихся под ними ротаров и отвлечься от безрадостных мыслей.
Голос Александра. Почему?
- Только помедленней, - предупредил Себастьян.
Голос Валерии. Нет! Нет!..
- Конечно. Так вот... Он называется Город Весеннего Солнца, но так было не всегда. Много лет назад, еще до того как люди покинули Землю, он назывался Бостон. Тогда он был грязнее. Беднее.
Возникают. Он тащит ее за руку – она упирается.
- Мне больше нравится Город Весеннего Солнца, - произнес Себастьян, кивая головой, словно соглашаясь с этим.
- Я так и думал, - сказал Пертос, - а на мой вкус, слишком красиво.
Александр. У меня никого, только ты… Только ты, Лера, ты, понимаешь, что ты одна…
- Что?
Валерия. Не хочу…
- Не важно. Тебя ведь интересует, что было, а не мое мнение.
Александр. Ты все усложняешь, а мы только спасаемся – я и ты…
- Рассказывай.
Валерия (при одном звуке «спасаемся» опять задергалась). Мне не нужно спасаться… Зачем мне спасаться?.. Мне сколько отпущено – столько отпущено…
- Четыреста лет назад, как раз перед Эмиграцией, когда Земля считалась единственной обитаемой планетой, а звезды казались холодными и далекими, Бостон был настоящим адом. Ты ведь знаешь, что такое ад. Клубы отвратительного дыма, вредные испарения, грязная питьевая вода. Дома содрогались от страшного шума, свойственного перенаселенному миру. Природа приходила в упадок. Общество - тоже. Повсюду небольшие группы людей вели между собой изощренные - а порой и не слишком изощренные - войны.
Александр (удерживает). Душит тоска…
- А кто был герой? - спросил Себастьян.
Валерия. Перестань!
- Никто. Герои бывают только в сказках, а история Города Весеннего Солнца - быль. - Пертос не слишком рассчитывал, что идиот поймет все эти тонкости, хотя и продолжал:
Александр. Она меня душит!
- Вместо одного лидера у них был коллективный герой - множество людей, работавших вместе. Они открыли дорогу к звездам, и за ними последовали десятки миллионов. Желание познать Вселенную было столь же непреодолимым, как и тяга к пригодным для жизни мирам. Со временем на Земле остались лишь немногие, но эти немногие были упрямы. Они очищали атмосферу и воду до тех пор, пока все не стало как теперь. И все это за полтора столетия.
Валерия. Спасайся!
- А где люди? - спросил Себастьян.
Александр. А ты?
- Они так и не вернулись. Воздух стал чистым, вода прозрачной, города перестроили, придав им блеск и таинственность. Но никто не хотел возвращаться на Землю. Чтобы избавиться от прежних ассоциаций, города переименовали и начали широкую рекламную кампанию. Тем не менее вернулись лишь несколько тысяч.
Валерия. Не хочу!.. Не хочу, не хочу, не хочу – все!.. Умоляю, оставь меня – все!.. Все! Все!..
- И ты тоже, - сказал Себастьян. Пертос вздохнул:
Александр (отпускает, растерян). Что значит – все?..
- Да, имел глупость. Поговаривали, что на Земле все богачи и что внеземные развлечения пользуются большим успехом. Вот я и купил своих кукол в надежде разбогатеть. Деньги-то у меня есть! Но я не знал о выездной пошлине, которая настолько высока, что только самые богатые иммигранты могут ее уплатить. Здесь решили не выпускать отсюда никого, даже если он хочет вернуться туда, откуда родом, чтобы умереть на родине. - Я умру здесь, . - сказал Себастьян. В первый раз за все время он посмотрел на Пертоса. Его глаза в зеленом свете приборной панели, упавшем на его бледное лицо, приобрели странную живость.
Валерия. Значит – все!.. И не мучить тебя, и самой уже больше не мучиться – все!.. (Уходит.)
- Да, - согласился Пертос. - Но ты и родился здесь, а это совсем другое дело.
Александр (догоняет, упрямо цепляется). Что такое, не мучиться, как это, я не пущу… (Смеется.) Не пущу, не надейся, действительно, не отпущу… Даже думать забудь, Лера, я не пущу… Просто я не пущу, понимаешь, и все, не пущу…
- А ты где родился? - спросил Себастьян, медленно, с трудом выговаривая каждое слово.
Валерия (молит). Мне же больно…
- В Городе Черного Оленя на планете Ури-Два, которая вращается вокруг солнца под названием Озалиус. - Он взглянул на идиота и, заметив на его лице полное непонимание, нахмурился. - Я родился возле одной из дальних звезд. Но меня заманили на этот Богом забытый комок грязи, где я вот уже пять лет стараюсь наскрести денег, чтобы заплатить выездную пошлину и улететь. Но я ничего не получил взамен того, что здесь уже оставил.
- У тебя есть я, - сказал Себастьян. Пертос улыбнулся. На сей раз это была настоящая улыбка, а не просто игра лицевых мышц.
Александр. А мне?.. В конце концов, жили, и думали, и мечтали… И все было близко между нами и по-настоящему… И вместе мы радовались, и вместе плакали, и вместе жалели – себя, нашу тайну, нашу любовь… Ты сможешь уйти?..
- Это верно.
Валерия. Я устала…
Дальше они ехали молча, глядя, как темнота смыкается у них за спиной. Через некоторое время идиот сунул руку в карман брюк и достал пластиковую карточку. На одной стороне была его фотография, имя и краткие сведения о нем. Он с интересом прочитал их, поскольку всегда находил что-нибудь такое, чего не понимал. На обратной стороне карточки ему вкратце сообщалось, что он родом из Солджерствилля, штат Кентукки, на случай, если захочет туда вернуться. Там же объяснялось, как можно связаться с представителями властей, чтобы получить страховку по болезни или пенсию. Он прочитал все это дважды, что заняло довольно много времени, потом убрал карточку в карман.
Александр (встряхивает ее). Но мы еще любим друг друга, мы любим?.. Да, Лера, да?.. (Встряхивает.) Что, разве не так?.. (Встряхивает.) Или – разве не так?.. Лера! Лера!..
- Неужели ты действительно родился.., на звездах? - спросил он Пертоса.
- Да, - ответил Гедельхауссер. Ему больше не хотелось разговаривать. Сейчас даже его неизменная улыбка выглядела горькой.
Бьют часы. Она молчит. У него опускаются руки. Стоит, отвернувшись.
- Подумать только, - произнес Себастьян.
- Что подумать?
Тишина.
- Звезды. Надо же.., со звезды? Они продолжали ехать.
Валерия. Не знаю, на сколько еще меня хватит: драться за тебя, прикидываться дурой, готовой на все, надеяться, что опомнишься, откроешь глаза и меня, наконец, заметишь, подумаешь обо мне… Ты спасаешь меня, я спасаю тебя… Оба спасаемся и оба тонем… Куда бы ни шла, чего бы ни делала – одна неотвязная мысль: это делаю в последний раз, а это я вижу в последний раз… И реву от всего, что
- Надо же, - снова повторил Себастьян спустя некоторое время. - Звезды?
вижу: на дереве лист, уцелевший после зимы, ребенка в окне, каракули на песке, птицу в небе…
В Городе Весеннего Солнца было много деревьев, особенно на улицах, примыкавших к культурному центру. В полумраке раннего осеннего утра деревья шелестели, словно шептались, роняя редкие листья на головы идиота и кукольника.
Он поворачивается к ней. За окном светает.
В низком небе слышались отдаленные раскаты грома, а тучи, казалось, цеплялись за крыши наиболее высоких зданий. В воздухе чувствовалась прохлада, заставившая Пертоса укрыться внутри кузова грузовика и, сунув руки глубоко в карманы, переминаться с ноги на ногу, чтобы хоть немного согреться.
Себастьян трудился, разгружая грузовик и перетаскивая содержимое кузова в помещение театра, предназначенное для гастролеров. Он уже перенес внутрь все пожитки, оставался только Горн, секции которого идиот переносил с особой осторожностью, хотя знал, что они небьющиеся.
Дожидаясь, пока идиот вернется, Пертос услышал звук шагов по камням площадки, к которой примыкали все сооружения культурного комплекса. Он вылез из кузова и увидел их - троих мужчин среднего возраста, худощавых, симпатичных, правда одетых довольно просто для Земли, где носили все виды импортных внеземных нарядов.
Они остановились футах в десяти от него.
- Пертос Гедельхауссер? - спросил самый высокий. Пертос кивнул.
Утром шла через парк в магазин, увидела ворону, чего-то засмотрелась…Ей достался сухарь, который не могла съесть… Она затащила его в лужу и принялась кругами возить по воде, чтобы размяк… Потом осторожно-осторожно перетащила на траву и стала клевать…
- Кукольник, - уточнил высокий. Это не был вопрос, и Пертос не стал ничего отвечать.
Александр (бережно-бережно привлекает ее к себе). Ну-ну… Ну… Лера…
- Меня зовут Тримкин. Я президент городского отделения Лиги Преемственности Поколений. Полагаю, вы слышали о нас.
- Раз или два, - отозвался Пертос.
Валерия (совсем не сопротивляется). Ворона клевала сухарь и не мучилась, и не гадала, что будет завтра, потом…
Тримкин улыбнулся - обходительный, владеющий собой мужчина. С той минуты, как он заговорил, его спутники как-то отошли на второй план.
Александр. Все будет хорошо…
- Значит, вы понимаете, почему я здесь.
Валерия. Я стояла, глядела и завидовала обыкновенной вороне…
- Нет. Вы любите произносить речи. А я никогда их не слушаю. Сколько себя помню, риторика всегда меня утомляла.
Александр. Я понимаю… Я тебя очень люблю… Понимаю…
Тримкин весь напрягся, словно внезапно сжатая пружина, однако его лицо оставалось бесстрастным, а манеры вежливыми.
Валерия. Почему не бывает легко?.. Почему мы так мучаемся?.. Почему все так сложно?..
- Я буду краток. Наша организация невелика, но она постоянно увеличивается. Мы ставим своей целью искоренение всех видов искусств внеземного происхождения и возрождение культуры, присущей Земле. Со времен Эмиграции наше культурное наследие заметно обеднело. За последние двести лет земная живопись выродилась в подражание художникам из других миров. Музыка превратилась в перепевы мелодий, завезенных с Пино, Бледена и Трилайта. Вся наша культура - это имитация, и мы год от года деградируем. Молодые люди творческого склада так или иначе находят возможности, чтобы эмигрировать. И до тех пор, пока культура Земли не возродится, они не вернутся, а те, кто идет им на смену, будут и дальше покидать нас, как только повзрослеют и накопят денег.
Александр (ласково-ласково прижимает к себе). …И ворону люблю, и сухарь, и лужу, и траву, и мою ненормальную дочь…
- Прошу прощения, - перебил Пертос. - Но я что-то не пойму, к чему вы клоните. Щеки Тримкина покраснели.
Валерия. …Иногда представляю, попала бы, вдруг, на луну, на солнце, на звезды, где бы меня спросили: а какая она, ваша жизнь?..
- Постараюсь говорить конкретнее. Вы не должны выступать здесь. Соберите свои вещи и уезжайте. Пертос в раздражении покачал головой:
Александр (ласкает ее и целует). …Не бросай меня, Лера, пожалуйста… Пожалуйста…
- Мне надо есть, к тому же я хочу выбраться с Земли. И то и другое требует денег.
Валерия. …Я, наверно, сказала бы им, что не знаю, какая она, и не понимаю, и не умею…
- Мы можем заплатить.
Александр. …Я пропаду без тебя, это правда… Если бросишь – не дай Б-г – сразу и пропаду…
- Сколько?
Валерия (откликается на ласку и тоже с ним ласкова и нежна). Миленький мой, зачем я тебе нужна?.. Ничего же у меня не получается – помочь, утешить, отговорить, спасти…
- Тысячу посталей.
Александр. А я зачем нужен?.. Я только ревную, мучаю, мешаю…
- За неделю я заработаю здесь в десять раз больше, и этого все равно будет мало.
Валерия. …Видишь, даже такую малость – составить тебе компанию – тоже не умею…
- Значит, десять тысяч, - сказал Тримкин. Пертос мрачно усмехнулся:
- Не знаю, можно ли меня купить, но надуть не удастся, это уж точно!
Александр. …Больше не буду пугать, обижать, мучить… Ну, правда же, Лера, ну, честное слово – не буду… Не буду, не буду, не буду, не буду…
Тримкин пожал плечами. Его аристократические повадки внезапно вызвали у Пертоса прилив злости.
Валерия (улыбается). Ты, Саша, ребенок…
- Если вы так хотите, чтобы я убрался с Земли, почему бы вам не освободить меня от выездной пошлины?
Александр (смеется, обнимает, ласкает). Вот-вот, ты отшлепай меня, поругай… Поставь в темный угол, голодом помори, пить не давай...
- У нас пока не много своих людей на высших должностях. Да и в наших рядах нет единства по этому вопросу. Но когда-нибудь мы сможем сделать то, о чем вы просите.
Валерия (обнимает и ласкает). Помереть…
- Отлично, - произнес Пертос, - а до тех пор прошу не беспокоить меня своими речами.
Александр (кивает). Помереть, согласен… А, кстати, могу помереть – если захочешь…
- Может, вас убедит нечто большее, чем речи, - сказал Тримкин.
Валерия (счастливая). А жить?..
- Не советую делать глупости, - предупредил Пертос. Он вынул из кармана пальто блестящий пистолет. Оружие было явно сделано не на Земле, и никто из мужчин не захотел проверить, как оно работает.
Александр. Ну, и жить… Если есть для кого помереть – можно жить…
Тримкин и его товарищи посмотрели на Себастьяна, который только что вышел из здания театра.
Валерия (счастливая, смеется и плачет). Ох, я поверю, ты знаешь… Я же, старая дура, поверю…
- Если хотите забрать Себастьяна, попробуйте, - сказал Пертос. - Он не слишком образован, но у него взамен этого есть другие достоинства. Двигается он медленно, зато рука тяжелая. А что до моего имущества, я имею в виду Горн, который вы, конечно, приметили, то он защищен ольмезианской амебой, закодированной на нас с Себастьяном. Так что для всех остальных попытка украсть или испортить оборудование будет иметь весьма печальные последствия.
Александр. И верь…
Еще полминуты они продолжали смотреть друг на друга.
Валерия. Я поверю…
Низкие тучи пронзила голубая молния, и первые крупные капли дождя упали на землю.
Александр. Ты мне не приснилась, а?..
- Мы посетим пару представлений, - сказал Тримкин. Он кивнул Пертосу и Себастьяну и пошел прочь. Его спутники последовали за ним, словно послушные марионетки.
Валерия. Я поверю… Саша, поверю… Сашенька… Я же поверю…
- Неприятности? - спросил Себастьян.
- Не больше, чем обычно. Пошли. Надо забраться под крышу, пока гроза не разыгралась.
Он крепко держит ее руками за талию, она же, откинувшись и закрыв глаза,
Они взбежали по ступеням бокового входа в Голубой Гранд-Театр и, миновав шестиугольные двери пурпурного цвета, оказались в здании, которое должно было стать их пристанищем на ближайшую неделю.
как в нирване, плавно покачивается из стороны в сторону, со счастливым
Себастьян не мог заснуть. И вовсе не из-за того, что испугался Лиги - он и думать о ней забыл. Просто у него было ощущение, что сегодня он что-то недоделал, как будто не поел, хотя это было не так.
лицом, едва слышно шепчет: «поверю, поверю…» Далее происходит
Он вышел из своей комнаты и побрел в противоположную сторону от каморки Пертоса. Миновав пустые актерские уборные, Себастьян направился в подвал, где хранились старые костюмы в ожидании пышных представлений, которые будут даны, когда дети Земли вернутся с других планет. Многие из нарядов уже пришли в негодность. Идиот пересек подмостки и добрался до того места, где стояли прожектора, освещавшие сцену. Оттуда Себастьян оглядел полутемный зал с пустыми креслами.
удивительное: они танцуют… Или, сказать, совершают некие па – по виду,
Ему захотелось, чтобы там сидели люди. Может быть, от этого ему стало бы легче. Себастьян спустился вниз, уселся в первом ряду и постарался представить себе, что смотрит представление при полном зрительном зале. Он улыбнулся воображаемым зрителям. Никто не ответил на его улыбку.
В заднем конце зала Себастьян обнаружил лестницу, ведущую в ложу осветителя. Он поднялся вверх, перепрыгивая через ступеньку.
Там, в ложе, Себастьян сел перед самым большим прожектором.
После долгих поисков ему удалось найти выключатель. Он оказался наверху прожектора, прямо у него под носом - маленькая серая кнопка. Себастьяну стало смешно, что он потратил столько времени на поиски того, что было перед глазами. Он включил прожектор.
действительно, странные… Александр меняется на глазах, Валерия меняется
Желтый свет заставил черную сцену словно вспыхнуть. На ней появился удивительно ровный круг, как будто в подмостках образовалась дыра, сквозь которую светило спрятанное внизу солнце.
на глазах… Настоящий танец – как и настоящую любовь – описать
Какое-то время Себастьян смотрел на этот круг, потом поменял желтый фильтр на голубой и снова уселся в кресло.
невозможно… Музыки так и не было. Тем не менее, танец – был. Будто
Его охватило непонятное чувство.
очнувшись, она на него странно смотрит.
Руки, сжимавшие холодный корпус прожектора, дрожали.
Себастьяну не часто удавалось понять, почему он испытывает радость, грусть, волнение или покой. Он, как правило, просто принимал все как есть.
Валерия. Сашенька… Что это было?..
То, что он чувствовал сейчас, в каком-то смысле напоминало то, что он испытал, когда упал со сцены театра в Городе Чистой Воды и сломал себе ногу. Падая, он был уверен, что умирает. Он ощущал не столько страх, сколько похожее на глубокий вдох чувство освобождения от всех тревог.
Он улыбается.
Сейчас в театре было тихо.
Центр сцены сиял голубизной, и Себастьян ждал, что там кто-нибудь появится и начнет что-то делать. Но кто?
Что ты такое придумал?.. Когда ты придумал?.. Это – бывает?..
Потом он вспомнил, что в голубом свете заканчивалась сказка про Битти Белину, когда она в платье с блестками стоит на маленьком пьедестале, перед ней на коленях - принц, а ее коварная мачеха лежит рядом и в горле у нее торчит мен принца. Куклы! Вот что восхищало его. Завтра в Горне будут созданы куклы, и, возможно, среди них будет Битти Белина.
Саша…
Себастьян встал с кресла и двинулся через темную ложу осветителя. Один раз он запнулся. Упал. Но ему было не до себя. Он поднялся и, освободившись от провода, в котором запутались ноги, спустился вниз. Себастьян пересек зал, поднялся на сцену и, встав в круг голубого света, замер в ожидании.
Его тело сделалось голубым. И Себастьян представил, что он стал маленьким, что он кукла. Принц из сказки про Битти Белину. Он спас ее. И теперь, когда он смотрел на подмостки, то видел и ее. Она стояла так, что видны были ее стройные, ровные ножки, с изящными маленькими ступнями, а ее золотые волосы падали на плечи, глаза сияли, а лицо было обращено к нему. Такое красивое-красивое. Потом она исчезла. Себастьян остался один.
Он снимает со стены портрет с мексиканским платьем. Отдает, загадочно
улыбается.
Он опустился на четвереньки, но так и не нашел ее следов. А потом Себастьян вспомнил, что сегодняшняя ночь - это только сегодняшняя ночь и что Битти Белину сделают не раньше завтрашнего утра, когда Пертос зажжет Горн. Только тогда.
Он прошел назад между пустых кресел, поднялся по лестнице в ложу осветителя и выключил прожектор.
Что?.. Что такое?.. Ты хочешь… (Смеется.) Сто лет, я в него не влезу… Саша, опомнись, ты что… Б-же мой, Саша…
Через десять минут Себастьян уже спал в своей постели. Он знал, что завтра ему понадобится много сил. На идиота часто нападала сонливость, но ему никак нельзя было пропустить время, когда будут рождаться куклы.
Александр. Пожалуйста, Лера… Пожалуйста…
Ему снилась Битти Белина. Она танцевала на цветке. Во сне Себастьян был таким же маленьким, как она. Он держал ее за руку, смеялся вместе с ней и перепрыгивал с лепестка на лепесток, поднимая в воздух брызги росы, На планете Шафтау, в восемь раз превосходившей Землю по размерам и лишь вдвое - по гравитации, жили существа, которых люди называли паукообразными ящерицами и о которых рассказывали множество историй. Паукообразные ящерицы звали себя вонопо и избегали разговоров вообще.
Валерия (смеется и плачет). Но, Сашенька… Саша… Саша…
Вонопо были вдвое больше людей, с двенадцатью тонкими длинными конечностями, служившими им как руками, так и ногами. Конец каждой из этих конечностей представлял собой какой-нибудь инструмент. Все инструменты были совершенно разными, и каждый предназначался для своей цели. Одни походили на пальцы, другие - нет. Вместо кожи тело покрывала блестящая чешуя янтарного цвета. Рот находился на брюхе, так что проглоченная пища попадала прямо в желудок, и одна мысль о том, что люди загрязняют свои голосовые связки пищевой массой, заставляла вонопо содрогаться от отвращения.
Александр. Поверь это будет прекрасно… Поверь еще раз… Ну, пожалуйста… Лера, поверь…
Валерия (медленно уходит с портретом в руках, повторяя любимое имя). Саша… Сашенька… Саша… Саша… (Скрывается.)
Несмотря на свой жутковатый вид, паукообразные ящерицы славились добрым нравом, избегали появляться на публике и больше всего ценили уединение. Каждый жил в одиночестве в подземной пещере, наслаждаясь всеми благами своей высокоразвитой цивилизации. Если один вонопо встречал другого более двух раз в неделю, то выполнял обряд очищения, о котором люди знали только понаслышке. На Шафтау не разрешалось жить никому из представителей других рас, поскольку вонопо пришли к выводу, что другие существа излишне любопытны и нет никаких гарантий того, что станут соблюдать принятые у них правила этикета. Людям, которые хотели заниматься бизнесом на Шафтау, выдавались пропуска на тридцать два часа, составлявшие сутки на этой медленно вращающейся планете. При попытке превысить срок, предписанный пропуском, человек навсегда лишался права посещать Шафтау. Никто из людей не хотел лишиться этой возможности, поскольку вонопо изготовляли разные изумительные, пользующиеся большим спросом вещи, среди которых были и Горны для изготовления кукол.
Для удобства транспортировки Горны поставлялись разборными в виде девяти секций, собрать которые не составляло большого труда. Так же просто было приоткрыть крышку устройства и увидеть, что находится внутри. Но стоило снять хоть одну деталь корпуса, как вся начинка Горна начинала плавиться, превращаясь в шлак, который горел и дымился и тем самым защищал авторские права изготовителей лучше всяких патентов.
Александр включает весь свет, какой есть. Он, кажется, счастлив и, как все
Сейчас в полутемной комнате, выбранной Пертосом для установки Горна, должен был начаться процесс воссоздания кукол. Ольмезианская амеба, становившаяся совершенно невидимой, когда растекалась, обволакивая Горн, теперь снова сжалась в слизистый комок. Единственный свет в комнате исходил из глубины капсулы-матки и был тускло-зеленого цвета.
счастливые люди, дышит полной грудью. Снимает со стены раму с
Чтобы не мешать, Себастьян сидел на стуле в углу.
мексиканским костюмом, бережно переносит на стол; неторопливо
Он старался вести себя как можно тише, зная, что иначе Пертос его выгонит. Тем не менее он вдруг обнаружил, что бормочет строки из сказки про Битти Белину. Себастьян повторял их одну за другой без единой ошибки, хотя раньше ему никогда не удавалось ничего запомнить, кроме того, как выглядит на бумаге его имя.
расстегивает обе кобуры, извлекает оба нагана; похожих на настоящие; а,
Пертос выбрал матрицу-диск из папки-идентификатора, нахмурился, потом снова заулыбался. Взглянув в сторону Себастьяна, он заменил матрицу-диск на другую. Вставил диск в транслятор памяти над Горном, и процесс воссоздания кукол начался.
впрочем, возможно, что бутафорские; но, может быть, и настоящие…
Себастьян уже почти встал со стула, когда вспомнил, что самое главное - это не двигаться и не шуметь. Он осторожно опустился на стул, прислонился к стене и стал внимательно смотреть на Горн.
Улыбается, поигрывает ими, неожиданно прицеливается – в разные
Пертос орудовал лишь двумя круглыми ручками на крышке, и постепенно зеленый цвет, пройдя все оттенки спектра, сменился ярко-красным. Красный стал белым, и в этом свете желеобразная масса синтетической плоти, заполнявшая форму, начала затвердевать. Вскоре она стала обретать контуры и наконец превратилась в безликое женское тело с маленькими торчащими грудками и щелью, наметившейся между ног.
стороны… Наконец, аккуратно раскладывает орудия на столе; озирается.
Себастьян пришел в возбуждение, но не сексуальное - оно было ему недоступно. Он вытянулся вперед, стараясь получше разглядеть то, что происходило в капсуле-матке.
Потом на голове куклы и на лобке появились волосы золотистого цвета. Они курчавились и росли прямо на глазах. Словно тысяча желтых змей. А потом перестали расти, и возникло лицо - ее лицо с необыкновенными голубыми глазами.
Александр. Лера! Все хорошо?
Голос Валерии. Да! Да!..
Себастьян продолжал смотреть до тех пор, пока кукла полностью не сформировалась, пока в носу не появились дырочки-ноздри, а во рту - зубки. Пертос - этот странный Бог-творец, смотревший на процесс воссоздания сугубо по-деловому, вынул куклу из капсулы-матки и погрузил в ванночку с питательным раствором, стимулирующим нервные центры синтетического тела. Вскоре кукла задвигалась из стороны в сторону, что-то тихонько бормоча; ее пальцы сжались, как бы цепляясь за грезы небытия, словно она не желала принимать жизнь, так внезапно дарованную ей.
Александр (улыбается). Хорошо… Хорошо, хорошо… Хорошо…
Новая порция жидкой синтетической плоти заполнила капсулу-матку; Пертос выбрал очередную матрицу-диск из папки-идентификатора, вставил диск в транслятор, и цикл возобновился. Но Себастьяна совершенно не интересовало воссоздание принца и коварной мачехи, доброго ангела и трех женихов, участвующих в сказке. Битти Белина ожила, и только это имело значение.
Ему хотелось встать.
Направляется к тумбе с музыкальным центром, включает прекрасную
Он не должен был этого делать. Пертос непременно выгонит его.
музыку; пока очень тихо; из ящичка достает небольшой сверток, бережно
Хотелось коснуться ее волос.
разворачивает его, открывает коробку, извлекает блестящий патрон,
Он боялся.
внимательно разглядывает, улыбается; возвращается к столу, заряжает
Он только смотрел.
патронами барабаны обоих наганов, пощелкивает затворами, бормочет, как
И по мере того как зеленый свет чередовался с красным и белым, по мере того как зарождалась жизнь в синтетической плоти - изобретение вонопо - и новые маленькие тела, каждое не меньше восемнадцати и не более двадцати четырех дюймов, погружались в ванночки с питательным раствором, - в мозгу идиота проносились странные образы, то темные и ужасные, то веселые и наивные, но всегда бессвязные.
бы про себя.
Битти Белина кого-то напоминала Себастьяну.., кого-то давно и безвозвратно ушедшего, чей призрачный образ, воскресший в его памяти, казался мучительно знакомым и в то же время удивительно чужим. Лучше всего он помнил золотистые волосы. Они были одинаковыми у Битти Белины и у той девушки из прошлого - и очень кудрявые. Неизвестно откуда, но Себастьян точно знал, что когда-то был близок к этой девушке, которую так и не мог вспомнить, очень близок, мучительно близок, и внезапно эта близость исчезла со звуком резко хрустнувшей под ногами ветки, хотя, кажется, это была не ветка, а что-то еще. Что же это было? Что отняло у него девушку? И кто она? Битти Белина?
Мы в полном порядке… Нервы – канаты… Все делаем правильно, все хорошо…
Принц лежал в питательной ванночке рядом с Битти Белиной и тремя женихами-неудачниками. Теперь Пертос создавал доброго ангела. В капсуле-матке формировались золотые крылья. Золотистые волосы... Резкий звук.., щелчок... И кровь. Да-да, много крови, которая стекает у него по правой руке, намочив рукав рубашки. А золотоволосая девушка смотрит на его руку и на себя и все еще смеется, и он смеется, а потом она вскрикивает, а он все смеется, он замолкает, он пугается, а потом она.., она мертва.
Но кто это?
Вдруг, замирает, прислушивается. Торопливо собирает оружие, портрет,
Сейчас, сидя здесь, Себастьян чувствовал себя виноватым, хотя не мог понять почему. Он чувствовал себя так, будто стащил у Пертоса деньги из шкатулки, чтобы купить сладостей. Однажды он это сделал. А когда его поймали, чувствовал себя просто ужасно и очень сожалел о своем проступке. Но это чувство вины намного хуже. Намного тяжелей. Оно причиняло почти физическую боль.
скрывается. Возникает Валерия. Выглядит мексиканкой. Кажется счастливой.
Крылатый ангел лежит в питательной ванночке, и его хорошенькие крылышки накрыли ее края. Глазные яблоки ангела спазматически вздрагивают под опущенными веками. Трудно выйти из небытия и взвалить на себя нелегкое бремя жизни во всех ее проявлениях.
В капсуле-матке возрождалась мачеха.
Валерия. Саша!..
Себастьян ощутил в ней родственную душу: они оба были виновны. Но он понимал, что ей гораздо проще, чем ему, ведь она знала, что совершила. А он не знал.
Голос Александра. Сейчас!..
Он постарался вспомнить истекающую кровью девушку и кровь на своей руке, а также смех и крик. Но это оказалось так больно, что глаза заволокло пеленой, а челюсть безвольно отвисла. Себастьян не смог ничего вспомнить. Он бросил свои попытки и, почувствовав, облегчение, решил больше никогда не думать об этом.
Валерия. Помочь?
Себастьян принимал решение не заниматься воспоминаниями уже сотни раз и столько же раз нарушал его.
Голос Александра. Я сейчас!.. Сейчас!..
Наконец все персонажи из сказки про Битти Белину лежали в питательных ванночках. Сама Битти Белина сидела, разглядывая темную комнату и смутные очертания кукольника и идиота. Ее глаза были широко раскрыты. Она отряхивала себя, как будто была покрыта пылью, хотя ничего подобного не было.
Валерия прохаживается, улыбается, обмахивается веером… Как бы заново
Кукольник затушил Горн, вложил матрицы-диски в папку-идентификатор и несколько раз, соблюдая определенные интервалы, дотронулся до ольмезианской амебы, после чего та растеклась по Горну и обволокла его тонким слоем слизи, который вскоре стал совершенно незаметным. Пертос повернулся и посмотрел на кукол. Его лицо было печальным, большие глаза усталыми, как у человека, взвалившего на себя непосильную ношу.