— …Слава, одной моей десантно-штурмовой бригады хватит, чтобы за один час — слышишь ты, за один час! — раскатать этот проклятый Центр до состояния ровного блина со сквозными отверстиями. Когда они начнут усиливаться, все станет намного сложнее.

— Час, говоришь ты?

— Это максимум. Вероятнее всего, достаточно сорока пяти минут.

— Вот пройдет этот час, Глеб, мы порадуемся вволю, а потом нас атакует весь флот Аравийской лиги. Что мы против них? Я понимаю, у тебя отчаянные ребята, и мы продержимся несколько недель… или даже месяцев. А потом? Глеб, ты же знаешь, у нас Рея и Европа, семьдесят четыре миллиона жителей на обоих планетоидах. Смех один. А у них — миллиард с копейками. Нас раздавят, Глеб.

— Патрон заступится.

— Допустим, Российская империя решится защищать нас всерьез. Только допустим, Глеб. Чисто теоретически. Потому что там могут решить, как им заблагорассудится. Конечно, Русская консульская республика — их детище. Но и марионетка.

— Ну-ну.

— Да, Глеб, как бы там ни было, а сейчас мы во всем зависим от патрона. Такой марионеткой, здраво рассуждая, в крайнем случае, можно и пожертвовать.

— Теоретик ты превосходный, Слава. Но я тебе как военный человек скажу, безо всяких тонкостей твоей этой космополитики: Россия — слишком сильный зверь, чтобы запросто отказаться от большого куска мяса вроде нас. Да и не бросят нас. Против всех правил не бросят. Они же наши…

— Не перебивай ты меня. Я что сказал? Допустим, не бросят… Лига, конечно, подожмет хвост и попросит помощи у своего патрона — Женевской федерации. А это уже не зверь. Это чудовище. Истинный Левиафан.

— За нас встанут Латинский союз и Поднебесная… А китайцы женевцам парку-то уже поддавали… Вчетвером сдюжим, Слава. Должны сдюжить.

Второй консул только руками развел. Никто не хочет воевать, но все к этому готовы. Полшага до бойни в масштабах всего Внеземелья, и жить хочется, как никогда. А тут третьестепенный для уровня Солнечной системы политик с восторгом излагает другому третьестепенному политику лучший способ, как запалить фитиль. Господи, до чего ж хорошо, что в Русской консульской республике военная и гражданская власти равны. Радикальные парни когда-то добивались другого. Мол, мы — горячая точка по определению…

— Глеб, ты точно хочешь положить столько народа?

— До этого дело не дойдет. Вот попугать кое-кого стоит. Есть у нас достоинство или мы шавки с поджатыми хвостами?

— Дойдет — не дойдет… Ромашку, что ли, пытаешь? Если дойдет, тут через год будет ТНЖ в лучшем виде.

— Чего? Объясни толком.

— ТНЖ. Территория, непригодная для жизни. Уже бывало такое. У китайцев на Титане. И у женевцев на Палладе. Вспоминаешь? А повторить — хочется?

— Ты не на предвыборном оральнике. Уймись. Что ты сам-то можешь предложить со своей космополитикой?

А предложить Мартыгин ничего не мог. Женевцы честь по чести провели в Международной организации фундаментальных исследований решение строить на Европе Центр юпитерологии. Разумеется, международный. Как удачно! Его как раз можно поставить на территории нейтрального государства… Во всяком случае, формально нейтрального. Ведь Русская консульская республика не принадлежит к числу великих держав. А куратором Центра почему бы не назначить другое нейтральное государство? Во всяком случае, формально нейтральное. Ведь Аравийская лига тоже не тянет на великую державу, прошли, как говорится, те времена… Патрон, конечно, сопротивлялся как мог. Но в МОФИ у женевцев большинство. Тут ничего не поделаешь.

Первый закон космополитики… нет, пожалуй, не первый, а нулевой, главнейший, прежде всех прочих: главная ценность во Вселенной — ТПЖ, территория, пригодная для жизни. Потому что демография вот уже целое столетие играет роль царицы наук, а космополитика при ней в роли доверенной служанки. И ослушаться обеих нельзя, дороже встанет… У ТПЖ масса градаций. Тут освоение требует одних затрат, там — других, а во-он там никакие затраты не помогут, и территорию можно освоить лишь чисто теоретически. Такое тоже бывает. Есть разнообразные нюансы. Как выяснилось, «подогреть» планетоид гораздо дешевле, чем «охладить». С силой тяжести, превышающей земную, способны бороться лишь очень богатые инвесторы, зато со слабой гравитацией не справится только нищий. Осваивать очень маленькое небесное тело — бросать деньги на ветер. Та же Леда или голые камушки Пояса Астероидов не нужны никому… Урезать собственное население с помощью небольшой войны, встанет, конечно, в копеечку, но не дороже получится, нет, не дороже. Рейс к Урану или к какому-нибудь, прости господи, Плутону и обратно существует как реальность только для тех, кто готов сорить средствами направо и налево. Разумные люди ограничивают свою активность максимум орбитой Сатурна…

Так вот, по всем космополитическим прикидкам, лучшей, «удобной» землицы во всей Солнечной системе, если не считать родную планету человечества, совсем немного. Луна. Марс. Спутники Юпитера. Все занято! И на эту райскую территорию с вожделением поглядывают многие. Женевцы могут себе позволить некоторую неспешность. У них демографические законы людоедские: весь сверхлицензионный приплод с рождения лишается надежды на гражданство. В государственной системе его нельзя ни лечить, ни учить, ни страховать, ни давать ему работу. Идентификационную карточку — и ту запрещено оформлять. А в частном секторе таких не обманывает только ленивый, потому что договор со «сверхприплодником» не признает действительным ни один суд… У Аравийской лиги положение хуже, гораздо хуже. Ребята смеют жить, как в XX веке, и скоро будут ходить по головам друг друга. Вот и суетятся.

— Глеб, а что у них там… на территории Центра… из военной амуниции?

— Пока — мелочь. Сто сорок единиц земной бронетехники. Слабо приспособленной, так сказать. Ракеты класса «поверхность — поверхность». Старье. Десяток шпионских спутников. И «экспериментальный полигон». Мои докладывают: полигон этот похож на взлетно-посадочный терминал для больших десантных платформ как, например, ты на свою голограмму.

— Чьи права-то мы не соблюдем?

— Не так грубо, Слава. Из российского Генштаба сообщают следующее. По данным разведки, будет теракт. Если одного теракта не хватит, то их организуют пять, двадцать пять, сто, сколько понадобится. Статья «недружественное отношение местного населения к международному проекту»… В результате — зона отторжения радиусом триста пятьдесят километров.

— Ско-олько?

— Триста пятьдесят, Слава. Стандарт. Уже отрабатывалось.

— И там, конечно, в один день возникнут поселения рабочих, строителей разнообразных…

— Правильно понимаешь. А к рабочим приедут жены, семьи. Почему жить рабочим без семей? Проект-то ведь долгоиграющий. Аж на девяносто девять лет. За такой срок и с таким плацдармом грех не прибрать к рукам весь планетоид. Думай, Слава. Неделя смертельного риска или век позора и самоограбления.

— Ты не на предвыборном оральнике.

— В общем, думай. Войска в полной боевой готовности. Они там, на Земле, узнают о нашей работе, когда все уже будет кончено.

— То есть?

— То и есть, Слава. Сигнал от нас до Земли в ближайшие дни идет около двух часов. Расстояние между планетоидами увеличивается. Сам же знаешь. Так что мои ребята даже подмести за собой успеют. Жаль, что мы с тобой никак не сговоримся. У Лиги перед многими должки имеются. Ударит кто-нибудь другой и оставит моих парней, можно сказать, без работы…

— Другой, говоришь? Другой… Было бы в самый раз. Только вот никто… эхм. Глеб… а может, другой и отыщется.

— Ты про что?

— Сейчас объясню. А пока ответь мне: есть у тебя боевой офицер, чтоб проверен был в семи огнях и семи водах?

— Комбриг Шматов. Комдив Птахин. Комдив Терещенко.

— Шматов ведь кажется… из штурмовиков?

— Верно.

— Срочно вытаскивай его сюда. А парням своим дай приказ, пускай до времени рассупонятся. Объявляем перерыв.

— Перерыв или отбой, Слава?

— Перерыв. Это я тебе обещаю.



…У полковника Шматова попервости очи собрались в кучку.

— Это что же, Глеб Германович, к предательству подговариваете? И вы туда же, Владислав Александрович?

Однако через полчаса комбриг уже со вкусом обсуждал детали предстоящей операции.

— Как назовем мероприятие, господа консулы?

Премьер задумался.

— Знаете, полковник, есть один старинный полонез, навеянный щемящей тоской от прощания с родиной… Так, может быть, назовем все это «Полонезом»?

— Иезуит ты, Слава. Нам требуется нечто простое, тихое и умиротворяющее. Пусть будет «Блюз», полковник.

Трое мужчин сдержанно заулыбались.

Шматов вернулся в бригаду. Ему предстояло крепко побеседовать с офицерами. Адмирал сообщил в Центр о плановых учениях в двух шагах от разделительной полосы. А премьер запросил «добро» у Москвы.



Десантно-штурмовая бригада заняла позиции в непосредственной близости от Центра. Шматов обратился к начальнику штаба:

— Господин майор, установите-ка мне связь со всем личным составом. Хочу сделать обращение.

— Мы готовы, господин полковник. Личный состав ждет.

Пребывание танка или уж тем более пехотинца в открытом поле ограничено крайне непродолжительным периодом времени. При минус 108 градусах (а именно столько и было снаружи) очень трудно обогревать машины и людей хотя бы сутки подряд. Да и металл начинает капризничать… Поэтому на Европе в военных людях ценили предельный лаконизм. Шматов не нарушил традиции.

Две с лишним тысячи штурмовиков, укрытых бортовой броней от вечерней прохлады по-европейски, услышали его голос:

— Боевые мои товарищи! Политика вседозволенности, проводимая нашим правительством, завела государство в… это самое. Назовем его словом «тупик». Нам нужно решительное и прямое действие. Объявляю землей свободы территорию на пятьдесят километров от моего танка во все стороны. Здесь я намерен основать суверенную Военно-Демократическую республику Новая Европа. С пожизненным, значит, монархом во главе. Каждому из вас, если он полный осел и не согласен стать свободным человеком, я разрешаю отвалить в течение пяти минут. Позже его пристрелят. Есть желающие?

Шматов честно выждал обещанные пять минут. Желающих не нашлось.

— Теперь мы проведем выборы пожизненного монарха. В ваши бортовые компьютеры введены, значит, бланки избирательных бюллетеней по числу членов экипажа каждой машины. В каждом бюллетене три графы. Это, если вам не ясно, столько у вас кандидатов. В первой графе я, полковник Шматов. Во второй мой начштаба, майор Михайлович. Третья пустая, это будет независимый кандидат. Вставьте туда, если кому неймется, кого хотите. Предвыборная агитация будет такая: голосуйте за меня. А сейчас майор Михайлович поагитирует.

Голос начштаба:

— Голосуйте за меня!

— Все. Теперь, значит, давайте, голосуйте. На размышления даю пять минут. Если кто не понял, голосование тайное, под трибунал, в случае чего, никто не пойдет. Так. Слушай мою команду: время пошло!

Через полчаса в наушниках опять зазвучал поставленный командирский бас комбрига:

— Свободные люди! Значит, счетная комиссия в составе моего штаба всю работу уже проделала. Могу вас поздравить. Явка на выборы — стопроцентная. Победил я. За меня проголосовало 2284 человека. Один человек проголосовал за майора Михайловича. Один предложил в монархи свою маму. Так. Сержант Лядов, хоть голосование и тайное, а после всего покажетесь дивизионному психоаналитику. Доложите ему о своем поведении. А ваш прямой начальник проверит. Один человек вставил в пустую графу словосочетание «Пошел ты!». И третьей ротой он больше командовать не будет. Вместо него комроты временно назначается лейтенант Малышко. Один человек успел за пять минут выйти во всеобщую информационную сеть, вырезать обнаженную женщину из порнографического журнала и вставить в бюллетень. Поздравляю вас, господин сержант Сам-Знаешь-Кто. Обеспечим отправку в офицерское училище. Экзамены сдавать не придется. Такие таланты не должны сохнуть без полива.

Полковник сделал паузу, откашлялся и продолжил.

— Свободные люди! Значит, теперь вот что. Я обещаю в течение 48 часов дать вам новую конституцию. А пока взамен конституции будет действовать полевой устав бронетанковых и десантно-штурмовых войск. Второе: это я оповещу все цивилизованное человечество об акте нашей независимости. Понятно, короче. Третье. Все граждане моей республики сейчас, значит, сидят в машинах своих, и если хоть один баран будет небоеготов… то вы меня знаете.

Комбриг велел начштаба составить Декларацию независимости строк на пятнадцать, чтоб посолиднее, и отправить ее правительству Русской Европы. А потом — всем правительствам великих держав. Благо, для мощной армейской станции связи это была вполне решаемая задача.

Ответ пришел до странности быстро. Гражданский и военный консулы Русской Европы с негодованием осудили разнузданный космический сепаратизм. Имущество всех «сепаратистов» конфисковано правительством, банковские счета заблокированы. Бригада снята с денежного, вещевого и продуктового довольствия. Членам семей позволено выехать к мятежным родственникам на полное их обеспечение. Конечно, никто не собирается раздувать пламя войны. Ради сохранения мира на планетоиде Русская Европа официально признает Военно-демократическую Республику в заявленных ее монархом границах. Решать такие проблемы можно только путем переговоров… Россия и Поднебесная также признали ВДР. И тоже рекомендовали… «путем переговоров».

По международному праву согласие трех любых стран признать действительно существующей четвертую, автоматически придавало ей статус государства-как-все…

— Отлично. Теперь, господин майор, выдвигайте танк… э-э-э… сержанта Лядова к самой разделительной полосе. Пускай он ездит туда-сюда в метре-двух от территории Центра. И приготовьте оператора! Чтоб снимал все.

— Готов, господин полковник.

— Приступайте.

Это было тонкое место. Где тонко, там, глядишь, и порвется. Но комбриг хорошо изучил психологию условного противника. Горячие боевики Аравийской лиги, разумеется, не утерпели. Пули и снаряды малого калибра чуть ли не в первую же минуту обрушились на броню танка, беззвучно высекая снопы искр… Полетела во все стороны ледяная крошка.

— Снимаете?

— Сняли, господин полковник.

— Отлично! Связь с личным соста… с гражданами моей республики, немедленно! Есть? Включаем.

Теперь в голосе комбрига слышался справедливый гнев:

— Свободные люди! Против нас совершен беспрецедентный акт агрессии. Захватчик применил оружие по вашим боевым товарищам. Так ответим ударом на удар! Объявляю боевую тревогу во всем государстве. Готовность ноль!

Республике понадобилось не более четверти часа, чтобы изготовиться к тактической операции…

— Поднимите мне знамя!

— Так точно.

На мониторах во всех боевых машинах появился рисунок, двадцать минут назад созданный бригадным живописцем Владимиром Станкунасом: двуглавый коронованный медведь с серпом и молотом в лапах. Ниже Станкунас расположил надпись: «Vivat Novaya Evropa».

— Так. Ну, поехали!

Взлетели бронеамфибии.

Вслед за ними, обгоняя транспортеры, пошли в атаку штурмовые танки. Танки русско-европейского производства…

За тяжелый танк типа «Водомерка» военный конструктор Константин Залесский получил государственную премию. Сразу после ходовых испытаний. В профиль «Водомерка» напоминает колоссальный чемодан на восьми длинных тонких лапках. Каждая такая «лапка» выбрасывает бур и закрепляется на льду наподобие штопора, который можно вытащить из бутылки только вместе с пробкой. Анфас танк фамильно похож на разъяренного богомола… только размером с дом. И он никогда не страдал от какого-либо типа отдачи. Потому что в момент открытия огня пневматика «Водомерки» выбрасывает строго вверх артиллерийский комплекс, состоящий одновременно из пускового механизма, электронного «наводчика» и зарядов. В условиях мизерной силы тяжести арткомплекс медленно-медленно добирается до верхней точки траектории полета, а потом ничуть не быстрее падает на поверхность. И все это время арткомплекс может, не переставая, гвоздить по цели, время от времени корректируя наводку… Когда у Залесского спросили: «А как же борьба за живучесть? Ведь это чудовищно большая цель!» — он ответил, ничуть не смутившись: «Для высокоточного оружия все равно, что требуется поразить — письменный стол или проспект. Моя „Водомерка“ борется за живучесть, уничтожая всех, кто может ей угрожать».

Действительно, танк несет около четырехсот арткомплексов.

…И сейчас по Международному центру юпитерологии проходил один вал огня за другим. Боевики вяло отстреливались, но куда большую надежду возлагали на убежища. Контракт — хорошо, а жизнь лучше.

«Вот это и называется порядочная огневая поддержка, — заметил про себя Шматов, — в конце концов, что это за война такая, когда убивают твоих солдат!»

Комбриг велел прекратить бомбардировку Центра. Десант вышел из транспортеров, демонстрируя готовность к атаке. Центр нагло огрызнулся несколькими вспышками.

«Мало им».

Полковник велел повторить огневой удар.

И еще раз.

И еще.

И еще.

Больше, кажется, никто не шевелится?

Только после этого он приказал пехоте занять развалины Центра и подготовить их к уничтожению.

Пламя взрыва расцветило лед всеми цветами радуги. Необыкновенно красивое зрелище!

…Когда полковнику доложили о потерях в живой силе и технике, о пленных и трофеях, он удовлетворенно покачал головой.

— Ведь можем, когда припрет! 43 минуты на все, и ни одного убитого. Глядишь, в учебники войдем… Господин майор, готовьте «отходной» текст, утвердите у меня и разошлите по тем же адресатам. Республика сворачивается.

Михайлович удовлетворенно заулыбался…

В последнем публичном выступлении перед согражданами пожизненный монарх заявил:

— Свободные люди! Наше отделение от Русской Европы оказалось исторической ошибкой. Теперь мы стремимся к мирному воссоединению. Конфронтация прошлого, значит, забыта. Если никто не против, я объявляю республику закрытой. Протесты принимаются в течение пяти минут. Время пошло.

Протестов не поступило.

— Благодарю всех за проявленную отвагу, сознательность и слаженность действий. Отменяю все, кроме полевого устава. Правительство Русской Европы только что сообщило: сепаратизм нам прощается. Ради, значит, мира на планетоиде нам даже вернули гражданство, а также старые звания и должности. Бригада поставлена на довольствие. Если кто не понял, я разъясню: не-граждане государства не отвечают за деяния, совершенные ими, пока они были гражданами. Можете спать спокойно. Все, кроме сержанта Лядова…

Вручая полковнику Шматову Суворовский крест в неофициальной обстановке, премьер с некоторой иронией поинтересовался:

— Говорят, вы, комбриг, обещали выдать новую конституцию за 48 часов… А если бы это действительно потребовалось?

— Не сомневайтесь, господин гражданский консул, не подвел бы.

— А… скажем, за 24 часа?

— Твердо обещать не могу. Вот если бы вы спросили меня об этом, когда я ходил еще в лейтенантах…

Василий Орехов

СТАЛЬНЫЕ ТВАРИ

Это все Тони Имхо. Это он во всем виноват, зараза. Если бы этот балбес не примчался на неделю раньше положенного, как наскипидаренный, и не переполошил доктора Ланцугву, то все прошло бы быстро и гладко, как оно обычно и бывает в Галактике: нас мигом раскатали бы в тонкий блин для буррито, завернули в него наши мелко порубленные внутренности, и сейчас мы бы уже чинно пили кофе на небесах, в чертогах Великого Архитектора Вселенной. Но Тони, зараза, примчался на неделю раньше положенного, и хуже того — он переполошил доктора Ланцугву, поэтому мы сдуру вляпались в эту грандиозную историю со всего размаху, как черномухи в жучиный мед, только мелкие брызги полетели.

В тот вечер мы с Иезекией Хастлером, Игнатом Воротилой и Родриго Тапиокой сидели на завалинке мэрской гасиенды, покуривали короткие трубки и пялились в быстро темнеющее небо, лениво наблюдая, как белый карлик Фикс пытается догнать уже почти скрывшийся за горизонтом голубой гигант Фогг. Заканчивался еще один чудесный рабочий день в поселке Единственный, вольная планета Курская Дуга. Эта небесная астрономия лучше всяких часов: когда пройдоха Фикс тоже коснется горизонта и начнет угасать — тут, стало быть, самое время как следует выбить трубку о колено, глубокомысленно высморкаться в два пальца и побрести в бар к старику Хаджикоюмджиеву, потому что до этого часа делать там абсолютно нечего, а вот после захода карлика фермеры с отдаленных участков постепенно начинают подтягиваться в поселок, чтобы отдышаться после напряженного трудового дня, и где-то через час после наступления темноты в заветном баре уже яблоку упасть негде.

В общем-то, сегодня мы ждали даже не столько захода Фикса, сколько появления нашего славного мэра Петера Ганшпуга, который попросил нас не уходить без него — не успел вовремя закончить вечернюю дойку. Козырной мужик у нас мэр, отчего бы и не подождать, собственно. Скотины у него много, и с дойкой ему приходится возиться дольше, чем нам. И не то чтобы у него так много скотины потому, что он мэр, а совсем даже наоборот — он и глава колонии, и типа крупный латифундист потому, что человек ответственный и не боится взваливать на себя лишнюю работу. Бездельник Тапиока вон тоже мог бы завести еще пару некоров, но это же работать придется, вставать раньше, ложиться позже. Зачем ему? Он холостяк, ему всего хватает. Чем возиться со скотом, куда интереснее курить по вечерам трубку на мэрской завалинке, сидеть в баре у старика Хаджикоюмджиева да украдкой зажиматься по углам с близняшками Летерье, расцветающими с каждым днем. Он и в помощники шерифа пошел только потому, что там делать ничего не надо. Это у мэра семеро по лавкам, и глупостями ему заниматься некогда.

Короче, мы сидели себе и мирно любовались карликом Фиксом, когда следом за ним вдруг увязалась еще одна светящаяся точка сопоставимых размеров. Некоторое время они двигались параллельными курсами, а потом пришелец начал уклоняться в нашу сторону, понемногу увеличиваясь в размерах. Заходил на посадку, стало быть, в отличие от Фикса, который уже почти коснулся горизонта, продолжая танцевать свой бесконечный астрономический танец с Фоггом и Курской Дугой.

— Имхо летит, — авторитетно заявил Воротило, хотя это мы уже поняли и без него. Характерный хвост, болтающийся за кораблем гостя, на таком расстоянии не разглядел бы разве что подслеповатый старик Хаджикоюмджиев.

— А я-то уже мечтал промочить горло после трудового дня… — Тапиока поморщился. — Чего это он прискакал как на пожар, а? Месяца ведь не прошло еще с прошлого раза.

— Быстрее разгрузим — быстрее освободимся, — седой мэр Ганшпуг, мировой мужик, возник на пороге своей гасиенды, вытирая руки тряпкой. — Айда, парни!

Мы неторопливо, обстоятельно выбили свои трубки, — Родриго еще ритуально побурчал, что он не ездовой гиперишак, чтобы заниматься разгрузочными работами после захода Фикса, когда все нормальные джентльмены и леди мирно выпивают и закусывают, — и двинулись к посадочному полю. Мэр на ходу пощекотал двумя пальцами брюшко Сонного Хачи, который обвивал его левое предплечье, и, когда биоморф очнулся от своего коматозного сна, связался по нему с космодиспетчером Диаманди, чтобы тот срочно подготовил площадку для неожиданного гостя.

Посадочное поле у нас… гм… ну, не сказать чтобы в идеальном состоянии. Честно говоря, это просто утоптанная слонопотамами лужайка на краю поселка. Диаманди пасет тут своих псевдокоз, команда лесорубов дяди Иржи Стракаша складирует древесину, когда нужно построить какое-нибудь новое помещение, пацаны играют в увебол и бейсбокс, молодежь пляшет во время народных гуляний. Оно, в общем, и понятно — зачем нам шикарный многоуровневый космопорт с несколькими терминалами, как на Вервеге, если всех гостей у нас — Тони Имхо раз в месяц, а когда его нет, зачем пропадать чудесной ровной площадке, утоптанной слонопотамами? Так что никогда не помешает быстренько проверить, что у нас там беспорядочно валяется на посадочном поле, за полчаса до приземления Тони, дабы не вышло ненужного конфуза.

Выяснилось, что не валяется ничего особенного. Ну, складированы на краю поля какие-то стройматериалы, контейнеры с семенами, три ящика протеинового концентрата для биоморфов и какой-то бытовой мусор старика Хаджикоюмджиева, который бармен выгреб из подвалов своего заведения во время ремонта, но выкинуть пожалел и теперь робко надеялся, что Имхо согласится купить его за какие-нибудь копейки для перепродажи на Вервеге. В общем, посадочная обстановка для опытного торговца Тони была вполне привычная, так что мы даже не стали ничего передвигать. Уж как-нибудь сядет, а совершать лишние телодвижения без особой необходимости обитателям Курской Дуги абсолютно не свойственно.

Стоя на краю поля, мы снова набили трубки и умиротворенно наблюдали, как хвостатый Юркий Головастик под командованием Имхо совершает сложные посадочные маневры, выискивая на площадке местечко почище. Доктор Ланцугва говорит, что с виду корабль Тони — вылитый человеческий сперматозоид. Мы тех сперматозоидов никогда в глаза не видели, конечно, мелкие очень, но доктору в этом вопросе доверяем: он у нас умный, зараза, и много чего повидал.

Еще Ланцугва говорит, что Юркий Головастик — в общем-то, не настоящий космократор, а то, что от него осталось: пилотская кабина с куском выдранного спинного нерва и частью сохранившихся помещений возле брюшного плавника. Когда-то этот калека явно был боевым кораблем и, судя по размерам оставшегося обрубка, кораблем величественным и грозным. Так часто бывает в Обитаемых Секторах: вольная община, отказывая себе во всем необходимом, годами собирает деньги на хороший боевой космократор и отправляет одного из своих членов на Звездную Охоту. Нет, это не то, о чем вы сразу подумали — давно прошли те лихие времена, когда охотники занимались банальным разбоем. Теперь они нанимаются в вольные колонии для защиты от пиратов, а порой даже выполняют за хорошие деньги поручения мелких имперских губернаторов, когда тем недосуг самим разбираться с разбойничьими гнездами на границах Внешнего Круга. На таких заказах за несколько лет можно отбить стоимость космократора и еще заработать немного сверх того. Но главная цель Звездной Охоты — это, конечно, открытие новых, еще не внесенных в галактические реестры удобных для жизни планет, куда можно дружно переселиться всей колонией с опостылевшего куска камня, на котором ничего не растет, а инфракуры от тоски перестают нести недояйца. Подальше, так сказать, от хищной Империи, которая неудержимо расползается во все стороны со скоростью пары звездных систем в год. Всем известны вольные колонии в нашем секторе, которые звездные охотники своей бурной деятельностью превратили в процветающие торговые миры и в которых уже и многоуровневый космопорт с несколькими терминалами построить не грех, как на Вервеге.

Вот только такое везение выпадает далеко не всем. Половина охотников гибнет или навсегда пропадает в космосе в первый же год после выхода на Охоту, а половина из оставшихся — во второй. Среди Охотничьего Братства священен третий тост — за семьдесят пять процентов, не чокаясь. Но и те, кто выживает, далеко не всегда становятся богачами и приносят удачу родной колонии. Тут шансов еще меньше, чем в рулетку выиграть.

По мнению доктора Ланцугвы, Юркий Головастик — это все, что осталось от некогда грозного корабля звездного охотника. Только в то время его звали как-нибудь вроде Джо Могучий Разрушитель, и был он раз в пять побольше. Не повезло его хозяину. Хотя это как сказать: если оставшаяся от космократора кабина сохранилась и до сих пор бегает скромным торговцем на Курскую Дугу, значит, хозяин все-таки сумел на ней удрать, после того как сам корабль уничтожили пираты. Едва ли это бывшая имперская техника, подбитая в сражении, потому что имперцы свои поврежденные корабли тщательно утилизируют, чтобы секретные биотехнологии не достались врагу. Космократоры — твари живучие, и отсоединенная кабина-череп с корабельным мозгом и системами жизнеобеспечения может летать еще пару десятков лет, постепенно угасая, если не особо ее гонять. Конечно, грузоподъемность уже совсем не та, об огневой мощи даже речи не идет, да и прыгать на несколько парсеков такой калека уже не способен, но раз в месяц сгонять с Вервеги на богом забытую Курскую Дугу, чтобы оптом скупить у местного населения целебный жучиный мед и ультраелочную пыльцу — самое то.

Не исключено, что Тони Имхо просто приобрел эту летающую кабину по дешевке у какого-нибудь разбившегося охотника, которому нужны были любые деньги, чтобы вернуть своей колонии хоть часть долга. Но доктор Ланцугва полагает, что Тони — как раз этот самый разбившийся охотник и есть. Имхо не может вернуться к своим без денег, такие прискорбные случаи нам тоже известны: когда колония собирала последние гроши да еще влезала в грандиозные долги, чтобы снарядить охотника, а тот терял корабль в первом же рейсе, и в результате его собратья дружно шли по миру или попадали в страшное долговое рабство к мощным колониальным союзам. Поэтому Тони теперь подрабатывает чем может, надеясь хоть когда-нибудь вернуть своим собратьям их кровные капиталовложения. Доказательств этому никаких нет, конечно — Имхо не очень-то любит распространяться о своем темном прошлом, — но Ланцугва уверен, что не ошибся, и относится к нашему торговцу с большим сочувствием, хотя тот иногда и ведет себя как последняя свинья.

Сам доктор Эмиль Ланцугва появился у нас шесть лет назад. Никто тогда не спросил его, откуда он прилетел и куда отправится дальше, когда ему тут поднадоест: у нас такое не принято, вольное поселение все-таки. Но доктор осел надолго, и хвала Архитектору, потому что с его появлением здоровье местного населения конкретно улучшилось — нам давно не хватало нормального костоправа, с тех пор, как фельдшера Друскене в лесу заломал метамедведь. По крайней мере, после того как Ланцугва приступил к работе, количество генетических поражений в колонии, неизбежное при таком количестве близкородственных браков в крошечном замкнутом обществе, резко пошло на убыль. Посторонних женихов-то в нашу скучную дыру калачом не заманишь, а уж невест тем более.

Умные люди сказывают, что доктор Ланцугва сбежал аж из самой Метрополии. То ли что-то не то отрезал жене какого-то высокопоставленного столичного военного, то ли наоборот, не раз и не два неосторожно вставил ей что-то лишнее… в общем, в итоге доктору пришлось оперативно собирать вещички и драпать в Вольные Миры, подальше от всевидящего ока имперского Сената и Храма Верховного Архитектора. Некоторые поговаривают, что Ланцугва просто не прошел очередную ежегодную аттестацию на благонадежность и предпочел бегство исправительному лагерю, а Тони Имхо по большому секрету вообще поведал нам, что доктор подозревается в подрывной деятельности против Империи. Впрочем, Тони всегда был треплом, каких мало.

Когда Головастик наконец опустился на посадочное поле, пропахал в грунте солидную борозду и замер, привычно завалившись на бок, мэр Ганшпуг сунул трубку в нагрудный карман и зашагал к карликовому космократору — встречать незваного гостя. Мы с ребятами остались на краю площадки — докуривать. В ближайшие четверть часа лишние рабочие руки там все равно без надобности, пока Юркий Головастик не остынет и Тони не сумеет заставить его распечатать трюм, да и Диаманди еще не подогнал к космократору своих разгрузочных мирмекоидов.

Однако Петер вернулся совсем скоро, мы еще трубки не успели выколотить. И что-то выглядел он странновато для всегда уверенного в себе мэра вольного поселка. Игнат Воротило еще пошутил: чего это ты, брат, дескать, лицо-то задом наперед надел? Но Ганшпуг не стал отбрехиваться, только сокрушенно покачал головой:

— Айда в бар, ребята.

— А что, разгрузки сегодня не будет? — оторопел Иезекия Хастлер.

— Сегодня не будет, — сказал мэр стеклянным голосом, словно галлюциногенную страхожабку проглотил. Нет, не поймите неправильно, наш Петер страхожабами никогда не баловался, но есть в поселке и такие любители. А тут было полное ощущение, что Тони возле Юркого Головастика угостил его чем-то, что категорически запрещено к приему в пределах Империи.

Ладно, в бар так в бар. Кто же откажется?

— А чего тогда Тони приперся? — поинтересовался Тапиока, когда мы уже шагали к старику Хаджикоюмджиеву. — По местному пиву соскучился? Мы еще и свой груз не успели для него подготовить толком.

— Не надо груз, — сказал мэр прежним страхожабьим голосом. — Сейчас он усыпит Головастика, придет в бар и сделает общее объявление.

Ну, не надо так не надо. Народ на Курской Дуге подобрался размеренный и нелюбопытный. Захочет Тони Имхо сделать общее объявление — сделает. Чего зря вперед ездового механоида забегать?

Когда мы явились в бар, народу там уже было полно, и между столиков, смешно высунув языки от старательности и раскачиваясь всем телом, уже вовсю шмыгали биоморфы-официанты. Народ у нас размеренный и нелюбопытный, конечно, но все равно всем было жуть как интересно: чего это вдруг Тони приперся и не разгружается? Посадку Головастика наверняка многие видели, поселок у нас маленький. Раз в месяц Имхо привозит нам цивильные товары из Внешнего Круга согласно предварительно сделанному списку заказов, а обратно забирает жучиный мед, ультраелочную пыльцу, некоровий сыр и прочие сельскохозяйственные радости, которых на Вервеге не водится. Там это все стоит, конечно, в три раза дороже, чем на Курской Дуге, но мы все понимаем: должны же и торговцы свой профит иметь, чтобы окупать длительные путешествия, тем более что и конкуренция между производителями велика. Наука экономика как она есть.

Мы с ребятами с трудом нашли свободный столик. Молодец старик Хаджикоюмджиев, всегда держит место для постоянных клиентов. Верил, что придем. И еще один пустой стул стоял у стойки: когда прилетал Тони, его место никто не занимал, потому что работа торговца не из легких и после сложного перелета ему непременно нужно в себя прийти. Это священно.

Не успели мы пригубить наркопива, как в заведение завалился Тони Имхо собственной персоной. В общем, так и не было никакой разгрузки, и погрузкой местной продукции он тоже не озаботился — как только усыпил космократор, так и явился. Тут же уселся на свой стул и жадно припал к кружке душистого, которая уже дожидалась его на стойке — за пять лет старик Хаджикоюмджиев изучил вкусы нашего торговца до последней запятой. Тони жадно лакал наркопиво, не переводя дыхания, а мы молча смотрели на него, терпеливо дожидаясь общего объявления. Не бывает такого, чтобы торговец прилетел ради собственного удовольствия, потусить с фермерами типа. Слишком хлопотно выходит лететь в такую даль без торговли.

Имхо единым духом опростал кружку, крякнул, поставил ее на столик. Развернулся и посмотрел на нас — как мы молчим и ждем, чего он скажет. А то, что ничего хорошего и приветливого Тони нам уже не скажет, к тому моменту ясно было даже старику Хаджикоюмджиеву. Так что сводки новостей мы ждали с нетерпением.

Имхо и редкие залетные торговцы у нас всегда были вместо новостной программы: межсистемная связь стоит баснословных денег, и никто у нас ею не пользуется, хотя мачта на всякий случай растет, конечно, еще со времен первопоселенцев. Так что узнать последние новости Галактики можно только от торговца. Да у нас они, в общем-то, особым спросом и не пользуются: живем на отшибе, вдалеке от звездных трасс, ничего вокруг не происходит, а что творится дальше Вервеги, нас абсолютно не касается. О том, что Империя вела грандиозную войну с колониальным союзом Хануд, мы узнали только через полгода после ее завершения. Не наши это войны и не наши новости. Нет спроса.

Но сегодняшняя весть, которую привез Тони, касалась нас непосредственно, никаких сомнений.

Утолив жажду, торговец вышел на середину зала, поклонился присутствующим, как это водится у приличных ораторов, и выдал нам цель своего визита.

Ну, если вкратце: сказывают будто бы добрые люди на Вервеге, что Гиго Долопихтис и Тим Горгонзола снова сильно нашумели в мятежных секторах, сопредельных с Внешним Кругом имперских поселений. Несмотря на нашу нелюбовь к новостям, этих легендарных сепаратистов на Курской Дуге все знали как облупленных, потому что 4D-фильмов про них уже снято видимо-невидимо. Очень сильно нашумели Долопихтис с Горгонзолой, имперцы понесли довольно ощутимые потери в живой силе. И теперь, стало быть, разъяренная Империя собирается обоих примерно наказать силами крупного армейского соединения. А по дороге зачистить до основания в нашем мятежном секторе все подвернувшиеся под ноги карликовые колонии вроде Курской Дуги — чтобы, значит, отнюдь не снабжали повстанцев продовольствием, как это у них принято, а еще чтобы наша ужасная судьба стала прекрасным уроком для остальных несознательных колеблющихся элементов в Вольных Мирах. Внушительную панораму наших растерзанных трупов потом весь год в назидательных целях станут крутить по всем 4D-сетям. Так уже бывало в других мятежных секторах, обычная имперская практика, ничего из ряда вон выходящего.

— В общем, так, ребята, — подвел итог Тони Имхо. — Корабль у меня маленький, но сорок два человека система жизнеобеспечения должна вытянуть, если особо не шиковать. Сами решайте, кто это будет. Если обернусь за неделю, прилечу еще раз за второй партией. Если нет — не взыщите, я и так сую голову в петлю, сотрудничая с врагами Империи. Не позже чем через десять дней здесь будет карательный зверобатальон. Сейчас я иду спать, потому что гнал сюда без остановок и в ближайшие восемь часов не вполне соображабелен, а стартуем завтра утром. Сорок два человека спасу, поняли? О плате договоримся, но шкуру сдирать не буду. Разве ж я без понимания?

Потом торговец попытался заплатить за пиво — бармен только махнул на него рукой, — и, пошатываясь от усталости, побрел в номера, которые старик Хаджикоюмджиев держал для редких гостей поселка на втором этаже своего заведения.

Некоторое время мы молча переваривали неожиданную новость. В нашей дикой местности каждый человек должен быть готов к тому, что в любую секунду может внезапно умереть — дешево терраморфированная планета, опасные хищники, мерзкие болезни. Да мы и были готовы, просто всегда тошно, когда о скорой неотвратимой гибели становится известно заранее. Человек не должен знать точной даты собственной смерти, неправильно это. И особенно мерзко, когда решение о том, жить тебе дальше или умереть жуткой смертью, принимают не кровожадные хищники или смертоносные вирусы, а такие же люди, как ты — обычные мужики и бабы в имперских погонах, которые так же, как и ты, небось, любят котят, хорошее пиво и собственные семьи. Но страсть как не любят вооруженного сепаратизма.

Один только старик Хаджикоюмджиев мрачно вопросил:

— А они никак не пролетят мимо? Мы уже полвека ни с кем почти не контактируем. Может быть, нас оставят наконец в покое? Может, нас вообще не отыщут?..

Никто ему даже отвечать не стал. Два года назад к нам прилетал эмиссар от Гиго Долопихтиса, раздавал пропагандистские файлы, звал молодежь в мятежные зверобатальоны. Никто, разумеется, с ним не полетел, но раз уж нас отыскали повстанцы, значит, для грандиозной военной машины Империи это вообще пара пустяков. И там уже никто не станет разбираться, что мы не поддержали мятежников волонтерами и вообще отнеслись к ним скептически. Тем более что продовольствия мы им на всякий случай все-таки щедро отгрузили, жалко нам, что ли…

— Ну что же, — сумрачно сказал мэр Ганшпуг после продолжительного молчания, — общее собрание нужно. Чрезвычайная ситуация номер один, смертельная опасность для всего поселка. Всех касается.

Общее собрание организовали через полтора часа в спортзале ратуши, потому что бар для такого столпотворения оказался маловат. Весь поселок собрался, а те охотники, что решили сегодня заночевать в лесу, присутствовали в режиме онлайн-трансляции. Старик Хаджикоюмджиев со своими обезьянками-официантами прикатил в зал три кега пива и наливал всем желающим, а когда его спрашивали, почем сегодня, только отмахивался:

— Нипочем. Все равно добру теперь зря пропадать.

— Стало быть, отправлять надо детей, — заявил мэр Ганшпуг, когда народ с бесплатным наркопивом расселся по гимнастическим снарядам, а сам Петер еще раз подробно изложил сообщение Имхо — для бестолковых. — По-моему, все очевидно.

— Сорок человек не наберем, — заметил охотник Ото Так, суровый мужик с обветренным лицом. — Это если не считать тех парней, что уже старше четырнадцати.

— Какие же это дети — старше четырнадцати, — рассудительно ответил мэр. — Здоровые мужики, на метамедведя уже ходят, девок тискают… — Обоим парням Ганшпугам было больше четырнадцати, так что Петер старательно демонстрировал, что не просто за своих хлопочет. — Стало быть, детей отправим сколько соберем, а на оставшиеся места — бабонек покрасивше…

— Чего это — бабонек?! — возмутилась вдова Фаленопсис, в сердцах грохнув бокалом о гимнастическое бревно. — Куда это ты нас отправляешь, а? Мужской шовинизм проявил, что ли, лесной псевдокозел? Иди-ка сюда, мэр, поборемся на руках! Я ведь тебя уложу в два счета, не успеешь даже «Был неправ» сказать!

— Уложишь, матушка, уложишь, — согласился Петер. — Но у нас ведь и понежнее тебя бабоньки есть, и помоложе. Зачем всем хорошим людям скопом гибнуть? Мы-то с тобой останемся, конечно, как настоящие мужики…

Народ заволновался, зашумел, началось бурное обсуждение — особенно вдова Фаленопсис старалась до морды мэра добраться. Уж больно животрепещущая тема вышла, важнее некуда.

— Жребием надо! — ревел Тапиока, размахивая своим шерифским зубометом. Несчастный зубомет разевал пасть и щурился, не совсем понимая, чего хозяин от него хочет. — Чтобы по справедливости! Сначала детей, сколько места хватит, а потом жребием!

— В дупу себе засунь свой жребий! — посоветовал мастер Элек Мек, потрясая огромным коричневым кулаком. — Ты не мужик, что ли? Не уступишь место красивой девчонке?!

— Надо, чтобы лучшие ехали! — гаркнул старик Хаджикоюмджиев. — Незаменимые люди, чтобы на новом месте сразу колонию обустроить!

— А выбирать-то кто будет?! — злорадно заорал Тапиока. — Кто будет человечью пользу считать? Ну, доктор Ланцугва, ну, мэр Ганшпуг… А еще кого отправлять?

— Я никуда не поеду! — замахал руками мэр.

— В лес уходить надо, — вздохнул дядя Стракаш. — Пересидим пару недель, глядишь, и пронесет…

— Не выживем мы в лесу пару недель, — возразил Таво Минта, наш доблестный шериф и весьма здравомыслящий в связи с этим человек. — Слишком агрессивная биосфера. Да и если выживем, думаешь, каратели в поселке ничего без нас не тронут? Вернемся на пепелище и тогда уже точно отдадим концы — без жилья, скота и биоморфов…

В общем, если по поводу детей разногласий не было, то по остальным вопросам у колонистов возникло серьезное взаимное недопонимание. И вот когда страсти накалились и в спортзале уже запахло грядущей рукопашной, в помещение заглянул на огонек доктор Эмиль Ланцугва.

Он малость припоздал — принимал роды у рябой некоровы Тики Зеренфара — и поначалу решил, что у нас тут внеплановые народные гуляния в связи с неплановым прибытием Тони Имхо. Но потом, постояв в дверях, быстро просек ситуацию. Дождавшись, когда прения достигнут пика, он молча вышел на середину зала и поднял руку.

Шум еще некоторое время блуждал по помещению — Эмиля не сразу заметили. Но через полминуты в зале воцарилась гробовая тишина. Крепко уважают у нас доктора, чего уж там, любую просьбу выполнят.

— Братья и сестры, вольные колонисты! — проговорил он, добившись общего внимания и поклонившись уважаемому собранию, как это водится у правильных ораторов. — Я вообще не понимаю, о чем вы спорите. Выход очевиден: надо предоставить право улететь всем, кто этого захочет.

Тапиока разочарованно присвистнул.

— Тогда желающих окажется слишком много, — терпеливо пояснил Иезекия Хастлер. — Кто же добровольно захочет подставлять шею под имперский топор?

— А это вовсе необязательно — подставлять шею, — заявил доктор.

— А как же?

— А можно оказать вооруженное сопротивление. А кто не захочет, пусть убирается на все четыре стороны. Таких, думаю, и сорока не наберется.

Тапиока снова присвистнул — протяжно и жалобно. Доктор Ланцугва у нас умный, зараза. Но иногда хочется дать ему по роже, чтобы не очень умничал.

— И как же мы окажем это самое вооруженное сопротивление? — ехидно нудил дотошный Хастлер. — Один только боевой имперский инсектоид вдвое выше меня. А в зверобатальоне таких не меньше пятнадцати штук. А у нас ни одного. Про артиллерию я уже просто не говорю…

— Пятнадцать инсектоидов, два десятка рептилоидов, воздушная поддержка, боевые сколопендры и арахноиды, взвод артиллерийских тетроидов, — безжалостно уточнил мэр Ганшпуг. — Предварительная плазменная орбитальная бомбардировка. А у нас только ручные зубометы, из которых имперской технике даже шкуру не поцарапаешь, и пара трофейных пиратских плазмометов, из которых, если повезет, шкуру имперской технике поцарапать можно. Если очень повезет, конечно.

— Короче, нас сомнут прежде, чем мы успеем развернуться в боевой порядок, — подытожил биомеханик Юхани Пимсонен. — Зальют по пояс органической кислотой, даже пикнуть не успеем…

— Орбитальной бомбардировки не будет. — Доктор снова поднял руку, убивая поднявшийся галдеж. — Иначе от поселка останется огромное и скучное выжженное пятно, мало пригодное для пропагандистских целей. Акции устрашения не для этого проводятся. Потребители пропаганды по обе стороны фронта должны видеть грозную карающую машину Империи в действии, должны трепетно созерцать красочное шоу — с треском, кровью и многочисленными смертями в прямом эфире. Иначе уничтожение Курской Дуги — скучный пункт в галактической статистике. Никто про нас не знает, а узнав о нашей трагической судьбе, не слишком-то обеспокоится. Вот смотрите, я вам говорю: на краю Галактики, мол, в результате орбитальной бомбардировки погибло четыреста человек. Страшно вам? Да нет, не очень, порой погибало разом и по сотне тысяч. Рабочий момент. А теперь представьте, что вы смотрите 4D-хронику, в которой свирепые рептилоиды разрывают на куски мечущихся между пылающих строений вольных колонистов, детишек и бабонек, которым некуда спрятаться. Даже если этих несчастных будет всего пара десятков, эффект выйдет куда как круче…

Доктор, конечно, не этого добивался, он просто хотел уверить нас, что орбитальная бомбардировка, от которой вовсе нет спасения, явно не предполагается. Но народ живо представил себе нарисованную картину и содрогнулся, быстро теряя остатки боевого духа.

— Стало быть, бомбардировка отменяется, — хладнокровно продолжал Ланцугва, чувствуя, что переборщил. — Далее: для имперского Звездного Легиона мы — легкая пожива. Детский сад. Они идут не воевать, а избивать младенцев. Стало быть, гвардейские и преторианские части задействованы не будут, они сейчас еле с Долопихтисом справляются. На Курскую Дугу пришлют новобранцев, необстрелянных новичков, тетроидной кислоты еще не нюхавших. Мало того: зверобатальону тут делать совсем нечего, зверобатальон против нас выпускать — это все равно что палить из плазменной артиллерии по черномухам. Экономически невыгодно. Империя сбросит сюда подразделение поменьше. Чувствуете, как потихоньку растут наши шансы?

— Чувствую, — обреченно сказал мэр Ганшпуг. — Пожалуй, ты прав, док: в связи с такими обстоятельствами у нас не один шанс из десяти миллионов, а, скажем, два-три. Пусть даже четыре. Но без тяжелой техники наши шансы все равно стремятся к минус бесконечности. Ты бы не кормил общество сказками, брат, а дал нам спокойно решить, кого мы отправим с Тони Имхо. Если повезет, он потом вернется, и мы эвакуируем еще сорок человек.

— У нас полно тяжелой техники, — веско уронил Ланцугва. — Пошли за мной.

Доктор Ланцугва — человек умный, поэтому мы покорно вытекли вслед за ним из спортзала, пересекли просторный вестибюль ратуши и столпились возле противоположных дверей, ожидая, чем он порадует нас еще. А он пинком распахнул двери и сделал широкий приглашающий жест:

— Заходите, не стесняйтесь.

Ну, музей папаши Кондратьева, с детства знакомый каждому обитателю Курской Дуги. И что? Мы потихоньку втянулись в огромный ангар, примыкающий к ратуше — наверное, самое большое помещение в поселке — и тупо уставились на длинные ряды самоходных железных коробок, недоумевая, где же обещанная Эмилем боевая техника. Доктор Ланцугва у нас умный, зараза, и иногда мы не сразу понимаем, что он хочет сказать.

Наша колония была основана сто пятьдесят лет назад мятежным миллиардером Павлом Кондратьевым. Еще в Империи он тайно финансировал сепаратистов и Черного Доктора, а когда это дело открылось, сбежал в Вольные Миры, бросив все свои активы, и поселился в этом глухом углу Галактики с парой сотен единомышленников из числа граждан, ограниченных в общественных правах. Единственное, что он сумел — или захотел — эвакуировать из Метрополии, была его уникальная коллекция древних танков, над которой он трясся, как инфракурица над недояйцом.

Папаша Кондратьев был фанатичным любителем военной старины. Где он брал образцы для своей танковой коллекции, никому не ведомо; ясно только, что если бы он продал хотя бы половину своих уникальных в Галактике экземпляров, то смог бы на вырученные деньги купить половину колониального союза Хануд. Но он за все время не обратил в деньги ни одного экземпляра, и по завещанию, передававшему планету в собственность общины колонистов, нам запретил. Да мы, в общем, особо и не рвались. Танковый музей Курской Дуги был частью нашей жизни, учитель Пойндекстер проводил здесь уроки истории, а к статуе папаши в центре ангара свадебные процессии всегда со всем уважением возлагали цветы ауики. Кондратьев даже назвал нашу свежеоткрытую планету по имени древнего городища, возле которого когда-то случилось самое большое в истории человечества танковое сражение.

Большинство этих неуклюжих железных ящиков носило звериные имена — Тигр, Пантера, Леопард, Черный Орел. У некоторых на бронированных боках были нарисованы кресты вроде того, на котором христиане распяли своего бога, так что мы сразу безошибочно определили технику, участвовавшую в знаменитых Крестовых походах. Как знать, может быть, сам легендарный маршал Ричард Львиное Сердце ехал на башне одного из этих неуклюжих механизмов, в одной руке сжимая штандарт со свастикой, а в другой — волшебный меч короля Артура.

Но чем нам может помочь эта груда мертвого археологического железа, мы по-прежнему не понимали. Разве что имеет смысл оповестить карателей, что тут хранится такая необыкновенная музейная драгоценность, чтобы они не очень зверствовали? Впрочем, в этом случае имперцы все равно вырежут население колонии и заберут танки с собой. В чем наш профит-то?

— Ну, и в чем наш профит-то? — озвучил общее недоумение мэр Ганшпуг. — Где твоя техника?

— А вот она, — повел рукой Ланцугва. — Они почти все на ходу.

— Ты вот на этих ползающих гробах собрался воевать против зверобатальона?! — обалдел Петер.

Доктор Ланцугва у нас умный, зараза, но иногда такое брякнет, что уши вянут. Если бы эти древние ползающие гробы могли противостоять современным зверокомбатантам, могущественная Империя воевала бы на них до сих пор. Но время танков безвозвратно ушло несколько сот лет назад — с тех пор, как генная инженерия двинулась вперед семимильными шагами и подарила человечеству новые страшные боевые единицы. Никакой танк не может теперь соперничать в скорости, маневренности, проходимости и разрушительной мощи с гигантами-инсектоидами, никакая металлическая броня не способна эффективно противостоять титановой твердости когтям и зубам чудовищных рептилоидов. В общем, если доктор решил неуклюже пошутить, чтобы немного снять общее напряжение, то у него, будем считать, получилось; а дальше-то что?

Но Ланцугва упорствовал:

— Не на ползающих гробах, а на тяжелой военной технике, которая многие века верой и правдой служила нашим мужественным предкам. Эффект неожиданности, братья и сестры вольные колонисты! У нас может получиться.

Кажется, шутка затянулась. Однако мэр, похоже, так не считал, потому что вместо того, чтобы молча вернуть народ в спортзал, решил разгромить идею доктора логически:

— Послушай-ка, чтобы эти штуки ползали, необходимо топливо. Специфическое топливо — бензин, кажется, это называлось? Подножной органикой, как биоморфы, они питаться не будут.

— Дизельное топливо, — уточнил Ланцугва. — Химическая формула на поселковом нейросервере есть. За неделю синтезируем в конвертере столько, что соседям продавать сможем. Вот только никто не купит, потому что кому оно теперь нужно, это дизельное топливо, в век космократоров и механоидов? Но для наших нужд хватит.

— И нужен этот… как его… порох? Чтобы они плевались железяками, стало быть?

— Бризантное взрывчатое вещество? Та же история. Придется, конечно, поднапрячься, но сделаем достаточно. В лесу и на болотах все ингредиенты имеются, переработаем до вменяемого состояния за пару дней. Головастые химики у нас есть. А пустых болванок для снарядов в музее достаточно складировано.

— Ну не воюют же сейчас на танках! — взвыл мэр Ганшпуг. — Неэффективно же!

— Знаешь, — задумчиво сказал доктор, — в истории вооружений порой случаются довольно странные казусы. Вот, скажем, в древности имела большое распространение винтовка Мосина и ее аналоги — ну, такой небольшой зубомет, метавший пули, маленькие железные зубы. Винтовка эта стреляла одиночными патронами, требовала времени на перезарядку после каждого выстрела, была тяжела и вообще неудобна в обращении. Поэтому люди потом придумали автомат Калашникова. Чудесное для своего времени оружие: стреляло очередями, имело прекрасную убойную силу, сопоставимую с первыми моделями имперского зубомета. Полтора века было в ходу. Но, разумеется, совершенству нет предела, поэтому автомат постоянно дорабатывали и улучшали. Придумали складывающийся приклад, подствольный гранатомет, новый штык-нож, всякие другие полезные штуки. Выяснив, что менее массивный боеприпас гораздо эффективнее в ближнем бою, в полтора раза уменьшили калибр. А потом любители военной старины провели сравнительный анализ и ахнули. Самый современный автомат уступал старой винтовке по многим параметрам. Убойная сила из-за величины патрона и порохового заряда у нее оказалась выше, неприхотливость к внешним факторам из-за простоты и грубости конструкции — больше, уход за ней выходил проще. А еще у нее был большой трехгранный штык, который входил в тело, как в масло — в отличие от нового автоматного штык-ножа, который с подсоединенными ножнами прекрасно перекусывал колючую проволоку, перепиливал стальной прут и резал колбасу, вот только из-за множества дополнительных функций посредственно выполнял свою основную. Как швейцарский армейский нож, в котором были и ножнички, и кусачки, и штопор, и даже пилочка для ногтей — вот только пырнуть таким чудо-ножиком противника было весьма проблематично. И вообще винтовка с примкнутым штыком оказалась в полтора раза длиннее, тяжелее и смертоноснее автомата со штык-ножом, поэтому в рукопашной схватке равных противников победа осталась бы на стороне владельца винтовки. Понимаете? Модернизаторы Калашникова конкурировали уже не с винтовкой, а с другими автоматными системами, стремясь сделать свое оружие лучше, надежнее, компактнее, смертоноснее, чем они. Про винтовку и ее преимущества просто уже никто не думал, потому что ее больше не было на вооружении и эти преимущества можно было больше не учитывать. Поэтому в итоге стало таким сюрпризом, что по каким-то параметрам винтовка превосходит автомат. — Доктор поднял палец. — Калашников по-прежнему оставался более грозным массовым оружием, но в некоторых специфических условиях — например, в рукопашной один на один, — старая винтовка выглядела предпочтительней.

— Я понимаю, куда ты клонишь, — задумчиво проговорил мэр, — но, честно говоря, не представляю себе условий, в которых танк превзошел бы боевого биоморфа. Просто не представляю.

— Тогда я тебе помогу, — снизошел Ланцугва. — Скажем, известно ли тебе, что современная тетроидная кислота разработана таким образом, чтобы поражать только органические объекты?

— Ну да. Уничтожает живую силу противника, не повреждая инфраструктуру. Очень удобно.

— Правильно! — доктор злорадно ухмыльнулся и постучал кулаком по броне ближайшего танка. — А вот наши комбатанты — неорганические. Улавливаешь?

— Улавливаю, кажется. — Мэр поднял взгляд, и мы вдруг заметили в его глазах нешуточный азарт.

— Вот! — Доктор снова воздел палец. — А как тебе такой момент, что танками и снарядной артиллерией когда-то перестали пользоваться в первую очередь потому, что биоморфные комбатанты специально конструировались генными инженерами с повышенной устойчивостью к взрывной волне? Сверхпрочный псевдохитиновый панцирь первой боевой мокрицы, припавшей в момент взрыва к почве, был способен выдержать прямое попадание из гаубицы. А если и не выдерживал, то эти живучие твари способны были продолжать эффективно атаковать врага, даже получив тяжелые механические повреждения. Для того чтобы с гарантией разрушить гигантского инсектоида, потребовались более действенные средства, чем раньше — плазма и тетроидная кислота. Ну, или просто неимоверно мощная бомба, способная разнести боевую тварь на куски — но использование которой против отдельного комбатанта, если нового можно оперативно вырастить на подножном корме за несколько дней, становилось совершенно невыгодным.

— Был такой момент, — озадаченно сказал мэр. — И что?..

— Да то, что когда танки остались в прошлом, совершенствование новой биотехники велось уже без оглядки на снарядную артиллерию. После ошеломляющего успеха зверокомбатантов, когда танки уже безнадежно устарели, генетики начали активно соперничать уже не с бронированными машинами, а с боевыми биоморфами других конструкторов. Тетроидная кислота в ходе новых разработок становилась все более смертоносной для живых организмов — и все менее страшной для окружающих предметов, потому что боевое поражение неорганических объектов больше не имело никакого смысла. Ученые создавали новые системы биотехники, все менее чувствительные к кислоте и плазме — но больше не обращали внимания на устойчивость армейских организмов к взрыву, потому что взрывчатым веществом уже давно никто не пользовался из-за его малой эффективности против зверокомбатантов. Значит, если попробовать использовать взрывающиеся снаряды сейчас, через несколько веков после начала эволюции боевых биоморфов, вполне возможны всякие любопытные сюрпризы. Неприятные сюрпризы — для имперской биотехники.

— Это только догадки, — произнес мэр.

— Да, — легко согласился доктор. — Но это такие догадки, при наличии которых уже можно рискнуть. Лично я рискнул бы. В конце концов, любой танк тяжелее зверокомбатанта. Ни один боевой биоморф не весит пятьдесят тонн. А силу инерции и серьезное превосходство в массе как поражающие факторы еще никто не отменял.

Мэр Ганшпуг молча смотрел на Ланцугву. Долго смотрел. И мы тоже притихли, переваривая сказанное.

— Они вернутся, — наконец проговорил Петер. — Даже если мы каким-то чудом вышибем отсюда имперский десант, они вернутся, и тогда уже силы наверняка будут неравными. Имперцы — гордый и злопамятный народ, они не успокоятся, пока не сравняют мятежную колонию с грунтом. И не засыплют сверху каустической содой, чтобы больше никогда ничего не выросло.

— Может быть, — снова согласился Эмиль. — Может быть, вернутся. А может, и нет. Проблем в нашем секторе у них и так более чем достаточно. Кутерьма, суматоха, Долопихтис с Горгонзолой давят, войск не хватает. Есть хороший шанс, что нас просто оставят в покое или вообще про нас забудут. В конце концов, живем на отшибе, планета суровая, взять с нас нечего, имперский форпост тут ни к чему. Не исключено, что Метрополия после предупредительного щелчка по носу решит больше не расходовать на нас ресурсы Звездного Легиона. В Сенате тоже не дураки сидят, им пирровы победы большой кровью ни к чему, особенно по таким пустяковым поводам. Плохо для пропаганды.

Мэр пристально смотрел на Ланцугву. Доктор молча смотрел на Ганшпуга. И честное слово, воздух между ними почти трещал от сгустившегося в помещении грозового электричества.

— А даже если и вернутся, — негромко добавил Эмиль. — Все лучше героически погибнуть в бою, чем под ножом имперского мясника, который перережет нас поодиночке, как инфракур. Может быть, потом про нас песни складывать будут и фильмы снимать по 4D…

Мэр отвел взгляд от бойцового доктора и посмотрел на нас.

— Народ пусть решает, — с трудом проговорил он. — Всех касается…

Короче, разбрелись мы только под утро. Тщательно обсудили все «за» и «против», уточнили стратегию и тактику и в итоге пришли к выводу: имперской каракатице обязательно нужно дать танковый бой. Последний и решительный, чтобы нос не слишком задирала. Даже если при этом мы и будем выглядеть глупо. А с Тони Имхо никто на Вервегу не полетел — вот до чего доктор Ланцугва боевой дух в народе подогрел тогда. Вообще никто. Не для того мы, стало быть, детишек своих растили, чтобы на Вервеге из них проституток сделали да боевиков для уличных банд, когда они вскоре сиротами останутся. Либо все вместе погибнем, либо будут наши мелкие и дальше расти вольными колонистами на свободной планете. Конец дискуссии.

В следующую неделю спать нам вообще пришлось очень мало. Штаб грядущей танковой операции в лице мэра Ганшпуга, доктора Ланцугвы и шерифа Минты оперативно разработал целый комплекс мероприятий по созданию из музейного хлама папаши Кондратьева грозного стального кулака, и все вольные колонисты Курской Дуги, включая детей, активно в нем участвовали. В первую очередь надо было заставить древние железные гробы двигаться: в доисторические времена все делали, конечно, с тройной гарантией, однако прошло уже полвека с тех пор, как их запускали в последний раз, так что оптимизм доктора Ланцугвы мог и не оправдаться.

Однако обитатели Курской Дуги никогда не боялись тяжелой ручной работы и активно включились в дело. Сам доктор не вылезал из музея, выбирался только в бар к старику Хаджикоюмджиеву пообедать — по локоть в машинном масле, чумазый как черт. В танковом ангаре с ним дневали и ночевали самые рукастые мастера колонии — дядя Стракаш, мастер Элек Мек и дедушка Важа Мирмур. Большинство из нас не очень-то верило, что в этих механических деталях современный человек, биотехникой разбалованный, разобраться способен, однако у мужиков как-то получилось. На нейросервере колонии какой только информации не валяется, даже древние манускрипты, которые папаша Кондратьев с собой из Империи привез: устройство танков разных систем, ходовая часть, артиллерия в разрезе, все дела. Для головастого человека с правильно приделанными руками — чистый клад. Мало того, что наши мастера, разобрав половину танков, сумели из их сохранившихся запчастей укомплектовать вторую половину — они ухитрились даже восстановить отдельные поврежденные детали. Это уж вообще вышел фокус из разряда уникальных: сейчас ведь невозможно создавать сложные стальные объекты, металлами человечество уже давно не пользуется, кроме как в качестве нанодобавок в пищу биоморфам, чтобы те встраивали их молекулы в структуру панцирей и рабочих органов для крепости. Громоздкая индустрия металлического литья давно канула во тьму веков. Но зря у нас, что ли, мастер Мек считается гениальным биомехаником? Короче, те детали, которых не хватило, Элек за пару дней из псевдохитина вырастил. И заработало! Псевдохитин по крепости и твердости ничем стали не уступает, только легче в несколько раз — не случайно военные постепенно отказались от металла, когда получили этот чудесный биологический материал.

Несколько бригад колонистов, в основном дети да бабы, при помощи рабочих мирмекоидов тем временем на болотах селитру добывали и самородную серу, а биохимик Исео Зиало из полученного сырья взрывчатку синтезировал. Когда первую партию на пустыре за поселком испытывали, шарахнуло так, что стены домов дрогнули. И народ сразу приободрился, сразу осознал: а ведь грозная сила, понимаешь! Есть у нас шансы, братва!

Параллельно доктор Ланцугва посадил добровольцев управление танками изучать. Это оказалась самая легкая работа: сиди в виртуальном симуляторе да за рычаги дергай, пали по всему, что движется. От папаши Кондратьева море всяких танковых нейроигр осталось на сервере, пацаны ими всегда увлекались — как же, страсть как интересно на древних стальных колесницах обрушиться на противника, как Ричард Львиное Сердце или там Товарищ Сталин какой-нибудь. Увлекательная история предков, все дела. Помощник шерифа Родриго Тапиока первым добровольцем записался — чем бы ни заниматься человеку, лишь бы не работать. Впрочем, все понимали, конечно, что это пока работа у танкистов легкая, но когда высадится имперский десант, ребята будут головами рисковать. А мужество Тапиоки никто и никогда не оспаривал, у него на стене гасиенды метамедвежьих голов побольше висит, чем у иного потомственного охотника.

Вначале-то мы думали, что защищать колонию только настоящие мужики должны, страшные, серьезные и волосатые. Кроме Тапиоки Иезекия Хастлер еще записался в бойцы, шериф Минта, учитель Пойндекстер, охотник Так, биомеханик Пимсонен. Но потом в штаб грядущей танковой операции явилась вдова Фаленопсис и заявила, что если эти мужешовинистические квазисвиньи не посадят ее на понравившийся ей танк, она его в два приема перевернет к чертям собачьим. Понятно было, конечно, что не перевернет, что это просто фигура речи, но вдову оказалось проще посадить на танк, чем объяснить, почему не посадят. А за ней и некоторые другие бойкие дамы подтянулись: чего это вдруг ей можно, а нам нет? Мужской свиношовинизм?! Боевой народ все-таки на Курской Дуге подобрался, любо-дорого.

Потом свои услуги предложили пацаны мэра Ганшпуга. Они, конечно, уже не дети, на метамедведя ходили и девок тискали, но папаша им все же сначала беспрекословно указал на дверь. Однако выяснилось, что его пацаны, Гас и Рууд — чемпионы поселка по «World of the Tanks», первый и второй номер в общем зачете, и в виртуальном управлении стальными гробами им нет равных. Петер поскрипел, конечно, но деваться было некуда — общее дело важнее родственных связей. А следом, естественно, в боевую команду еще и другие парни и девчата подтянулись, что старше четырнадцати — из первой десятки игрового рейтинга.

И, наконец, в отряд попросился старик Хаджикоюмджиев. Конфузился дед, конечно, страшно, но все-таки сознался, что уже не первый год рубится по ночам онлайн в танчики, тайно заходя в игру под псевдонимом — дескать, какие-то охотники с дальних факторий балуются. Стариков в нашей вольной колонии берегут, старики — это мудрость веков и все такое, но Хаджикоюмджнев уверенно занимал в игровом рейтинге седьмое место, и для него было сделано исключение.

Доктора Ланцугву единогласно избрали командиром подразделения. Он поначалу пытался отбрыкиваться, но потом со вздохом согласился, что лучше него, человека образованного и люто интересующегося древней историей, тактику танкового боя никто не знает. Даже пацаны мэра Ганшпуга. Сам Петер тоже в итоге сел за виртуальные рычаги. Оно и понятно, кто же своих мальчишек просто так на такое опасное дело без присмотра отпустит.

Время поджимало, люди работали день и ночь, и даже семилетняя дочка Тики Зеренфара возила на болота еду для рабочих бригад на папашином механоиде, потому что больше некому оказалось. Мастера в музее работали на износ, и через несколько дней состоялось первое образцово-показательное испытание танковой техники.

Ворота ангара медленно распахнулись, и тьма за ними колыхнулась. Вольный народ, по такому случаю на полчаса прервавший работу и собравшийся возле ратуши, настороженно замер.

Некоторое время не происходило ничего, и мы уже даже решили было, что на этом концерт окончен и можно расходиться по домам, чтобы привести в порядок свои дела, переодеться в чистое и спокойно дожидаться в семейном кругу прибытия имперских карателей. Однако из глубины ангара внезапно донесся жуткий рев, словно слонопотам в яму попал, и из ворот выползла угловатая стальная тварь, отчаянно лязгая гусеницами и извергая клубы ядовитого дизельного дыма. Народ яростно заорал, приветствуя своего железного мстителя. Сразу стало ясно, что наше дело правое и победа будет за нами: имперских зверокомбатантов, небось, одним только выхлопом травить можно, а такого грохота никакое живое существо не выдержит, будь оно хоть целиком из псевдохитина. Все-таки знали наши предки толк в психологии военного искусства, ни одного аспекта из виду не упускали, били по всем направлениям, и том числе и по психологии. Когда на тебя, злобно рыча и лязгая, на двигается такая несокрушимая, отвратительно воняющая махина с железным хоботом, невозможно сохранять хладнокровие. Это тебе не на метамедведя в одиночку идти и даже не на слонопотама, тут нужна совершенно запредельная храбрость.

Танк выкатился на середину площади и заглох. Люк механика откинулся, и наружу показался доктор Ланцугва. Казалось, вопить сильнее уже невозможно, но народ все-таки еще наддал, словно на бейсбоксном матче охотников против фермеров. Эмиль сделал вольным колонистам ручкой и вылез на гусеницу, а курскодугичане с опаской стали приближаться к металлическому чудовищу — всем хотелось потрогать его за слонопотамий хобот или сфотографироваться рядом на вечную память.

Когда все снова разбрелись по рабочим местам, мастера тайком заволокли тяжелую машину лебедками обратно в ангар — не хотела больше заводиться, зараза. Впрочем, это уже было и неважно. Тут как в науке — если эффект достигнут, хотя бы и кратковременный, можно вертеть новую дырку на погонах: раз получилось однажды, значит, получится и еще раз, если вложить в исследования дополнительные средства.

Вот только у нас уже не было ни времени, ни дополнительных средств на эксперименты.

Тем не менее нашим механикам удалось обуздать капризную технику. Через пару дней бегало уже с десяток железных машин, а один «Леопард» даже добрался своим ходом до леса. Волонтеров понемногу начали пересаживать за рычаги настоящих танков: симуляторы, конечно, вещь прекрасная, однако к реальной технике тоже привыкать надо. Когда еще через сутки танковое звено под командованием Гаса Ганшпуга вразнобой промчалось до кромки леса и вломилось в него, сокрушив стальными бортами несколько вампиробабов и разогнав всякую лесную живность, а потом нестройным орудийным залпом превратило в пыль ультраелочную рощу на опушке, стало окончательно ясно: поселок Единственный — крепкий орешек и просто так на милость имперцев не сдастся.

Была еще, правда, дополнительная сложность: каждым танком в древности управлял экипаж от трех до пяти человек. Слишком много функций приходилось осуществлять танкистам, чтобы с такими громоздкими и тупыми машинами сумел управиться один боец, даже тренированный. В общем, чтобы полностью укомплектовать экипажи нашей железной армады, потребовалось бы, наверное, усадить в самоходные гробы все население колонии, включая стариков и грудных детей, и еще остались бы вакансии. Но доктор Ланцугва у нас умный, зараза, и живо придумал, как обойтись минимумом народу. Вместо людей он разместил в танках рабочих биоморфов, в первую очередь обезьянок-официантов старика Хаджикоюмджиева, а также других приматоидов, собранных со всего поселка — охотничьих и домашнюю прислугу. Для управления танками их слабого интеллекта, конечно, не доставало, но приматоиды вполне способны оказались оперативно выполнять приказы командира танка — прицелиться, там, или перезарядить орудие, так что после интенсивных тренировок на один экипаж вполне хватало одного человека. Близняшки Летерье даже пожертвовали на общее дело своих смышленых домашних горничных, так что облагодетельствованный Родриго Тапиока показывал в учебных боях самые лучшие результаты.

Танки ревели у нас под окнами день и ночь, непрерывно наматывая тренировочные километры. Все были при деле, и в рабочем азарте даже думать забыли о том, чем вызван такой ажиотаж, когда внезапно пришло срочное сообщение от диспетчера Диаманди: зафиксированы обширные пространственные всплески на внешней орбите Фогга. Давно в пределы нашей системы не вторгался такой флот, и сразу стало ясно: началось.

Следующие сорок минут мы наблюдали красивейшее в Галактике явление, которое было видно отовсюду. На Курскую Дугу падали ослепительные звезды, расчерчивая пространство желтыми и синими полосами. Это десантировалась наша смерть. Имперские корабли сразу уничтожили пять старых оборонных спутников Курской Дуги, неплохо зарекомендовавших себя против пиратов, и теперь легионеры беспрепятственно высаживались на лугу за участком дяди Стракаша — другой противовоздушной защиты у нас не было.

Доктор Ланцугва немедленно объявил общий сбор. Танкисты быстро заняли свои места и двинулись к месту построения, а все остальные сгрудились на холме за поселком — наблюдать за битвой. Тут нас всех, наверное, и можно было бы накрыть одним тетроидным залпом, но никто из колонистов об этом не думал, конечно. Да и имперцам нужна была красивая 4D-картинка кошмарных бедствий и разрушений, а не выжженный холм.

Между тем вражеская биотехника неторопливо выбиралась из своих посадочных капсул и, подгоняемая укротителями, понемногу выстраивалась в боевой порядок для атаки на поселок. Неторопливо так выстраивалась — легионерам спешить было некуда. Они, конечно, уже обнаружили с воздуха четыре десятка расставленных на краю Единственного неуклюжих железных коробок, но, скорее всего, даже не обратили на них внимания, просто не идентифицировав их как оружие и решив, наверное, что это какие-то древние сельскохозяйственные механизмы. На оружие наши танки были похожи меньше всего, что верно то верно.

А вот настоящая боевая техника тем временем выстраивалась в километре от поселка. И одного взгляда в ту сторону было достаточно, чтоб понять: шансов у нас нет, ребята. Ни единого.

Фильмов про войну мы видели немало, атаки зверобатальонов наблюдали в количестве и ассортименте. И рационально полагали, что кино, как обычно, несколько преувеличивает ради зрелищности их грозную мощь, как и вообще все, о чем снимают кино. Однако оказалось, что кино, пожалуй, даже преуменьшало. А может, до нас просто слишком старые фильмы доходили, а генная инженерия за последнее время ушла далеко вперед. Когда на участке дяди Стракаша одна за другой начали распрямляться гигантские сгорбленные фигуры инсектоидов, поводя перед собой страшными передними конечностями, зазубренными, словно пилы маньяка, боевой дух в народе упал ниже нулевой отметки.

Высадившиеся следом рептилоиды тоже не добавили нам оптимизма. Динозавров хищных видали небось в зоопарке? Так по сравнению с теми динозаврами рептилоид — что квазилошадь против пони. Устрашающая жилистая туша четырехметровой высоты на двух могучих лапах, увенчанная угловатой головой, напоминающей танковую башню и состоящей, кажется, из одной только пасти. А в пасти — зубы невероятной величины, которые невооруженным глазом можно было разглядеть даже с такого расстояния. Имперские погонщики и укротители, крутившиеся у них под ногами, казались совсем крошечными и как бы демонстрировали нам масштаб происходящего: вот так же и вы, проклятые сепаратисты, не разделяющие тоталитарных ценностей, совсем скоро будете выглядеть среди зверокомбатантов, когда мы изволим их на вас натравить.

А между ног у крупных зверокомбатантов, словно их одних было мало для того, чтобы в два счета обратить мирный поселок в кровавую пыль, бурлило черное озеро боевых единиц помельче: арахноиды двухметровой длины, серпентоиды толщиной с хорошее бревно, хищные сколопендры, мокрицы и муравьи-мирмекоиды, четвероногие ящерицы размером с псевдокозу и другие военные твари. Это озеро жвал, челюстей, хелицер и жал непрерывно шевелилось, пузырилось, громоподобно стрекотало, ревело, оглушительно шелестело и перекатывалось с места на место, удерживаемое в районе высадки только мыслекомандами укротителей, готовое в любую секунду сорваться с места и затопить наши улицы кошмарным потоком. Да уж, в новостях такая карательная акция должна выглядеть суперпоучительно, чтобы увидевшие ее мелкие колонии стали как шелковые и перестали оказывать поддержку сепаратистам. Кому охота наблюдать возле своего дома такой ад?!

А в ста метрах за их спинами разворачивался взвод тетроидной артиллерии: огромные жуки вроде скарабеев и размером с танк каждый, плюющиеся органической кислотой на пару километров. Едва ли их собирались задействовать для разрушения поселка — при этом они запросто могли накрыть своих, когда те пойдут в показательную атаку. Но звероподразделение десантировалось целиком, и, согласно штатному расписанию, кислотной артиллерии полагалось быть развернутой в любом случае. Вдруг да у нас где-нибудь в амбаре припрятана пара мятежных комбатантов, способных оказать сопротивление имперским.

Наши танкисты торопливо выстраивались в боевой порядок для отражения имперской атаки. Но как-то уже без прежнего энтузиазма: они тоже явно не рассчитывали на противостояние такой грозной армии монстров. Танк старика Хаджикоюмджиева вообще взрыкнул двигателем, неожиданно пополз назад и, подмяв левой гусеницей куст ауики, ударился бронированным бортом в борт Игната Воротило. Толстая сталь глухо грохнула, неуклюжие боевые машины тяжело вздрогнули и застыли.

— Мы все умрем, — обреченно сказал Таво Минта, закрывая глаза.

— Безусловно, — раздался в его шлемофоне сосредоточенный голос доктора Ланцугвы, который управлял командирским ИС-7. — А что, были варианты?

— Работаем, командир, — тут же деловито отозвался шериф.

— Старик, проблемы у тебя? — поинтересовался Эмиль.

— Командир, — слабым голосом отозвался Хаджикоюмджиев, — я наврал. Не играл я никогда в танчики. Это праправнук мой восьмилетний — седьмой в рейтинге. Но мне хотелось помочь родному поселку. У вас ведь бойцов не хватало…

— Минус одна боевая единица, — бесстрастно сказал Ланцугва. — Выйдешь из боя?

— Если прогонишь, — грустно отозвался бармен. — Я не к тому, что вдруг испугался. Просто имейте в виду, что я не самый опытный водила. Я нечаянно назад сдал. Так что, прогонишь?

— Размечтался. У нас сейчас каждый танк на счету.

Наконец поселковым бойцам с грехом пополам удалось развернуться в атакующий порядок. Доктор Ланцугва говорил, что в древности танки никогда не атаковали без поддержки пехоты — слишком легко противнику было затаиться в окопах, пропустить тяжелые машины мимо, а потом без помех уничтожить их в спину из легкого противотанкового оружия. Поэтому пехота, сопровождавшая танковую цепь, сражалась против вражеской пехоты. Однако с наступлением эпохи зверокомбатантов эта тактика была забыта — боевые биоморфы имели куда больше степеней свободы, чем неуклюжие стальные танки, и затаиться на пути их следования было совершенно невозможно, они с гарантией уничтожали все живое, выволакивая солдат из самых надежных укрытий. Так что о пехотной поддержке можно было не беспокоиться, вражеские легионеры шли в атаку в массе своих биоморфных подопечных только для того, чтобы не терять с ними ментального контакта и управлять биотехникой непосредственно в гуще боя, и едва ли могли серьезно повредить наши машины. Да у нас и не имелось пехотного оружия, способного повредить бронированному противнику, кроме пары трофейных ручных бластеров. В общем, нынешнее сражение должно было напоминать настоящую битву на Курской Дуге: боевые машины против боевых машин, мощь против мощи. Хотя теперь уже было совершенно очевидно, что нас растопчут в первые же несколько минут. Но серьезно удивить имперских легионеров мы, пожалуй, успеем.

Легионеры действительно удивились, внезапно обнаружив на пути к поселку отряд внушительных механизмов, угрожающе рычащих не хуже рептилоидов. По крайней мере, в нашу сторону, шелестя перепончатыми крыльями внезапно устремилась целая стая птероидов-разведчиков для уточнения ситуации: пронеслась над нами, изучая обстановку, заложила круг над поселком и вернулась обратно к своим, видимо, не сочтя наши приготовления заслуживающими серьезного внимания. Мэр Ганшпуг выпустил им навстречу жидкую стайку охотничьих птероидов, но имперские летуны растерзали их прямо над нашими головами, даже не замедлив движения.

— Готовность номер один! — объявил по общему каналу командир Эмиль. Для связи мы использовали индивидуальных механоидов вроде Сонного Хачи, принадлежавшего мэру Ганшпугу: дальность их действия не превышала шестисот метров, однако наша танковая армада должна была действовать единым фронтом, не слишком разбредаясь, так что мощности биоморфов связи должно было хватить. — Начинаем движение по команде. Каждому взять на прицел одного зверокомбатанта противника, огонь только по моему приказу. Доложить о выполнении!

Эфир наполнился голосами танкистов — каждый сообщал, какую именно вражескую тварь взял на мушку, чтобы не дублировать цели и не расходовать боезапас почем зря. Некоторые голоса предательски дрожали, но в целом подразделение было готово к бою.

— Ладно, — хрипло проговорил доктор Ланцугва. — За Курскую Дугу!.. Огонь!

Танковая цепь оглушительно рявкнула, изрыгнув пламя, так что даже на холме отозвалось.

— Подразделение, вперед! — заорал командир, пытаясь перекрыть тонкий звон в контуженных ушах.

И наша армада двинулась на озадаченный такой наглостью имперский десант, понемногу набирая скорость.

Залп танковых орудий несколько смешал ряды имперцев. Четыре боевых инсектоида, похожих на чудовищных богомолов из кошмарного сна, в результате прямых попаданий опрокинулись во весь рост на спины. Одному из рептилоидов в кровь разбило морду, и он ошарашенно замотал огромной башкой, не реагируя на команды хлопочущих вокруг него хозяев. Несколько снарядов ударили в самый центр бурлящего озера имперских тварей, и во все стороны полетели оторванные лапы, сегменты усиков толщиной с нейрокабель и мутные кровавые брызги. Сгрудившиеся на холме курскодугичане радостно заорали от неподдельного восторга. Никто даже не ожидал, что нам удастся так легко пустить юшку бронированному карательному отряду. Стальная армада неудержимо надвигалась на врага, и на мгновение всем даже показалось, что наша сила не уступает вражеской.

Однако радостные вопли быстро заглохли, когда опрокинувшиеся инсектоиды начали один за другим подниматься на ноги. Ни один из них не был поврежден настолько, чтобы выйти из строя. У одного треснула грудная пластина панциря, и еще один больше не мог поднять повисшую плетью страшную зазубренную конечность — но это все, чего танкистам удалось добиться своим сокрушительным залпом. Двух плохо бронированных мохнатых пауков разорвало на куски, одна псевдомокрица замерла без движения, и, кажется, еще были ранены два укротителя в биоброне, но для зверобатальона в целом это оказалась просто легкая царапина.