Румянец на лице Холта стал ярче.

— Она всегда ее носит. В смысле… всегда носила. — Его голос понизился до шепота. — Я подумал… что она ей больше не понадобится.

Макгрей явно хотел расспросить его подробнее, но тут вмешался я.

— Думаю, мы достаточно узнали о сегодняшних событиях. Меня больше интересует прошлая пятница. А также несколько дней до того.

Холт откашлялся.

— Постараюсь помочь…

— Зачем они обратились к цыганке? — оборвал я его.

— По семейному делу.

— И какому же?

Холт покачал головой.

— Я не знаю. Мне так никто и не сказал.

Макгрей усмехнулся.

— Ой, умоляю! Ты точно что-то слышал.

— Я не имею привычки подслушивать, о чем…

— Вы точно что-то слышали!

Резкость моего окрика поразила меня самого. Холт вздрогнул от моего возгласа, затем сглотнул.

— Они… они что-то искали.

— И что же?

Холт перевел взгляд с Макгрея на меня.

— А что вам цыганка сказала?

Макгрей подался вперед.

— Вопрос тебе задали.

— Я… Я-я не знаю. Я…

— Похоже, твой господин искал что-то в том доме. Что именно?

— Я вам сказал уже, я не знаю!

Макгрей сжал кулаки, готовясь сделать из него отбивную. Мне пришлось погладить его по плечу, как успокаивают рассвирепевшего пса.

— Вы служили у полковника камердинером, — сказал я. — Сколько лет?

— Пять… шесть лет.

— Чистили его вещи, помогали ему одеваться, приносили ему еду…

— Да.

— Значит, вы точно видели, как они что-то ищут. Мы заметили доски, вырванные из стен и полов. За одну ночь столько не успеть. Я думаю, что вы им в этом даже помогали.

— Нет! Мои господа занимались поисками. Я — нет.

— И все же вы не имеете представления, что именно они искали.

— Я сказал уже вам, это было семейное дело! Они не делились секретами с такими, как я. Меня это устраивало.

Я поднял уголки рта.

— Как показывает мой опыт, мистер Холт, слуги все равно обо всем узнают. Даже не желая того.

Он хмыкнул.

— Значит, вам служили только пронырливые сплетники.

— Ясно, — вздохнул я, — давайте поговорим о миссис Гренвиль.

— Что насчет нее?

— Мы обнаружили на ней ужасные кровоподтеки. Вы когда-нибудь слышали, чтобы полковник… был с ней груб?

Холт передернул плечами.

— Да. Было дело, но в семейной жизни всегда так: то ладно, то прохладно. Большей частью она казалась счастливой. — Он отвел глаза. — Хотя скажу вот что: ее матери не нравилось, что они с мужем ссорятся.

— Как мать относилась к полковнику? — задал вопрос Макгрей. — Он ей нравился?

— О, совсем нет. Она всегда нервничала, когда господин был поблизости.

Я вспомнил, как ее звали: Гертруда. Все еще здравствует. Я сделал себе пометку побеседовать с ней.

— Вернемся к событиям того дня, — сказал я. — Мы также нашли ссадины на руках вашего господина. Он с кем-то подрался?

— Вроде нет, сэр, но меня почти весь день с ним не было.

— Почему?

— Я доставлял гостей — почти всех, включая цыганку.

— Понятно. Вы помните, в какое время и в какой очередности их привозили?

— Ага. Мисс Леонора была первой. Я забрал ее из дома мистера Уилберга, ее дяди. Это было где-то в полдень.

— Так рано? — удивился я.

— Ага. Ей нужно было купить что-то для фотоаппарата, поэтому я сначала отвез ее на Принсес-стрит. После этого я привез ее в Морнингсайд, и она сразу начала готовить гостиную к сеансу. Я помогал ей, но полковник велел мне ехать к миссис Элизе.

— К миссис Элизе? — спросил Макгрей.

— Родные так ее зовут, хотя после смерти бабушки ее следовало бы звать миссис Шоу. Она мать мистера Бертрана, кузена миссис Гренвиль. Он-то все жил вместе с младшим братом и матерью. Господи, бедная миссис Элиза, наверное, убита горем!

Я заглянул в свои предыдущие записи.

— Полагаю, что за старым мистером Шоу ехать не пришлось, поскольку он жил в одном доме с полковником и его женой.

— Ага.

— Значит, последним, кого вы доставили, стал второй мужчина, Питер Уилберг.

— Ага.

— Почему вы не забрали его вместе с племянницей, Леонорой? Она ведь жила с ним с тех пор, как умер ее отец.

Я заметил, что у мистера Холта задрожала губа.

— Мистера Уилберга не было дома. Мисс Леонора сказала мне, что у него дела и что за ним придется вернуться позже. Что я и сделал — я высадил его в Морнингсайде в начале девятого.

Макгрей присвистнул.

— Многовато поездочек для одного дня! Мистер Уилберг жил возле Ботанического сада — я видел адрес на жетоне собаки. Это ж на другом конце Эдинбурга.

Холт развел руками.

— Такая у меня была работа, инспекторы.

— И после этого вы поехали на Кэттл-маркет, — продолжил я.

— Да. Я должен был забрать цыганку в половине девятого. Я приехал чуть раньше, но ее лакей — или как она там называет того жирного парня, который торгует у нее пивом, — сказал мне, что она все еще с клиентом. Я прождал почти два часа. Аж задница устала сидеть. В начале двенадцатого она наконец вышла. Я запомнил время. Знал, что господин крепко рассердится.

— Мадам Катерина как-то объяснилась?

— Нет, сэр. Она просто села в коляску и строго наказала мне поторапливаться. Я даже лица ее не видел. На ней была такая черная вуаль. И от нее разило. Думаю, она была пьяная.

При этих словах Макгрей сжал кулаки. Как и клерк, я записал эту деталь и подчеркнул ее, прежде чем перейти к следующему вопросу.

— Кто-нибудь из гостей показался вам странным?

— Нет… ну, мисс Леонора была очень взбудоражена, как всегда с ней бывало, когда она занималась всеми этими оккультными делами. Мистер Уилберг был слегка на взводе, но он вообще всегда такой… Все были очень напряжены, когда я уходил.

Я попросил его в подробностях описать комнату, и его рассказ сошелся с картиной, которую мы там застали.

— Значит, после этого вы их покинули, — сказал я.

— Да. У меня был приказ: уехать и вернуться с первыми лучами, до того как придет остальная прислуга.

— Что вы делали той ночью?

Его ответ прозвучал вполне уверенно.

— Зашел в наш местный паб на пару стаканчиков, а потом прямиком домой, к жене.

— Кто-нибудь может это подтвердить? Помимо жены и пропойц из вашего паба?

— Да! Хозяин паба меня вспомнит. И мой домовладелец, конечно. Я поругался с ним, когда вернулся домой.

— В такой час? — спросил я. — Это же была глубокая ночь.

Холт снова покраснел.

— Кхм… Скорее, раннее утро, сэр. Шестой час, кажется. Он надеялся стрясти с меня ренту. Я… я скрываюсь от него уже несколько месяцев. Он грозился нас выселить. Я сказал ему, что у меня нет денег.

— Потому что ты спустил все на пенное и крепкое, — добавил Макгрей, от чего Холт совсем сник.

— Я… я и пабу задолжал, — едва выдавил он из себя, крепко сцепив руки на коленях.

Я спросил его адрес, название заведения и адрес его домовладельца.

— И после этого вы пошли к себе?

— Да. Чуток отдохнул — сколько жена дала, она та еще надоеда, — а потом умылся и поехал обратно в дом.

— Ясно. Он был заперт?

— Да, сэр.

— Но ключи были только у вас и у ваших господ.

На этих словах Холт сглотнул и сумел лишь кивнуть. Я сделал пометку и продолжил допрос.

— Не создалось ли у вас впечатления, что кто-то проник в дом, а потом сбежал?

— Нет, совсем нет, сэр.

— Вы уверены?

— Д-да! Я по сторонам не смотрел, сэр — понимаете, у меня было сильное похмелье, — и я помню, что видел только следы собственной коляски. Было очень слякотно, и я обратил внимание, как глубоко в грязь ушли колеса.

Я нахмурился. Доказать это было невозможно. С другой стороны, зачем Холту признавать, что посторонних вторжений в дом не было? Это только усилило бы подозрения по отношению к нему.

— А теперь, — сказал Макгрей, подавшись вперед, — расскажи-ка нам, в каком виде ты нашел тела. Кто где был? И давай во всех подробностях.

Холт с усилием сглотнул. Цвет его лица сменился с пунцового на зеленоватый, и он засучил руками. Казалось, что он пытается стереть с них собственную кожу.

— Бедная мисс Леонора… — начал он, борясь со слезами, — лежала на фотографическом аппарате. Все было разбито вдребезги. И на лице у нее был ужас, как будто… будто она узрела саму преисподнюю.

Стараясь не расплакаться, мужчина надавил себе на веки, да так сильно, что я запереживал, не лопнут ли у него глаза. Затем он откашлялся и снова на нас взглянул — со слегка пристыженным видом.

— Молодой мистер Бертран лежал рядом с ней с тем же выражением на лице. Стул его был опрокинут. Я думаю, он упал назад. По другую сторону стола лежали миссис Гренвиль с дедушкой, оба на полу. Бедная леди так вцепилась в рукав старика. Не знаю почему, но у нее был такой вид… как у ребенка, который тянется к родителю… Полковник и мистер Уилберг были по обе стороны от цыганки. Они… тоже лежали на полу, но… — Холт уставился в никуда и целую минуту молчал.

— Но что? — подсказал Макгрей.

Холт вздрогнул, будто внезапно очнулся ото сна.

— У всех был испуганный вид — но только не у этих двоих. Они выглядели сердитыми.

— Сердитыми, говоришь?

— Да. Они хмурились. И челюсти у них были крепко сжаты.

Это я тоже записал.

— А что насчет цыганки?

— О, она все еще сидела на своем месте. Только она была на своем месте.

— Но она же была без чувств, так ведь? — встрял Макгрей.

— Да… голова у нее была запрокинута. Я… — Холт содрогнулся. — Я подумал, что она мертва. Из всех них она выглядела самой что ни на есть мертвой. Рот у нее был открыт, эта вуаль черная. Я не помню, дышала ли она… Она выглядела… как труп.

— И признаков борьбы вы не заметили. Вообще ничего, что указывало бы на то, что там произошла стычка или побывал чужак?

— Ничего такого, сэр. И сегодня не заметил. Все в доме было на тех же местах, как и в тот самый день.

— То есть… по-вашему, они просто упали замертво? Ни с того ни с сего? Убитые злым духом?

Он, с глазами на мокром месте, сумел лишь кивнуть и больше ничего не сказал. Я заговорил, как только записал все показания.

— И вы сразу же отправились в полицию?

— Да, сэр. Немедленно.

— Вы, наверное, пару минут приходили в себя, прежде чем ушли.

— Все… все как в тумане, сэр. Кажется, меня стошнило. Я… Я чуток оцепенел, но, как только очухался, сразу же оттуда выбежал и позвал на помощь.

— Вы что-нибудь трогали?

— Н-нет! Конечно, нет!

— Вы даже тела не попытались встряхнуть? Проверить, нет ли среди них живых?

— Нет! Я… — он хватал воздух, все сильнее волнуясь. — Я никого не трогал. Я не решился!

— Ничего страшного, — сказал я примирительным тоном. — Зрелище было жуткое. Я не вменил бы вам в вину, если бы вы кинулись к телам и…

— Не трогал я! — взревел он, грохнув кулаками по столу, и закрыл ладонями лицо. Некоторое время он жалко всхлипывал, и мы дали ему время успокоиться.

Макгрей заговорил первым.

— Боюсь, нам придется тебя задержать.

— Что? Вы сбрендили? Я же только что вам сказал, что у меня!..

— Это ты сбрендил, если думаешь, что мы тебя сейчас отпустим. Ты вломился в дом, пытался украсть вещи, сопротивлялся при аресте, унес вещь с возможного места преступления… — Он перевел дух для драматического эффекта. — Доказать, что ты не испортил картину произошедшего в той комнате, прежде чем позвал полисменов, невозможно… И, если уж честно, ты, по-моему, мерзкий лжец.

Я вздохнул.

— Макгрей…

— Вороватый, охочий до чужого, ушлый говнюк. Я думаю, что все это твоих рук дело.

Холт снова переменился в лице — на сей раз побелел как снег.

— Что?

— Я думаю, что это ты их всех убил.

— Что? Зачем мне убивать своего господина? Я вам уже говорил, я по уши в долгах! Можете проверить все, что я сказал! Спросите людей, которые видели меня той ночью. Спросите миссис Элизу или…

Макгрей наклонился к нему.

— Я знаю, что ты что-то от нас утаиваешь. По лицу твоему вижу.

Холт моментально смолк — вряд ли даже удар в живот от Девятипалого сработал бы лучше.

Я уже готов был ему поверить, но возникшее на его лице выражение вновь пробудило мои подозрения.

— Предварительное слушание завтра утром, — сказал я. — Там у вас будет масса возможностей объясниться.

10

Когда я наконец-то вышел из Городских палат, то с отвращением обнаружил, что на улице по-прежнему лил дождь. Одно утешало: час был поздний, и репортеры уже разошлись, так что я спокойно доехал домой.

Мы с Макгреем договорились встретиться следующим утром сразу в тюрьме Кэлтон-хилл и сопроводить Катерину в шерифский суд — в таком случае мы даже успеем ее проинструктировать. Я мог лишь догадываться, какие мысли занимали ее той ночью.

Лейтон встретил меня внушительной порцией бренди и сообщил, что Джоан, моя бывшая экономка, только что ушла. Она принесла для меня восхитительного запеченного цыпленка, но, поскольку служила она теперь у Макгрея, то дождаться моего возвращения не смогла. Я весь день как следует не ел и перед сном проглотил три четверти птичьей тушки, о чем позже весьма пожалел.

Стоило мне прилечь, как я почувствовал, будто кровать подо мной и вся комната куда-то плывут. Я словно лежал на дне лодки лицом вверх — тошнотворно знакомое ощущение. Оно часто посещало меня после нашей трагической поездки на Лох-Мари (той самой, что стоила моему дяде жизни) и было худшим вариантом укачивания на суше, какое я когда-либо испытывал.

В очередной раз я закрыл глаза, и меня захлестнуло волной нежеланных образов — факелов, безлюдных островов, мертвецов… Мне пришлось зажечь масляную лампу — я боялся, что снова увижу лицо покойного дяди.

А потом я осознал, что целый день чувствовал себя хорошо. За исключением того краткого эпизода в доме полковника, я даже не вспоминал о случившемся. Работа отвлекала меня и держала в блаженном забытьи, но стоило мне только очутиться наедине с собой в темной и тихой спальне, как меня опять накрыло.

Как глупо я, должно быть, выгляжу со стороны. Внезапно я представил, как все в шерифском суде смеются надо мной — над трусливым инспектором, разучившимся засыпать без зажженной лампы на прикроватном столике.

И снова я проснулся безбожно рано, и снова Лейтон зашел ко мне с утренним кофе и завтраком. Нехватка сна пробуждала во мне сильный голод, поэтому я попросил добавку тостов с маслом и побольше сахара в кофе.

Впрочем, я все равно зевал всю дорогу до Кэлтон-хилл. Макгрей уже был на месте и топтался в ожидании на тюремной эспланаде. Увидев меня, он присвистнул.

— Жутко выглядишь, Перси.

— Какая ирония — слышать это от тебя, — проворчал я, обведя жестом всю его персону, и мы зашагали в сторону здания. — Катерина готова?

— Ага. Я попросил парней привести ее в одну из комнат для допросов. Я думаю, что она…

— Инспектор Макгрей! — крикнул молодой офицер, подбежавший к нам со стороны ворот.

— Да?

— Там девица спрашивает о вас, сэр.

— Чего?

— Я велел ей убираться, но от нее не отвяжешься. Просила сказать вам, что ее звать Мэри из «Энсина».

Макгрей тотчас изменился в лице, и, как бы мне ни хотелось уже заняться делом, я был вынужден проследовать за ним к главным воротам.

Офицер впустил внутрь пухлую девушку с пышной копной вопиюще рыжих завитков — того же цвета были и сотни ее веснушек. Ей пришлось протиснуться мимо троих газетчиков, которые толклись у входа в попытке хоть что-нибудь разглядеть. Я опознал в ней хозяйку любимого паба Макгрея.

— Мэри! — воскликнул Макгрей с улыбкой, как только ворота закрылись. — Ты что тут делаешь?

При ней была большая корзина, которую девушка бросила на пол, с рыданиями кинувшись к Макгрею на шею. Он обнял ее и погладил по спине с возмутительной фамильярностью.

— Ну все, все! Что случилось, детка?

— Как она там? Ты ее видел?

— Ты про мадам Катерину? — спросил Макгрей.

Девушка сопела и всхлипывала и потому смогла ответить лишь кивком.

— Ага, мы с ней виделись.

— Вы с ней знакомы? — порядком удивившись, спросил я.

— Само собой, знакома! — Мэри вытерла слезы и оглушительно высморкалась. — Она так помогла мне, когда умер мой старик. Мне только шестнадцать тогда исполнилось. Я была та еще бестолочь. Но она пришла ко мне и сказала, что папа присматривает за мной с небес.

Я усмехнулся.

— И сколько она с вас за это со…

Тычком в ребро Девятипалый заставил меня умолкнуть.

— Ой, ничего она с меня не взяла, сэр. Она прослышала, что я в беде, и сама меня нашла. Я была на мели после похорон, а потом кто-то ограбил «Энсин»… Я там была в тот момент, да только и смогла, что схорониться за бочками! Мадам Катерина одолжила мне деньжат и еще несколько месяцев продавала мне эль в кредит. Если б не она, я потеряла бы «Энсин». — Она торопливо подобрала свою корзину и сунула ее мне в руки. — Вот, сэр. Пожалуйста, передайте это ей, умоляю вас. Я принесла ей пирожков, и сыра, и помадку. А еще одеяло, кусок мыла, потому что… ну, вы знаете. О, и кой-какие вещи приличные, чтобы она к суду приоделась, и косметику для лица, какую она любит.

— Ох… мадам, я не думаю, что нам позволят…

— Прошу вас! Эти парни говорят, что мне к ней нельзя. Я бы вас не беспокоила, если бы… если…

— Конечно, мы передадим, милая! — вмешался Макгрей, видя, что Мэри не может подобрать слов. — Мы скажем ей, что ты приходила.

— Спасибо! Спасибо, Адольфус! Пожалуйста, скажи ей, что я молюсь за нее.

Макгрей потрепал девушку по круглой щечке, словно она была дитятей, и попрощался с ней.

Пока мы шли к зданию, я пытался пристроить корзинку к нему в руки, но он так ее и не взял. Сквозь зарешеченные окна кто-то из заключенных выкрикивал игривые непристойности в мой адрес.

— Ты, похоже, весьма… близко знаком с этой молодой женщиной, — сказал я, и Макгрей осклабился, в глазах его сверкнул огонек. — Вы с ней?…

— Бывает. Чешемся друг о друга, когда зудит, если понимаешь, о чем я…

— Понимаю, понимаю, — пробурчал я.

— Но девчонку устраивает ее нынешняя жизнь — у нее свое местечко, никому подчиняться не нужно…

Я кивнул. Рамки приличий для женщин вроде Мэри были куда шире тех, что ограничивали жизнь любой леди из высшего общества.

Тюремщики снова привели нас в комнату для допросов, но нам пришлось подождать несколько минут, пока Катерина переодевалась в одежду, которую принесла для нее Мэри. Когда она наконец явилась, я приятно удивился.

На ней было простое серое платье, наглухо застегнутое до самой шеи (что наверняка огорчило бы ее почитателей). Она отказалась от двухдюймовых накладных ресниц и ограничилась лишь тушью, да и то в весьма разумных количествах, а также уложила волосы в простую косу, поверх которой надела небольшую скромную шляпку. Шаль на плечах придавала ей почти добропорядочный вид.

— Сойдет для ваших ублюдков присяжных?

Я сморгнул.

— И тут иллюзия разбилась вдребезги.

— Сойдет, дорогуша, — сказал Макгрей, отсмеявшись.

— Передай Мэри, что я ей очень благодарна. Она чудо что за девочка.

— Она о вас не забывает, — сказал Макгрей с мрачным видом. — Многие не забывают.

Воцарилась глубокая тишина — излишне драматичная, на мой взгляд.

— А теперь, может, поговорим про суд? — произнес я, откашлявшись. — Времени мало.

— Ага, — сказал Макгрей. — Катерина, я хочу, чтобы вы прислушались к нашему денди. Знаю, просьба не из легких, но в присяжных он разбирается побольше нашего.

Я сразу перешел к сути.

— Сегодня на слушании вас судить не будут. Присяжные просто решат, достаточно ли улик, чтобы расценивать эти смерти как убийства, что…

— Ну конечно, они решат, что это убийства! — не выдержала она. — Я же слышу, что охочая до моей кровушки шваль кричит там на улице.

Я вздохнул, поскольку знал, что народное негодование вероятнее всего действительно повлияет на шерифа и присяжных, но в тот момент предпочел об этом умолчать.

— Мы заявим, что улик на данный момент недостаточно, — сказал я. — Что есть правда — пока еще. Конечно, было бы лучше, если мы уже получили результаты вскрытия… — Я укоризненно взглянул на Макгрея.

— Рид сказал, что найдет нас в суде. Он обещал, что к тому времени доделает отчет.

— Чертовски на это надеюсь, — в унисон сказали мы с Катериной, и оба вздрогнули.

— Если присяжные сочтут, что улики указывают на убийство, то в соответствии с тяжестью преступления шериф направит дело в Высокий суд. После этого суд решит, считать ли вас обвиняемой.

— Как думаешь, чем все закончится? — спросила она. — И не подслащивай пилюлю, сынок. Правдой меня не убьешь.

Я взглянул на Макгрея, и он коротко кивнул.

— Я сделаю все, что смогу, — уверил я ее, — но поскольку мы пока не нашли убедительных доказательств в пользу вашей невиновности, то, думаю, полноценного процесса не избежать. Однако есть шанс, что мы сможем… в какой-то мере сберечь ваше имя. Камердинер полковника, мистер Холт, сейчас в очень сомнительном положении. Думаю, что шериф скорее сочтет виновным его. Вы, мадам, вероятно, останетесь подозреваемой, но я надеюсь, что вам хотя бы позволят дожидаться суда у себя дома. — Катерина испустила выразительный вздох, который оборвался, когда я поднял палец. — Это случится только в том — исключительно в том случае, если мы правильно себя поведем.

Она вопросительно изогнула бровь. Без серьги, обычно в ней висевшей, это выглядело странно.

— Что ты имеешь в виду?

— Постарайтесь как можно меньше упоминать призраков и духов. А лучше вообще их не упоминайте, пока вас не спросят об этом напрямую. И даже в таком случае отвечайте как можно более кратко.

— Меня позвали, чтобы поговорить со старухой Элис! — закричала она. — Что я и сделала. И она хотела, чтобы все они сдохли. Это же правда! Предлагаете мне врать под присягой?

— Господи! Неужели вы действительно верите, что?… — Я потер лоб и решил, что с меня довольно потакания чужим капризам. — Что ж, ладно. Говорите, что хотите. Посмотрим, как присяжные и шериф воспримут вашу версию о том, что шестерых людей убил чертов призрак из Криплгейта![8]

Я встал и уже собирался уйти, но Макгрей усадил меня обратно.

— Ой, ну не дуйся ты, Перси. И, Катерина, мне больно это говорить, но вам и правда стоит прислушаться к нашему ранимому денди.

Мы с Катериной сидели молча, насупившись как дети, которым сделали выговор.

Я набрал воздух. Время утекало.

— Как, по-вашему, есть ли что-нибудь еще, — сказал я, — что нам следует узнать, прежде чем мы отправимся в суд? Что угодно? То, что вы нам до сих пор не сообщили?

Катерина поерзала.

— Нет.

— И ничто из того, что вы говорили или делали, не сможет вызвать подозрений? — настаивал я. — Нам лучше быть наготове.

Она вперилась в меня немигающим взглядом, довольно неуклюже барабаня пальцами по столу, словно управлять их движениями без несуразно длинных ногтей ей было затруднительно.

— Нет, — в конце концов ответила она, но что-то в ее лукавых зеленых глазах выдало ее вопреки уверенности в голосе. Думаю, даже Макгрей понял, что она была с нами не полностью честна.

11

У шерифского суда был собственный зал заседаний; отдельное строение располагалось позади здания парламента за мостом Георга IV. Мы проехали мимо собора Святого Жиля с его почерневшим шпилем и, повернув за угол, увидели, что у ворот уже собралась небольшая толпа. Причем не только работяги и прачки, но и молодые особы куда более состоятельного вида, не нашедшие для себя занятия получше. Двое мальчишек быстро набивали карманы, торгуя газетами от прошлой недели — теми выпусками, что рассказывали о деле в мельчайших подробностях.

Те же мальчишки первыми поняли, кого мы привезли. Они завопили, указывая пальцами в нашу сторону, и к тому времени, как наш экипаж остановился, вокруг уже собрались зеваки, которые так плотно сбились у моей двери, что я не смог ее открыть. Макгрей пинком распахнул дверь с другой стороны кеба, тем самым свалив наземь с полдюжины людей.

Он и еще несколько полицейских помогли нам выбраться наружу и окружили Катерину плотным щитом, пока мы торопливо пробирались внутрь здания. Она предусмотрительно накрыла голову темной шалью — и не зря, поскольку парочка подлых ротозеев швырнула в нее какие-то гнилые овощи. У меня уши краснеют, когда я вспоминаю, что Девятипалый прокричал в их сторону.

Я пробрался сквозь давку и последним зашел внутрь, но обнаружил, что в холле столь же людно. Полицейские провели нас боковым коридором, закрытым для посетителей, и из него мы попали в небольшую комнату ожидания.

— Здесь мы с вами расстаемся, — сказал Макгрей заметно приунывшей Катерине. Женщина тяжело дышала и прижимала дрожащую руку к груди, другой пытаясь поправить шляпку. — Но мы будем в первом ряду. Все пройдет хорошо.

— Спасибо, Адольфус, — пробормотала она, сжав его ладонь. — Я знаю, ты сделаешь все, что в твоих силах.

Она взглянула на меня со смесью тревоги и глубокой печали. Мне хотелось как-нибудь ее утешить, но я не смог подобрать слов, поэтому просто кивнул ей и, развернувшись, зашагал в сторону зала суда.

Ни разу с тех самых пор, как я вел в Лондоне дело Милашки Мэри Браун, не доводилось мне видеть такого столпотворения. Деревянных скамей и вовсе не было видно — люди набились в зал как селедки в бочку. Скамья, отведенная для газетчиков, тоже была переполнена: репортеры лихорадочно набрасывали заметки и галдели с горячностью студентов. Все это походило на общественный бал: в дальних рядах я заметил даже тучного парня, который, не особенно скрываясь, торговал пирогами.

— Это что, слуга Катерины? — шепнул я Макгрею. Он только усмехнулся в ответ, и я покачал головой. — Что ж, если кого-то и ждет сегодня выгода…

— А вон Девятипалый Макгрей! — крикнул кто-то с галерки, за чем последовал взрыв хохота и улюлюканья.

— Нужный палец у меня на месте! — взревел тот, но гвалт от этого только усилился.

— Инспекторы! — услышал я голос с переднего ряда. Это был констебль Макнейр, который занял для нас два места.

— Где доктор Рид? — спросил я у него, как только мы сели. Из-за шума нам приходилось перекрикиваться.

— Все еще в морге, сэр. Сказал, что до конца слушания постарается принести вам хоть какой-то результат.

— Чего? Какого черта он там столько копается? — в кои-то веки Девятипалый разделял мое негодование.

— Имейте в виду, тут кое-кто присутствует, — предупредил Макнейр, оглядываясь назад. — Видите леди вон там? В большой черной шляпе со страусовыми перьями?

— Такую трудно не заметить, — сказал я. В бархатном платье, столь же вычурном, как и шляпа, она выделялась в толпе как откормленная ворона. Даже издалека ее исполненное брезгливости лицо показалось мне знакомым.

— Это мать миссис Гренвиль, — сообщил Макнейр. — Гертруда, или как там ее…

Все сразу стало на свои места: темные локоны, округлые щеки. Она выглядела более крупной, более злобной и постаревшей версией своей ныне покойной дочери, которую я осматривал в морге.

— Что она тут делает? — спросил Макгрей. Было похоже, что женщина действительно чувствовала себя неуютно, уверенная, что ей тут не место. Несмотря на то что многие благородные леди завели привычку посещать судебные заседания, дабы забавлять себя несчастьями посторонних, мало кто из них появлялся на слушаниях дел, которые касались их семей. В таких случаях подобало оставаться дома с нюхательными солями под рукой.

Она что-то шептала на ухо сидевшему рядом с ней мужчине. Этому типу, весьма худощавому, с кожей немилосердно бронзового оттенка и чрезвычайно хмурым лицом, на вид было около сорока лет. На все и на всех он взирал с воинственным видом, беспокойно теребя свой черный цилиндр. Одет он тоже был в траур.

— Парня, с которым она разговаривает, зовут Уолтер Фокс, — сказал Макнейр. — Он старший из выживших внуков.

— Потомок от первого брака бабушки Элис, — вспомнил я, и в этот момент Уолтер Фокс выразительно помахал кому-то в первых рядах.

— Кому это он там подмигивает? — спросил Макгрей.

— А, как раз так и я узнал, кто они, — сказал Макнейр. — Они искали назначенного на дело прокурора.

— Прокурора? — повторил я. — Так ведь дело еще не…

— Он уже здесь, — перебил Макнейр, указывая на крепкого мужчину, на вид лет сорока пяти, но уже совершенно лысого, чей череп сиял, как добросовестно начищенный ботинок. Он помахал в ответ — слишком драматично развел руками, едва не рассыпав охапки бумаг, которыми они были заняты.

Увидев его, Девятипалый побагровел и ощерился с такой яростью, что мастиф Маккензи в сравнении с ним показался бы нежным щеночком.

— Ты его знаешь? — спросил я.

Кулаки Макгрея сжимались и разжимались, словно он был готов придушить того прямо сейчас. Он даже не услышал мой вопрос.

— Это Джордж Пратт, сэр, — поведал мне Макнейр. — Он…

— Угу, знаю я его. Этот Джордж гад добивался, чтобы мою сестренку судили за убийство, — наконец исторг из себя Макгрей. — Этот ублюдок хотел притащить ее в суд и выставить всем на потеху, чтобы продемонстрировать, что она не потеряла ра… — Макгрей зарычал, лицо его горело огнем. — Доктору Клоустону даже пришлось дать показания. Пратт вился вокруг него, как чертов стервятник, пытаясь сломать старика. Хотел, чтобы тот признал, что Фиалка не сумасшедшая. Что она убила… — Он не смог закончить предложение, в глазах у него пылал такой гнев, что он едва сдерживался. — Бедный старик Клоустон едва не рыдал.

— Клоустон? — эхом откликнулся я. Представить, что кто-то сумел так обидеть главу Эдинбургской лечебницы для душевнобольных было решительно невозможно.

— Я слышал, как он говорил мистеру Фоксу и этой самой Гертруде, что цыганку, верное дело, повесят, — сказал Макнейр, кивнув в сторону галерки. — Он уже прознал, что расследование отдадут ему, если шериф направит дело в суд.

— Твою же мать, — выругался Макгрей настолько громко, что почти все вокруг его услышали.

Пратт заметил, что мы уставились на него через весь зал, и отвесил нам дерзкий кивок.

Похоже, он собирался к нам подойти, и я уже приготовился к кровавому побоищу. К счастью, в этот момент появились присяжные и шериф, и приставы потребовали тишины в зале суда. Когда люди начали подниматься, в зале снова поднялся шум, но он быстро утих.

Шериф был коренастым мужчиной, низкорослым и плечистым, и передвигался тяжело, словно тело его отлили из свинца. Лицо у него было очень бледным, но скулы и кончик носа рдели румянцем, который прямо-таки пылал на фоне густой белоснежной бороды и таких же бакенбардов. Когда все сели, он обвел зал скучающим взглядом. В глазах его безошибочно определялась усталость человека, который знает, что повышение ему уже не светит и ждать остается лишь выхода в отставку и скудной пенсии.

Он представился как главный шериф Блайт (глубоким хрипловатым голосом, в котором прозвучало куда больше силы, чем угадывалось в его внешнем виде) и приступил к слушаниям.

К разочарованию тех, кто жаждал услышать пикантные подробности убийств в Морнингсайде, перед делом Катерины заслушали еще три дела. Публике пришлось высидеть их в торжественной тишине, но, когда шериф Блайт вызвал «обвиняемую цыганку» (вероятно, не сумев выговорить ее имя), люди пришли в неистовство.

Мадам Катерина вышла из комнаты ожидания в сопровождении двоих приставов. Рядом с ними она казалась крошечной и, хоть и шла с гордо поднятой головой, все же вздрагивала при звуках оскорблений, которыми ее осыпали зрители.

Заглушив гомон толпы, шериф Блайт призвал всех к порядку.

— Напоминаю всем присутствующим, — прогремел он, указывая на ряды, — что вы находитесь в судебном учреждении. Я не потерплю пустословия, непристойных выражений и непотребного поведения в любом виде. — После этих слов он понизил голос до разумной громкости: — Приведите леди к присяге.