— Смотри, второй курс…

Филипп остановился и посмотрел на вереницу «неопланов», величественно, будто океанские корабли, вплывающих на круглую площадь рядом с центральным стадионом. Ташка посмотрела по сторонам. Все шедшие по галерее «Луксора», огромной десятигранной пирамиды, в которой размещался четвертый курс Терранского университета, тоже остановились и замерли, как бы встречая новое пополнение терранцев, возвратившееся из «Гнезда». И можно было не сомневаться, что весь «Водопад» — величественный корпус третьего курса — тоже смотрел на прибывших… братьев и сестер (в классическом кампусе — поселке из небольших двухэтажных домиков, обитали только первокурсники). Из первых автобусов начали выходить люди. Они разминали затекшие конечности, отходили чуть в сторону и поворачивались лицом к «Водопаду» и «Луксору». Некоторые вскидывали руки в легком приветственном жесте, но большинство просто стояли и смотрели. ТЕПЕРЬ они понимали, почему раньше студенты третьего и четвертого курсов казались им холодными снобами. Наконец «неопланы» окончательно освободились от первой партии прибывших и, блестя темными полосами боковых окон, уплыли за новой партией студентов, уже несомненно скопившейся на аэродроме. Филипп повернулся к Ташке, по его лицу гуляла легкая улыбка:

— Ну что, нас стало больше еще на пятьдесят тысяч.

Ташка кивнула в ответ и, подняв руку, провела ладонью по его волосам:

— Пошли уж, Мишка с Лейлой ждут.

Позапрошлым летом взбесившийся от горя Башмачников-старший заставил-таки местного участкового заткнуть Ташку в КПЗ. Но ровно через два дня дверь камеры со скрипом отворилась и на пороге появился Филипп. Он с тревогой посмотрел на Ташку, но она ответила любимому безмятежной улыбкой, поэтому Филипп успокоился и, отступив в сторону, пропустил вперед дородную сержантку. Та протиснулась в узкую (для нее) дверь, одарив Филиппа плотоядным взглядом, и зычно рыкнула:

— Смальская! С вещами на выход.

Уже в машине Филипп повернулся к ней и тихо спросил:

— Почему ты мне не рассказала?

Ташка удивленно воззрилась на него:

— О чем?

Филипп нахмурился. Ташка усмехнулась и ласково погладила его по щеке:

— Глупый, неужели ты думаешь, что мне было бы приятно вспоминать об этом подонке?

Филипп с досадой поморщился:

— Я не об этом, почему ты мне не рассказала, что собираешься его убить.

— А я и не собиралась. Думала, что смогу справиться с ситуацией и без крайних мер.

— И почему?..

Ташка зло скрипнула зубами:

— Оказалось, что дело совершенно не во мне. Он… насиловал всех, всех, кто попадался ему на глаза. И если б я его не остановила, могло произойти что-то намного страшнее. Представь, что его мог бы зарубить какой-нибудь обезумевший от горя отец… или не зарубить, а только попытаться. Что бы тогда Башмачниковы сделали с ним и его семьей?

Филипп посмотрел на Ташку долгим взглядом, лицо его смягчилось.

— Я боялся за тебя. Боялся… что это просто месть.

Ташка улыбнулась:

— Месть? Глупое чувство, а мы за последнее время изрядно поумнели, Филипп…

Когда Филипп остановил машину у ее дома, за калиткой тут же возник какой-то громила. Ташка ощетинилась, сначала приняв его за одного из холуев Башмачникова-младшего, но стоило ей выйти из машины и приглядеться повнимательнее, как она тут же расслабилась. Это был явно свой, терранец.

— Знакомься, этой мой сосед, Миша Казаков, он с военного факультета.

Ташка улыбнулась и стиснула протянутую ручищу:

— Ну как тут?

Миша хмыкнул:

— Мягко говоря, неоднозначно. После того как твоя мама позвонила Филиппу, я сообщил кое-кому из своих, с военного факультета, и мы приехали сюда довольно теплой компанией. К тому же Филипп звякнул твоей подружке Лейле (той самой, из Джемете, у которой она гостила прошлым летом), так что здесь с нами еще и три девчонки с факультета природных ресурсов. Лейла живет у Люси, остальные еще у двух жертв покойного.

Ташка помрачнела:

— Неужели все так серьезно?

Михаил скупо усмехнулся:

— Уже нет. Местная братва попыталась было объяснить девчонкам, что и как надо говорить в милиции, но мы выступили против разговора на подобных тонах. И, к их глубокому сожалению, оказались несколько более убедительны.

Ташка покачала головой:

— Вы не понимаете, мы ведь все равно уедем, а людям здесь жить.

Филипп усмехнулся:

— Не волнуйся, все будет хорошо. Я, как приехал сюда, сразу же позвонил куратору. А сегодня утром он перезвонил мне и сообщил, что Его Высочество вчера вечером общался с министром путей сообщения, а сегодня утром вылетел сюда, чтобы побеседовать с губернатором и начальником местного УВД. Так что, сдается мне, скоро у господина Башмачникова и его подзаборных псов будут крупные неприятности…

После того лета Михаил и Лейла очень сблизились. Почти так же, как она с Филиппом. Хотя для основной массы терранцев столь устойчивые пары были скорее исключением. Как, впрочем, и для старших (как теперь стали называть тех, кто стал долгоживущим раньше, до создания Терранского университета). Как выяснилось, периоды долгих привязанностей случаются практически у всех долгоживущих, так что, по-видимому, большинство просто еще не отыскало своих потенциальных партнеров. В конце концов, когда впереди столько времени, а внешность, оказывается, довольно просто изменить, ты начинаешь относиться к партнеру намного привередливее, чем раньше. А для того чтобы «потренировать рецепторы», как ЭТО стали называть после «Гнезда», постоянный партнер вовсе не нужен. Тем более что о проблеме венерических болезней или СПИДа теперь можно было забыть, а вероятность зачатия ребенка (как все уже стали понимать — скорее к сожалению, чем к счастью) составляла менее 0, 00000000000001 процента. Уж слишком большой участок генов пары партнеров должен был бы совпасть, чтобы хромосомы сперматозоида и яйцеклетки могли слиться в устойчивом единении.

Мишка и Лейла уже были на месте. Они заняли удобный столик у скошенной прозрачной стены и заказали вино, сок и фрукты. В принципе, алкоголь оказывал на терранцев существенно более слабое действие, чем на остальных людей, причем вне зависимости от градусов (более крепкие напитки просто быстрее разлагались), но какого-то подобия легкого опьянения можно было добиться.

— Привет, я не стал заказывать вино на вас. Ты говорил, у вас через час — тир.

Филипп кивнул:

— Ничего, мы тебя и соком проводим.

Завтра Мишкина группа улетала в Саратов на месячную стажировку в местное вертолетное училище. На военном факультете из ребят готовили настоящих универсалов, как, впрочем, и на всех остальных. Ташка повернулась к Лейле:

— А ты как, с ним?

В принципе, любой терранец выше третьего курса мог, просто по устному заявлению, взять сколь угодно продолжительный отпуск. Его Высочество считал, что старшие курсы уже достаточно вошли в ритм непрерывной учебы и совершенствования имеющихся навыков и умений, чтобы сохранялась необходимость хоть каким-то образом контролировать их успеваемость. Так что все зачеты и экзамены были на четвертом курсе чистой формальностью, реверансом в сторону разработанных и утвержденных министерством программ. Кураторы тоже остались в прошлом, приняв под свое крыло молодых первокурсников, со столь знакомым недоумением и ворчанием воспринимающих этих простоватых на вид дядек и тетек как возмутительное покушение на свою «взрослую» свободу. Это еще раз подтверждало железный закон, что природа стремится к равновесию. Гораздо более плотная, чем в любом другом высшем учебном заведении, опека на первых двух курсах сменялась необычайной свободой и самостоятельностью на двух последних.

Лейла рассмеялась и отрицательно покачала головой:

— Нет, пусть отдохнет от меня. Мы уезжаем на Кольский полуостров, в Апатиты, только чуть позже, через две недели. И я не хочу это пропустить. Ну ладно, давайте гулять.

Это кафе было самым популярным местом отдыха. Оно располагалось почти на самой верхушке «Луксора», и прямо над головами сидящих уходило вверх льдисто блестевшее навершье пирамиды. Так что расстояние отсюда до любой из граней-факультетов было приблизительно одинаково. К тому же прямо под кафе располагался большой зал центрального лифтового столба. И это тоже было удобно. В распорядке дня четвертого курса на сон и развлечения приходилось всего шесть-семь часов в сутки, а все остальное время было плотно заполнено дополнительными курсами, скромно именуемыми в расписании «факультативы с необязательным посещением». Впрочем, все преподаватели, ведущие эти факультативы (а большинство из них было приглашенными, которых ежедневно доставляли из Москвы все те же «неопланы»), первое время поражались, что даже на очень поздних занятиях, начинавшихся в двадцать три пятьдесят пять, аудитории всякий раз были заполнены до отказа.

На изумленные вопросы преподавателей большинство студентов с улыбкой отвечало, что у них де завтра с утра занятий нет, так что отоспаться они вполне успеют. Конечно, это было не так, и существенная часть присутствующих в аудитории после короткого, трехчасового сна уже заполняла другие аудитории, спортивные залы и тренажерные классы, но к чему было волновать людей? Никто из них не имел представления о пределах выносливости организма своих столь старательных студентов. К тому же почасовая оплата в Терранском университете была едва ли не самой щедрой, так что преподаватели чаще всего просто выкидывали вопросы о студенческих нагрузках из головы и увлеченно занимались любимым делом. Ибо, если ты видишь, что то, чем ты занимаешься, воспринимается окружающими с таким интересом, оно начинает гораздо больше нравиться и тебе самому. А самых любознательных просто переставали приглашать.

Они просидели в кафе все полтора часа большого вечернего перерыва. Первой засобиралась Лейла:

— Ну ладно, ребята, мне пора. У нас в восемь тренировка по джиу-джитсу, так что мне еще надо успеть добраться до Центрального стадиона.

Михаил поднялся вместе с ней. И тут откуда-то со стороны лестницы послышался возглас:

— Мишка, я тебя уже час ищу!

К столику подлетел невысокий, крепкий парень с восточными чертами лица, одетый в легкие камуфляжные штаны и обтягивающую куртку с оскаленным медведем на рукаве:

— Здравствуйте, ребята… Ким.

Все обменялись рукопожатиями, после чего парень снова повернулся к Казакову:

— Комбат собирает группу в ритуальном зале. Все уже там.

Мишка, уже год исполнявший обязанности командира группы, спросил:

— А что случилось?

Ким удивленно вскинул голову:

— Так ты не слышал? Второй курс потерял одного в «Гнезде». С радиоэлектронного…

Все ошеломленно замерли. Филипп тихо спросил:

— Как это произошло?

Ким сердито сощурился, отчего его узкие глаза превратились в щелочки. В Терранский университет принимались только граждане России с не менее чем двухгодичным цензом гражданства, а вот национальность никакого значения не имела. Впрочем, большинству на это было просто наплевать. Ярко выраженных шовинистов не было даже на первом курсе, а после второго каждый из присутствующих при горячем желании и достаточном терпении мог изменить свою внешность вплоть до смены первичных половых признаков. Хотя, как говорили старшие, так далеко заходили чрезвычайно редко…

— А-а, дурак! Протащил с собой в «Гнездо» почти три литра чистого спирта и, когда боль дошла до пика, забрался в какую-то нору и вылакал, сколько смог.

Все понимающе кивнули. Такое количество спирта могло само по себе привести к летальному исходу вследствие отравления организма, но для терранцев основная опасность была не в этом. Спирт действовал на организм как высокоскоростной катализатор. Так что даже два-три часа в отключке могли завести процесс Изменения настолько в сторону, что спасти человека ничто уже не смогло бы.

— И сколько он провалялся, прежде чем до него добрались через браслет?

Ким вздохнул:

— Почти двенадцать часов. Куратор спохватился не сразу, а затем пришлось еще резать двери. Тот придурок влез в нижнюю гитару холодильных камер продовольственного склада и намертво заклинил все семь дверей.

Мишка кивнул:

— Понятно, а почему собирают нас?

Ким усмехнулся:

— Он из Вольска. Хотя урну с прахом повезет куратор, а кроме того, туда едет и вся его группа, решено, что мы тоже будем на подхвате и, если понадобится, выступим для антуража.

Все были с этим согласны. Лучше всего, если эта трагическая случайность пройдет как бы незамеченной. Мало ли каждый год гибнет молодых ребят-студентов ни просторах нашей страны? Тем более что скорее всего официальная версия и подтверждающие ее документы выглядят безукоризненно. Ну там — во время прохождения тренировочного маршрута отбился от группы, загрызен волками, потому и кремирован. Но если вдруг история получит огласку, Терранский университет должен выглядеть в ней безукоризненно Вне всякого сомнения, куратор увозил с собой достаточно средств для организации поминок и похорон, а если в семье есть еще младшие дети, то им, скорее всего, будет предложен целевой грант на обучение в любом из московских вузов. Естественно, КРОМЕ Терранского университета. Да и ребята из группы погибшего возьмут под опеку его младших братьев и сестер. Конечно, нельзя нравиться всем и каждому, но каждый терранец обязан приложить все усилия, чтобы ни у кого не осталось ОБОСНОВАННЫХ обид на Его Высочество, университет или самих терранцев.

Поздним вечером, когда Ташка и Филипп уже лежали в постели (им, как устойчивой паре, на этом курсе выделили отдельную секцию, состоявшую из душевой, комнаты с выдвижной кроватью и небольшой кухоньки, где Ташка иногда блистала своими кулинарными талантами), Ташка тихо спросила:

— Слушай, Филашка (наедине она частенько называла его милыми забавными прозвищами), а как ты себе представляешь, какими мы будем через сто лет?

Филип пожал плечами:

— Я не знаю, какими мы будем через десять лет, а ты говоришь о целом веке. Спроси лучше, будем ли мы вообще?

Ташка повернулась на живот и положила голову ему на грудь. Ее глаза оказались прямо напротив его глаз:

— Представляешь, если мы будем достаточно осторожными, то сможем прожить чертову прорву времени, увидеть вблизи Марс, Венеру, Плутон, первыми добраться до звезд…

Филипп усмехнулся:

— Если ты собираешься быть осторожной, тебе надо забыть о Марсе, Венере и уж тем, более о том, чтобы первой добраться до звезд. Знаешь, я воспринимаю все то, чему мы научились и чем мы стали, скорее как аванс, чем как подарок судьбы. К тому же, что ты понимаешь под осторожностью? Ведь у нас будет достаточно времени и для того, чтобы пожалеть о том, что мы могли бы сделать, но не решились, не рискнули, испугались. А как ты думаешь, после того, через что мы прошли и чему мы здесь научились, насколько тяжким будет это сожаление?

Ташка улыбнулась и, потянувшись губами, чмокнула его в лоб:

— Ты прав, о мой падишах. После всего, что с нами произошло, нам будет очень трудно вести осторожную жизнь. Для нас это будет не жизнь, а так, существование лопуха. И все же очень обидно будет потерять не сорок или, в лучшем случае, семьдесят лет жизни, существенная часть которой будет всего лишь борьбой со старческими болячками, а сотни или, при удаче, тысячи лет.

Филипп рассмеялся и, обхватив Ташку за плечи, прижал ее к себе:

— Это точно, моя Шахерезада, но я пока не собираюсь ничего терять. К тому же у нас впереди еще целый курс.

Ташка безмятежно улыбнулась:

— Один курс? Фи! Что такое один курс по сравнению с тысячелетием.

Она оказалась права. Последний курс пролетел очень быстро.



— Товарищ полковник, сержант Казаков для дальнейшего прохождения службы прибыл.

Полковник Полубояринов посмотрел прищурясь на вошедшего и уважительно покачал головой. Да уж, ТАКОГО он не ожидал. Стоявший перед ним громила, затянутый в обычное армейское хэбэ, скорее напоминал увеличенный вариант Рэмбо, чем выпускника какого-то полугражданского университета, неизвестно по какой причине согласившегося пойти служить в армию в чине сержанта. Полубояринов хмыкнул: что ж, если остальные хоть немного будут напоминать этого, то, возможно, чертов эксперимент, навязанный его полку умниками из Главного управления кадров, не такая уж бредовая затея.

— Вот и хорошо, сынок, — Командир полка кивнул на кресло, стоявшее рядом с левой ногой сержанта, но на его фоне казавшееся детским стульчиком. — Садись.

Тот сделал приставной шаг и мягко опустился в скрипнувшее под его весом кресло.

— Ну расскажи, чему тебя учили в твоем университете?

В глазах сержанта промелькнула тень удивления. Ну еще бы, его личное дело сейчас как раз лежало перед Полубояриновым и Казаков не мог этого не заметить. С высоты такого росточка-то. Но, как видно, у них в университете им крепко вбили в голову, что со старшими спорить себе дороже. Поэтому сержант разомкнул свои массивные челюсти и четко доложил:

— Полный курс общевойскового военного института и факультативно — танки и боевые машины, а также средства армейского ПВО в масштабе курса среднего военного училища соответствующего профиля. Допущен к управлению грузовым и вездеходным транспортом, боевыми машинами типа БРДМ-2, БТР-70, 80, 90, БМП-1, 2, 3, танками типа ПТ-76, Т-55, Т-64, Т-72, Т-80, прошел курс летной подготовки и имею допуск к управлению вертолетом «Ми-8» и его модификациями. — Он перевел дыхание и продолжал: — Имею первый разряд по пулевой стрельбе, по самбо, боксу и спортивному ориентированию, второй по плаванию, парашютному спорту, гимнастике и бегу.

Полубояринов хмыкнул:

— И когда ж ты успел всему этому научиться?

Сержант коротко пожал плечами:

— У нас в университете поощряется дополнительное образование и занятия спортом.

— А чего ж тогда мастера не сделал? Вон сколько разных разрядов нахватал, а если б занялся чем-нибудь одним, то, глядишь, вполне бы и до мастера поднялся, а то и в сборную какую-нибудь попал. И служить бы не пришлось.

Казаков ответил после короткой паузы:

— Я поступил на военный факультет университета именно для того, чтобы пойти служить. А что касается мастера… в этом не было необходимости. Освоение технических навыков в данных видах спорта на уровне первого-второго разряда дает достаточную базу для специальных видов боевой подготовки, а дальнейшее совершенствование требует гораздо больших затрат времени, отрыва от учебы и, следовательно, уже идет в ущерб делу.

Полубояринов задумчиво кивнул: «Ну-ну» и принялся молча листать личное дело. Покончив с этим, он отложил папку в сторону, зачем-то посмотрел в окно, потом вонзил острый взгляд в сержанта Казакова:

— Значит, говоришь, будешь служить?

Казаков вылетел из кресла, будто подброшенный пружиной:

— Так точно.

— Вот так, сержантом, спать в казарме, водить отделение на зарядку?

— Так точно.

Командир полка недоверчиво хмыкнул:

— Ну что ж, студент, посмотрим. Может, и не все так уж плохо у нас в стране, если такие ребятки хотят в армию. Но имей в виду, я с вас глаз не спущу. Увижу, что халтурите, — и часа в полку не задержитесь. Мне и без вас тут забот по горло. Понятно?

— Так точно!

Когда за сержантом закрылась дверь, Полубояринов еще минуту сверлил ее взглядом. Он принял полк после того, как прежнего командира по-тихому проводили на пенсию. Командованию дивизии чудом удалось избежать крупного скандала. Два молодых солдата, замученные издевательствами «дедов», находясь в карауле по охране складов НЗ, вырубили задремавшего разводящего, завладели оружием и, слава богу, не тронув никого в карауле, дунули в часть разбираться с обидчиками. Часть располагалась в двух километрах, за небольшой речушкой. Но, на их несчастье, паводком смыло пешеходный мост, а идти в обход они не рискнули, решили перебраться по поваленному дереву. И свалились в реку аккурат на середине. Их выловили только через четыре дня, в двадцати километрах ниже по течению. Вообще-то, это происшествие тянуло на уголовное дело, но комдив был в фаворе у командующего округом, к тому же в Москву уже ушли документы на его награждение, так что все представили обычной самоволкой, а автоматы, которые так и не отыскали, списали как потерянные во время поисков бежавших. Тут-то паводок очень даже пригодился. Конечно, в старые, советские времена и за это всем бы надавали по шее и голов полетело не счесть сколько, но сейчас все обошлось. Хотя комполка все-таки выперли на пенсию, а начальника штаба перевели «на усиление» командиром отдельного батальона. Так что работы для нового командира полка здесь было непочатый край. Вот только непонятно, на радость или на беду появились в его полку эти сержанты с университетским образованием…

Появление нового сержанта во второй роте произошло довольно необычно. Когда рота вернулась с обеда, из канцелярии вылетел ротный, капитан Бушмакин, тихий пьяница, сидевший на этой должности по причине большого опыта службы (ну еще бы, восемнадцатый год выслуги!) и сильного дефицита младших офицеров, и проблеял своим сиплым от уже принятого с утречка домашнего варева (на качественный государственный продукт капитанской зарплаты никак бы не хватило):

— Старшина, роту не распускать.

Ефрейтор Дагаев, негласный «хозяин» второй роты, держащий в своих руках и «выкуп» увольнительных, и контроль «за качеством продуктов» в посылках, приходивших молодым солдатам (это дело у него было поставлено на поток, каждый молодой был обязан любыми путями вытребовать у родителей как минимум одну посылку в месяц, а особо провинившимся оброк увеличивался до трех), уже рухнувший на кровать, чтобы по своей привычке немного соснуть после сытной трапезы, коротко ругнулся себе под нос и, нехотя поднявшись, обернул вокруг пояса свой щегольской желтый кожаный ремень с гнутой и точеной пряжкой. Чего это вдруг Сизоносому (истоки прозвища ротного были ясны каждому, кто бросил в его сторону хотя бы один взгляд) взбрело делать какие-то объявления после обеда? Дагаев занял свое место крайнего во второй шеренге, рядом с собственной кроватью, стоявшей отдельно от всех остальных за вешалками рядом с каптеркой, и привалился к шкафу с вещмешками, набитыми тревожным комплектом.

Ротный появился не один, а с каким-то громилой, ростом чуть не за два метра, мускулы которого распирали стандартное хэбэ, будто борцовское трико, рельефно обрисовывая мощную фигуру. Рота замерла. Сизоносый, которого рота уже давно не встречала такой глубокой тишиной, солидно откашлялся и объявил:

— Товарищи солдаты, это — сержант Казаков. Он назначен в нашу роту командиром второго отделения третьего взвода.

Солдаты недоуменно переглянулись. Откуда мог взяться этот тип? Последний призыв пришел только полтора месяца назад, так что нового выпуска сержантской школы дивизии еще ждать да ждать. А на переведенного по недисциплинированности он никак не похож, вон сколько значков на хэбэ. Впрочем, какая разница, из-за чего его перевели, но вот отделение ему досталось не сахар. Один Дагаев чего стоит. Сизоносый полюбовался произведенным впечатлением и коротко приказал:

— Рота, разойдись.

И сразу вслед за этим коротко бухнул бас нового отделенного:

— Отделение, на месте!

И рота вздрогнула… Этот голос разительно отличался от голоса ротного. Это был голос настоящего командира…

Пока новый сержант неторопливо двигался в сторону своих, подчиненных, Дагаев ощерился и зло сплюнул. Похоже, этому лому надо сразу объяснить состояние дел. И когда новый отделенный наконец остановился перед коротким строем своего отделения, ефрейтор плечом раздвинул переднюю шеренгу и, шагнув к сержанту, дружески полуобнял его за плечо:

— Ты откуда, зема?

А в следующее мгновение Дагаев уже валялся на полу, ерзая и визжа, пытаясь ослабить боль в как-то по-особому вывернутой руке, которая мгновение назад лежала на плече сержанта. Рота замерла. Сизоносый, уже успевший удалиться в свой кабинет и открыть заветный сейф со своей жидкой подружкой, пулей вылетел обратно. Сержант Казаков отпустил руку Дагаева, ухватил его за воротник мундира и, одним движением подняв с пола, развернул к себе и боднул тяжелым взглядом:

— Встань в строй, солдат.

Дагаев несколько секунд заворожено смотрел в эти спокойные, но какие-то безжалостные глаза, потом прохрипел: «Есть» и нырнул на свое место. Но его тут же настиг голос отделенного:

— Ефрейтор Дагаев, по штату ваше место в первой шеренге, рядом с командиром отделения.

Дагаев безропотно переместился вперед. Сержант проследил за ним глазами, затем неторопливо оглядел остальных солдат своего отделения, которые лихорадочно вспоминали, где и как нужно держать пятки и ладони, чтобы положение строевой стойки было близко к идеалу. Новый отделенный молча покачал головой и неожиданно спросил молодого солдата, теперь стоящего вторым, рядом с ефрейтором Дагаевым:

— Сколько раз подтягиваешься?

Тот от неожиданности сглотнул, отчего кадык, выпиравший на тощенькой шее, совершил стремительное движение вверх-вниз, и испуганно проблеял:

— Два раза.

Сержант снова покачал головой и глухо произнес:

— Вы — русские солдаты. Вы — лучшие бойцы мира. И горе тем, кто думает, что это не так.

Он был первым, кто вслух произнес эту фразу. В тот момент она резала уши, казалась напыщенной, даже дурацкой. Но вскоре ее начали повторять другие, и не только терранцы. А потом настал момент, когда она стала чистой правдой. Но в этот раз он добавил:

— А если на самом деле это пока не так, то мы это изменим.

Вечером, когда новый отделенный сидел в курилке, к нему подошли шестеро кавказцев — земляков Дагаева. Они остановились в двух шагах от Казакова и с минуту молча меряли его взглядами. Затем старший сержант Меджидов, замковзвода автовзвода и «хозяин» роты МТО, шагнул вперед и присел рядом с сержантом:

— Слюшай, зема, ты чего волну гонишь?

— Я? — Казаков с нарочитым удивлением вскинул брови.

— Ай, перестань… зачем земляка обижаешь? — Меджидов кивнул в сторону уныло маячившего на заднем плане Дагаева. Тому очень не нравился этот разговор. Как только он заглянул в глаза этого сержанта, ему сразу стало понятно, что самое правильное, что он может сделать, — это делать так, как скажет этот сержант. Но свержение Дагаева с трона «хозяина» второй роты затрагивало слишком многих и было прямым покушением на давно и прочно установившийся порядок вещей. Поэтому разборка со слишком ретивым сержантишкой (так выразился Меджидов) была неизбежна. Впрочем, когда Меджидов увидел нового отделенного, у него тоже немного поубавилось прыти. А сначала хорохорился: «Э-э, морду начистим — сразу притихнет!»

— Ты пойми, дарагой, с нами надо хорошо жить. Будешь с нами дружить — все у тебя будет, увольнения каждый неделю ходить будешь, отпуск поедешь уже зимой, да что там — девочки, водка, все будет.

Новый отделенный уставил взгляд на носки своих сапог и задумчиво протянул:

— Вот значит как…

Меджидов уловил в его голосе иронию и зло оскалил зубы:

— Смотри, дарагой, не поймешь по-хорошему, по-плохому объяснять — больно будет.

Тут Казаков усмехнулся уже открыто:

— Ну что ж, тогда чего тянуть. Надо сразу расставить все точки над «i».

— Чего? — не понял Меджидов.

— Ничего, подожди пару минут. — С этими словами Казаков одним движением даже не поднялся, а как-то соскользнул с лавки и каким-то перетекающим слитным движением легко перемахнул через спинку соседней лавочки, после чего стремительным шагом двинулся в сторону казармы.

— Куда это он? — недоуменно обратился Меджидов к Дагаеву.

Тот пожал плечами.

— А я знаю?

Все выяснилось через пять минут, когда Казаков снова появился в курилке. У него через плечо свешивалось семь пар боксерских перчаток. Сержант окинул веселым взглядом шесть коренастых, накачанных фигур и, криво усмехнувшись, произнес:

— Ну что, мальчики с гор, не зассали?

— Чего? — Рев шести раздраженных глоток заставил огромную стаю ворон, облюбовавшую небольшой соснячок, примостившийся прямо напротив забора части, суматошно взвиться в воздух. Сержант глумливо осклабился:

— Ну что ж, тогда пошли. Поговорим как мужчины.

Меджидов ткнул пятерней в сторону боксерских перчаток:

— А без этого боишься, да?

Казаков усмехнулся, но не ответил, а просто молча мотнул головой.

Первым делом они дошли до КПП. Казаков постучал в дверь комнаты дежурного и, когда оттуда выглянул дежурный по части капитан Косоротко, бессменный начальник КЭЧ, которого пытались поменять уже три зама по тылу, коротко доложил:

— Товарищ капитан, секция по боксу следует на плановую тренировку, вот список, разрешите получить ключи от спортзала.

Косоротко выпучил глаза:

— Какая-такая секция по боксу? И ты кто такой?

— Сержант Казаков, командир второго отделения третьего взвода второй роты. Прибыл в часть в обед. — Доверительно наклонившись к тщедушному дежурному, которого оторвали от серьезного процесса поедания яйца всмятку, он пояснил: — Командир полка сильно заинтересовался моей спортивной подготовкой. Так что… — Сержант со значительной миной развел руками. У Косоротко похолодело на сердце. Новый командир был товарищ очень серьезный, и перечить ему не следовало.

— Ладно, бери ключ, и смотрите там, поаккуратней.

Когда за сержантом закрылась дверь, дежурный задвинул щеколду, заправил под воротник тщательно выстиранную и выглаженную дражайшей половиной салфеточку и вернулся к своему яйцу.

Спустя десять минут Косоротко отодвинул от себя блюдечко со скорлупой, аккуратно промакнул губы и блаженно откинулся на стуле. Ну любит он яйца всмятку, и что же здесь плохого? Капитан сладко потянулся, и тут его взгляд случайно упал на список, который сунул ему этот новенький сержант. Секунды две Косоротко недоуменно пялился на тетрадный листок, потом охнул и схватился за телефонную трубку… Через полчаса полковник Полубояринов, выдернутый из дома паническим докладом дежурного по части, сидел в своем кабинете и сумрачно разглядывал вытянувшегося перед ним сержанта Казакова:

— Ну, что скажешь, сержант?

На лице Казакова застыло покаянное выражение, но что-то мешало командиру полка воспринимать его серьезно:

— Ты мне тут рожи-то не корчи. Докладывай по существу.

Казаков, до того момента демонстрировавший отменную строевую стойку — пятки вместе, носки на ширину ступни, корпус тела подан вперед, подбородок приподнят, вдруг неуловимым движением изменил положение тела, вроде бы оставшись все в той же строевой стойке, но Полубояринов почему-то ощутил, что сейчас перед ним стоит уже не подчиненный, а как минимум коллега.

— Товарищ полковник, вы ведь пришли в этот полк для того, чтобы сделать из него эффективную боевую единицу? Я — тоже. И, можете быть уверены, мы сумеем это сделать.

Полубояринов вскинул подбородок, собираясь осадить приборзевшего сопляка, но что-то в глазах стоящего перед ним мужчины в хэбэ с сержантскими лычками на погонах умерило его раздражение, так что он только крякнул и пробурчал:

— Ломая кости и выворачивая челюсти?

Казаков усмехнулся:

— Да, тренировка боксерской секции оказалась несколько неудачной. Но ничего особо страшного не произошло. Эти шестеро полежат пару месяцев в госпитале, а затем тихо уволятся. А из полка, между тем, удалена точка фокуса.

— Какая точка?

Казаков терпеливо пояснил:

— Эти шестеро были точкой фокуса. — Заметив недоумение в глазах командира, он продолжал: — В социологии есть такое понятие — точка фокуса. Под ним понимают человека или группу людей, которые являются, так сказать, живым воплощением социального феномена или явления. И ликвидация этого феномена или явления без изъятия из социальной группы данной точки фокуса просто невозможна. — Сержант замолчал. Полубояринов несколько минут размышлял над тем, что услышал, затем криво усмехнулся:

— Ты что, еще и социологию изучал?

Губы сержанта снова тронула легкая улыбка:

— Факультативно.

Командир полка хмыкнул.

— И откуда ты только взялся на мою голову? — проговорил он слегка шутливо. Казаков пожал плечами:

— Жуков говорил: «Армией командую я и сержант», и теперь в русской армии снова появились нормальные сержанты.

Полубояринов покачал головой:

— Нормальные? Костоломы. Неужели нельзя было подождать, пока эти уроды уволятся?

Казаков удивленно вскинул брови:

— А зачем? В подобной ситуации удаление точки фокуса — наиболее быстрый и безболезненный способ переломить ситуацию. Тем более что мы с вами не знаем, не созрел ли новый нарыв и не зародилось ли в головах какой-нибудь еще группы молодых солдат желание устроить очередной кровавый разбор? Так что вполне возможно, что эти два-три месяца госпиталя спасут этим шестерым жизнь. Или каким-нибудь их излишне ретивым последователям.

Командир полка открыл было рот, чтобы возразить, но так ничего и не придумал. Черт возьми, этот сержант был слишком умен для вчерашнего студента, а все, что пришло в голову Полубояринову в качестве возражений, сошло бы для беседы с обычным сержантом или даже молодым и рьяным сопливым лейтенантом, но не с этим… Поэтому он только скрипнул зубами и устало произнес:

— И что теперь? Кого еще ты собираешься записать в эту свою «секцию по боксу»?

Казаков дернул уголками губ, словно удивляясь непонятливости командира, и сказал:

— Больше никого. Точка фокуса убрана, теперь нужна только терпеливая и достаточно кропотливая работа. И я к этому готов. Завтра приедут еще четверо наших, и в течение полугода мы сумеем полностью переломить ситуацию.

Командир полка вздохнул:

— Ладно, посмотрим, но пока от тебя только сплошные неприятности, сержант. А если бы они тебе башку отвернули?

Казаков улыбнулся:

— Ну, это сделать довольно затруднительно. У меня ведь, товарищ полковник, все-таки университетское образование.



Киллеры подстерегли председателя правления банка «Национальный кредитный ресурс» у подъезда его собственного дома. В подъезд проникнуть было проблематично. Дом был элитный, в подъезде сидела консьержка, и обращать на себя ее внимание киллерам было не с руки. Тем более что, как выяснилось, бабушка оказалась довольно глазастой и сумела-таки кое-что разглядеть даже сквозь свое зеркальное стекло. Когда Филипп и Ташка прибыли к месту происшествия, она уже что-то живо рассказывала двум майорам. Филипп кивнул Ташке, а сам двинулся в сторону копошившегося на асфальте криминалиста:

— Ну, что скажешь?

Тот вскинул голову и, поглядев на молодого старшего опера, поморщился:

— Висяк, чистый. Оружие — ТТ, а их до сих пор хоть жопой жуй, и бабка ничего не разглядела, кроме того, что парни были в куртках и вязаных шапочках да сели в белую четверку. Но ту уже отыскали в паре кварталов отсюда. Так что весь этот «перехват» теперь псу под хвост. Кого искать-то?

Филипп кивнул и посмотрел туда, где была Ташка. Та уже успела с милой улыбкой оттеснить от бабки двух майоров, которые сейчас были заняты тем, что с восхищением пялились на ее ноги, и, повернув свидетельницу лицом к себе, что-то выспрашивала у нее, ритмично поигрывая перед ее носом надетым на указательный палец дешевеньким перстнем с массивной стеклянной имитацией опала. Бабка еле заметно вздрогнула и уставилась на опал остекленевшим взглядом. Филипп улыбнулся про себя. Эксперт не прав, бабка разглядела все, что надо. Все, чего коснулся человеческий взгляд, намертво запечатлевается в мозгу, каждая черточка, каждая деталь всего увиденного остаются с нами навсегда. Однако столь большое количество подробностей способно так перегрузить мозг, что человек не сможет этого выдержать. Поэтому природа создала защитный механизм, оставляющий в сознательной памяти человека, к которой можно обращаться довольно свободно, только те факты и события, которые несут на себе еще и какую-то эмоциональную окраску. Причем даже и это мы можем запомнить лишь в самом общем виде, случайно зафиксировав отдельные детали. Но если суметь активизировать у человека глубинную, бесстрастную клеточную память, человек вспомнит все, причем с такими подробностями, каких он вроде бы не заметил даже в тот самый момент, когда прямо смотрел на интересующую нас личность или предмет. Ташка сейчас занималась именно этим. Она ввела старушку в транс, и та мертвенно-спокойным голосом излагала ей с помощью имеющегося у нее словарного запаса точный портрет обоих киллеров. Ташка увлеченно водила по поверхности своего ноутбука световым пером, время от времени разворачивая экран к бабке. Та утвердительно кивала и что-то добавляла вслух. Тут у Филиппа в кармане затренькал мобильный:

— Филипп?

Молодой старший опер узнал голос сразу:

— Слушаю, Ваше Высочество.

— Ты сейчас на Садово-Спасской?

— Да, Ваше Высочество.

— Я знал убитого. У меня с ним были на ходу кое-какие проекты, которые кое-кому не нравились. И мне кажется, что это убийство — прямой вызов мне.

— Я понял, Ваше Высочество.

Голос в мобильнике снова заговорил после короткой паузы:

— Я подумал, что ты должен это знать. Но в то же время если эта информация подвигнет тебя на какие-то… непродуманные действия, то я буду сильно сожалеть об этом.

— Не волнуйтесь, Ваше Высочество, все будет хорошо.

Едва он закончил разговор, как Ташка уже подошла к нему и протянула ноутбук. На экране легкими линиями светилось по три проекции голов каждого из преступников.

— По моим предположениям, степень достоверности — процентов семьдесят — восемьдесят.

Филипп кивнул. С этим уже можно было работать. Он снова вытащил из кармана мобильный телефон, подсоединил его к ноутбуку, набрал номер, подождал несколько секунд и произнес в микрофон:

— Всем, кто меня слышит, циркулярно, говорит Филипп Гранин, юридический факультет, выпуск-1. Мой номер 88-434-27-66. Тридцать минут назад в Москве совершено заказное убийство. Через минуту я сброшу на ваши ноутбуки портреты киллеров, составленные по рассказу очевидицы. Степень достоверности приблизительно семьдесят — восемьдесят процентов. Прошу полчаса сплошного поиска. — Филипп несколькими касаниями кнопок выдал ноутбуку команду упаковать полученные рисунки в специальный почтовый формат и отправить по номерам, с которыми его мобильник имел устойчивую связь.

Спустя минуту несколько десятков тысяч человек по всей Москве срочно изменили свои планы. Амбициозный молодой финансист, мчавшийся на важную деловую встречу по Ленинскому проспекту, притормозил у обочины и, бросив еще один взгляд на мерцавший на передней консоли его «вольво» экран интегрированной информационной системы, выбрался из машины и замер, уставившись прищуренными глазами на проносившийся мимо поток. Молодая, но очень многообещающая аспирантка, всего пять минут назад доставшая из холодильного шкафа образец и поместившая его на предметное стекло мощного микроскопа, быстрым движением вновь вернула его в холодильник и, еще раз полюбовавшись на сделанные легкими движениями светового пера изображения, мерцающие на экране ее компьютера, повернулась и вышла на балкон своей лаборатории. Молодой лейтенант-отпускник, только что уютно устроившийся на верхней палубе прогулочного пароходика, быстро сбежал вниз по трапу и, выскочив на причал, мухой взлетел по парапету московской набережной, после чего замер, цепко ощупывая внимательными глазами проносящиеся мимо машины и придерживая рукой раскрытый карманный компьютер с большим «шестидюймовым» экраном.

Их было много: врач, вдруг прервавший прием и замерший у окна; частник-автомеханик, внезапно торопливо кивнувший напарнику и, набросив тряпку на сиденье старенькой шестерки, чтобы не замазать его своей рабочей одеждой, укативший куда-то в окраинные московские переулки; молодой прораб, вдруг взбежавший на восьмой этаж недостроенной многоэтажки и начавший переходить от окна к окну, что-то напряженно разглядывая внизу…

Через пятнадцать минут молодой сержант-патрульный, припарковавший свой мощный мотоцикл марки «БМВ» недалеко от метро «Водный стадион», заметил кого-то похожего на рисунок в мощном «субару» с затемненными стеклами, проносившемся мимо по левому ряду Ленинградского шоссе. Обычный человек вообще вряд ли смог бы различить хоть что-нибудь в летевшем на большой скорости автомобиле, но сержант не был обычным человеком. Он топнул по рычагу стартера и бросил свой двухколесный снаряд в узкую щель между старенькими «жигулями» и только что стартовавшим от тротуара мощным «мерседесом-АМГ», заставив водителя последнего суматошно вильнуть рулем. Выскочив в левый ряд, он набрал номер на закрепленном в держателе мобильнике и доложил через подключенную к шлему гарнитуру:

— Фарит Инсапов, юридический факультет, выпуск-3. Заметил двоих похожих в черном «субару-оутбак», госномер A561EO99RUS. Движется по Ленинградскому шоссе в сторону выезда из города. Сейчас где-то на подъезде к Речному вокзалу. Попробую слегка потрепать им нервы. — И он резко прибавил ход, поставив свой «БМВ» на заднее колесо.

«Субару» он нагнал уже через полминуты. Несколько раз он выруливал то справа, то слева, демонстративно вглядываясь в затемненные окна и сверяясь с экраном закрепленного рядом с мобильником карманного компьютера (который сидящие в машине, естественно, разглядеть не могли, угол надежного обзора ЖК-экранов не превышает 20 градусов), потом немного приотстал и так же демонстративно вскинул к шлему руку с рацией. И сидящие внутри «субару» не выдержали. Водитель дал по газам и начал отрываться.

Патрульный снова набрал номер:

— Это опять Инсапов. Похоже, это они, на даже если нет, у этих ребят явные нелады с милицией. Рекомендую принять меры к остановке.

Лейтенант ГИБДД, до того момента мирно сидевший в стеклянной будке поста, прикрывавшего Москву со стороны трассы Е-95, прослушав сообщение, выключил мобильный телефон, кивнул сидевшему за оперативным пультом пожилому старшине, отдавшему службе на этом посту чуть ли не двадцать лет и не уходившему со своей должности лишь потому, что нужно было еще достроить каменную дачу взамен деревянной и поменять сыну квартиру на трехкомнатную (дочке планировали оставить свою, переселившись на дачу, представлявшую собой двухэтажный особняк с газовым котлом, водой и канализацией), и вышел наружу, небрежным жестом набросив на плечо ремень АКСу, до того момента мирно висевшего на вешалке.

Старшина облегченно вздохнул. Этот лейтенант ему очень не нравился. Странный какой-то, не сказать, чтобы сильно принципиальный, брать не мешает, но сам не берет. Да и еще посмотрит так насмешливо, что спина покрывается мурашками и хочется отдать обратно горе-водиле его мятые рубли, лишь бы не видеть этого взгляда. А сменщик рассказывал, что вчера вообще курьез был. Остановили двоих братков за превышение скорости, все чин-чином — виноваты, те сразу: «Братаны, вопросов нет, вот, получите с нас полной мерой». А лейтенант криво усмехнулся и возьми да и выпиши им квитанцию. Те было взмолились: «Братан, да мы те по сто баксов скинемся, только давай без этой мути. Неохота время терять!» Но тот только качнул головой и ласково так говорит: «Пора, ребятки, привыкать жить в нормальной стране. Где каждая ошибка и проступок имеют свою законную цену, которую вы обязаны заплатить. А если не изменитесь, то вам прямая дорожка или на кладбище, или за колючкой гнить. Но я вам туда не проводник». Те несколько мгновений пялились на него, хлопая глазами, безропотно взяли квитанцию и укатили…

Старшина неодобрительно покачал головой и бросил взгляд на лейтенанта, со скучающим видом замершего у перил с небрежно висящим на плече автоматом. И тут вдруг все изменилось. Сначала ожила радиостанция:

— Всем постам северо-западного направления. К выезду из Москвы движется чёрная «субару-оутбак», госномер A564EO99RUS. Предположительно в ней находятся подозреваемые, имеющие отношение к убийству на Садово-Спасской. Принять меры к задержанию. Соблюдать осторожность. Машину преследует на мотоцикле патрульный дорожно-патрульной службы. Повторяю…

Но этого уже не требовалось. Старшина едва успел повернуть голову в сторону лейтенанта, как тот каким-то неуловимым движением вскинул неизвестно каким образом очутившийся в его руках АКСу с уже откинутым прикладом (вот только что висел стволом вниз!) и дал короткую очередь. Со стороны трассы послышался отчаянный визг тормозов, хруст, скрежет, затем сильный удар. А лейтенант уже перемахнул через перила и огромными прыжками мчался к уткнувшейся в покореженный отбойник, сложенный из огромных бетонных плит еще во времена памятных чеченских взрывов в Москве, черной «субару». Рядом с ней, выписав на асфальте сожженными шинами замысловатую петлю, лихо затормозил бело-синий милицейский «БМВ», с которого соскочил поджарый высокий сержант, тут же оказавшийся у водительской дверцы. Вторую рванул подоспевший лейтенант…

Старшина несколько мгновений глядел не отрываясь на эту ирреальную картину, будто бы скалькированную с какого-то крутого американского боевика, и громко икнул…

Филипп, выслушав короткое сообщение по мобильнику, вновь набрал номер:

— Всем, кто меня слышит, циркулярно, говорит Филипп Гранин, юридический факультет, выпуск-1. Киллеров взяли. Благодарю за помощь. Отбой, — после чего повернулся к Ташке: — Поехали. Подонков взяли наши. Те уже раскололись. Заказчик — заместитель председателя правления банка Петров.

Ташка понимающе кивнула:

— Тот самый, ставленник Махмудова, из Горнорудной компании?

Филипп кивнул:

— Поехали, навестим…



Заместитель председателя правления банка «Национальный кредитный ресурс» господин Виктор Петров проводил экстренное заседание правления. Все присутствующие были в шоке. Гибель от рук наемных убийц председателя правления банка, являвшегося одним из авторитетнейших финансистов страны, нанесла серьезный удар по престижу банка и должна была явно осложнить его финансовое положение, которое держалось во многом на личных связях покойного. Да и, кроме того, покойного в банке любили. Он был человеком. В отличие от ведущего нынешнее заседание Петрова, которого все воспринимали как засланца могущественной и не гнушающейся криминальными методами воздействия на конкурентов Горнорудной империи Исы Мухамедова, путем изощренных махинаций вплотную подобравшегося к тому порогу, за которым контроль над банком окажется в его руках. Но на заседании Петров, как и все, демонстрировал скорбное лицо, не упустив, впрочем, случая тут же показать присутствующим, кому теперь принадлежит власть. Утром, как только поступила информация о трагедии, он приказал перенести свои вещи в кабинет председателя и отвинтить табличку с именем погибшего с его двери. Поэтому, когда двери конференц-зала, примыкавшего к кабинету председателя, распахнулись и на пороге появились двое — мужчина и женщина, Петров, импозантный, дородный мужчина с барственно-брезгливым выражением лица, недовольно нахмурился. Куда смотрит охрана? Он же приказал никого не пускать!

— Кто вы такие и что вам надо?

Зычный голос председательствующего гулко разнесся под сводами конференц-зала. Вошедший мужчина извлек из кармана узкую красную книжицу:

— Старший оперуполномоченный Гранин.

— Черт возьми, вы что, не могли немного подождать? Мы тут не в бирюльки играем, молодой человек. Если вам необходимо побеседовать с кем-нибудь из присутствующих, то извольте подождать, пока мы закончим.

Филипп скромно улыбнулся:

— Прошу меня простить, но ВАША игра закончилась, господин Петров. Двадцать минут назад на Ленинградском шоссе задержаны двое киллеров, совершившие два часа назад успешное покушение на вашего председателя правления. Оба уже дают показания, из которых следует, что заказчиком этого убийства были именно вы.

Зал замер. В наступившей тишине громко треснула ручка, зажатая в помертвевших пальцах председательствующего, густо забрызгав красными чернилами его белоснежную сорочку. Как будто на Петрова пала кровь убитого.

Ташка шагнула вперед и негромко произнесла:

— Прошу всех покинуть зал. Мы должны предпринять некоторые следственные действия.

Через десять минут Филипп вышел в приемную, где толпилось довольно много народа, ловко лавируя между людьми, прошел к лифту, спустился вниз и прыгнул в машину.

Через полчаса он уже стоял в огромном кабинете, хозяин которого явно имел восточные представления о том, каким должен быть настоящий кабинет крупного руководителя. Впрочем, несмотря на обилие кричаще дорогих предметов обстановки, стилисту-меблировщику все же удалось сохранить некое подобие вкуса. Сам хозяин кабинета поднялся из-за стола и сейчас стоял сбоку, небрежно сложив руки на груди.

— Ну, я слушаю вас, молодой человек.

Филипп молча достал диктофон и нажал кнопку. Из динамика раздалось испуганное блеяние Петрова:

— Это все он, Махмудов. Он приказал убить его… Он угрожал мне… говорил, что если я не найду способа устранить препятствия, то устранят меня самого…

Хозяин кабинета еще несколько мгновений со скучающим видом слушал испуганный бормочущий голос, потом лениво рассмеялся:

— Ох, сопляк, какой же ты идиот! Чего ты ожидал, принеся сюда эту дребедень? Все это не стоит выеденного яйца. Я НИКОГДА не говорил Петрову ничего подобного, и попробуй доказать, что это не так. — Он презрительно усмехнулся. — А вот за то, что ты отнял у меня время, я тебя накажу. Можешь считать, что ты уже не работаешь в милиции. И я позабочусь, чтобы ты очень долго не мог найти никакой другой работы.

Филипп пристально смотрел на этого высокомерного человека. Махмудов был красив, красив той красотой, которая может появиться только в результате тщательного генетического отбора, когда на ханском троне удерживались только самые сильные и хищные мужчины, отбиравшие в свои гаремы только самых красивых и гибких женщин. В его лице с типично восточными чертами явственно проглядывала вот эта, накопленная поколениями, сила мужчин и красота женщин. Его предки не признавали никаких законов. Они сами были законом для других. И именно это полученное от предков, впитанное с молоком матери ощущение своей самовластной силы, вероятно, и позволило ему подняться так высоко, подмять под себя других, более слабых, цивилизованных, чуть более правильных. Ходили слухи, что он финансово поддерживает чеченских «непримиримых», и хотя никто не смог этого доказать, несколько убийств в уральских городах, совершенных преступными группировками, которые в большинстве своем контролировались и состояли из этнических чеченцев, пришлись Махмудову как-то очень кстати. Среди убитых был один журналист, который пытался поднять в центральной прессе кампанию по поводу того, что Махмудов взял в свои руки почти две трети героинового транзита через Таджикистан и Россию в Западную Европу. Преступники вырезали всю его семью, предварительно изуверски изнасиловав жену, дочь и малолетнего сына. В их гениталиях потом обнаружили вогнанные по донышко, а затем разбитые бутылки из-под шампанского. Причем отец, судя по всему, умер последним из всей семьи…

Филипп покачал головой.

— Что ж, у вас был шанс. Шанс принять на себя вину и потребовать наказания по закону. — Филипп вздохнул, как будто то, что он должен был сделать, было ему не очень-то по душе. — Но вы им не воспользовались… — И он шагнул вперед.

Махмудов был не только красив, но и силен. Необычайно силен для человека его роста и комплекции. Для человека… В последний момент он, по-видимому, что-то понял, и его красивое лицо с холеной подковообразной бородкой, искривилось в попытке закричать, но уже в следующее мгновение его голова вдребезги разнесла огромное, во всю стену, панорамное окно. Наверное, ему было очень больно. Ведь стекло было почти сантиметровой толщины. Всего чуть-чуть толще, чем у бутылок из-под шампанского…

Этот тяжелый день для Ташки и Филиппа закончился в десять часов вечера в кабинете начальника МУРа. Сам генерал стоял у окна и смотрел на улицу, а распаленный мужчина в прокурорском мундире с багровым от возбуждения лицом надсадно орал на них:

— Да как вы смели?!. Без санкции?!. И это юристы с высшим образованием!.. Да вы имеете представление о том, что такое УПК?..

Спустя сорок минут, когда оба провинившихся покинули кабинет, генерал отвернулся от окна, подошел к столу и, взяв стакан, налил туда холодной газировки из термоса-сифона. После чего подошел к измученному мужчине в прокурорском мундире и протянул ему стакан.

— Глотни, Никитич, совсем голос сорвал.

Прокурор сгреб стакан и, буркнув: «С вами не только голос потеряешь», залпом выпил. Генерал усмехнулся уголками губ.

— Я тебя, конечно, понимаю, но смотри — ребята раскрыли заказное убийство. Сложнейшее, между прочим. Всего за два часа.

Прокурор взвился:

— Да какой раскрыли! Доказательной базы — кот наплакал. Хороший адвокат развалит это дело за пять минут! Петров завтра же откажется от показаний…

— Э-э, нет, тут ты не прав. Девочка запротоколировала его показания в присутствии адвоката, ихнего, местного, из банка. — Генерал усмехнулся, — Господин Петров, знаешь ли, не пользовался в банке особой популярностью, так что адвокат был с нашей сотрудницей — сама предупредительность, но формально все требования соблюдены. К тому же весь процесс допроса заснят на видеопленку, отказаться ему будет затруднительно. Да еще по сообщенным им сведениям о финансовых махинациях Махмудова сейчас активно работает все второе управление. И от этого Петрову тоже не отвертеться. — Генерал хмуро посмотрел в пространство. — А этого подонка Махмудова мы все равно бы не взяли, а если бы взяли, то шиш бы посадили. Так что и с этой стороны, как ни верти, тоже наш выигрыш.

— И что, теперь будем выкидывать преступников в окно направо и налево?