Само освобождение крестьян привело к вынужденно компромиссному решению, не устраивавшему ни ту, ни другую сторону в вековом диспуте о земле. Как нередко бывает, с такой реформой всегда связаны надежды, которые объективно не могут быть удовлетворены. В результате и крестьяне, и помещики недовольны реформой. По убеждению первых, им дали слишком мало, а по убеждению последних – отняли слишком много. Часть земли принудительно отчуждена у помещиков и передана крестьянам, которые связаны выкупными платежами и становятся в полной мере свободными лишь после их выплаты. Сохранена община с ее круговой порукой как механизм регулирования податных и выкупных обязательств крестьян. Больше того, именно в ее распоряжение переданы земли. Крестьяне усечены в правах, без разрешения общины не могут получить паспорта, уехать на работу в город, их всегда можно вытребовать обратно на двор с полицией. Частный оборот земли, выход из общины жестко ограничены. В бумагах, удостоверяющих права крестьян на собственность, не определены ни местоположение, ни четкие границы. Домохозяин после своего освобождения не собственник, а государственное должностное лицо, работающее под надзором. Мощные эгалитаристские[28], антиприватные установления распространяются на основную массу населения, продолжают действовать.

Неудивительно, что в противоположность обретшей наконец свободу и стимул к развитию городской промышленности в сельском хозяйстве наблюдаются растянувшиеся на десятилетия кризис, стагнация. Отсутствие стимулов к эффективным нововведениям, росту производительности здесь сочетается с высоким налоговым бременем, круговой порукой, увеличением аграрного населения, территориальная, трудовая мобильность которого искусственно сдерживается. Соответственно с ростом малоземельности, все более настойчивыми становятся требования нового перераспределения земли.

Крестьяне, никогда не принимавшие в своей массе аграрную революцию Петра I – Екатерины II, убеждены, что земля государева, он может и должен ее переделить, чтобы всем хватило. Ссылки на частную собственность, как уже говорилось, мало кого убеждают. Да и свежий опыт подтверждает: в реформу надо было – и переделили.

Как реакция на это – растущая озабоченность власти, ее стремление расширить границы государственного контроля, регулирование аграрной сферы. Такая реакция особенно отчетливо проявилась в годы царствования Александра III. Ограничение прав крестьян как будущих полноценных частных собственников, казавшееся либеральным авторам освободительного манифеста временным, закрепляется, консервируется на десятилетия.

Закон 1886 года осложнил деление имущества между членами крестьянского двора. Закон от 8 июля 1893 года потребовал, чтобы перераспределение земли в общине происходило не реже чем 1 раз в 12 лет, закон от 14 декабря 1893 года резко осложнил продажу надела даже членам общины и сделал практически невозможным выход из нее.

Но чем больше государство втягивается в текущее регулирование землепользования, ограничивает развитие частнособственнических отношений, тем сильнее аграрный кризис, мощнее волна подспудного крестьянского недовольства, настоятельнее требование передела.

В начале XX века борьба вокруг аграрной политики правительства предельно обостряется. Получают четкое воплощение две линии: Плеве[29] и Витте[30]-Столыпина[31].

Предельно просто кредо В.К. Плеве, выраженное в подготовленной под его руководством записке: \"Надельные земли, имея государственное значение, не могут составлять предмет свободного оборота и потому не подлежат действию общегражданских законов\". Отсюда линия на всемерный контроль земельной собственности, патриархальная опека над крестьянином, установление жестких предельных размеров земельной собственности отдельного двора, предотвращение формирования кулачества как класса.

Суть позиции С.Ю.Витте прямо противоположна. Он считал, что попытки сохранить государственный контроль над крестьянством – главный фактор экономической отсталости, основа потенциальной социально-политической угрозы. Витте хорошо видел связь недостаточного укоренения частной собственности с угрозой революции. Отсюда ключевые элементы его программы: уравнение крестьян с другими сословиями в гражданских правах, отмена особой системы наказания для крестьян, подчинение частноправовых отношений крестьянской общины гражданским законам, возврат крестьянам права выхода из общины, закрепление прав на личный надел, превращение размытой собственности дворов в частную собственность хозяев, отмена ограничений свободы передвижения и местожительства.

Уже в 1903 году (указ 12 марта) С.Витте удается провести решение об отмене круговой поруки. Манифестом от 11 августа 1904 года отменены телесные наказания, но понадобились аграрные беспорядки, переросшие в революцию 1905-1907 годов, чтобы царское правительство в полной мере убедилось в опасности и бесперспективности линии государственной опеки, твердо сделало свой выбор в пользу аграрных реформ Столыпина. В глубокой личной неприязни С.Витте к П.Столыпину очень хорошо видна обида за то, что не ему удалось реализовывать выношенные преобразования.

Кредо П.Столыпина: \"Пока к земле не будет приложен труд самого высокого качества, т.е. труд свободный, а не принудительный, земля наша не будет в состоянии выдержать соревнование с землей наших соседей… Особое попечение, опека, исключительные права для крестьянина могут только сделать его хронически бессильным и слабым\". В своей аграрной политике Столыпин показывает нам редкий в русской истории пример крупного, государственно мыслящего деятеля, старавшегося ужать роль государства в экономике. Подготовленные им указы от 5 октября и 9 ноября 1906 года устраняют сословное отделение крестьянства, гарантируют крестьянам право делить имущество между членами семьи, отчуждать наделы, уйти из общины и требовать свою долю общей собственности в частную собственность, объединять участки, заменять подворную собственность частной. Важнейшее препятствие на пути аграрного развития наконец снято.

Число крестьянских хозяйств, выходящих из общины, мизерное в 1906-1907 годах, начинает расти как снежный ком и в 1909 году достигает максимума (579 тыс. дворов). Мощный стимул к развитию выделяющихся хозяйств – возможность получить процент под залог земли в Крестьянском банке. Постепенно расширяется круг организаций, предоставляющих ипотечные кредиты, действуют К) акционерных земельных банков, 30 городских и губернских кредитных обществ, формируется развитой земельный рынок. Объем продажи земли в Европейской России растет со 157 тыс. десятин в 1908 году до 724 тыс. десятин в 1913 году.

Аграрный сектор отвечает на новые стимулы быстрым ростом объема и эффективности сельскохозяйственного производства: валовая продукция сельского хозяйства Европейской России в 1909-1913 годах на треть превышает объем 1900 года, производство зерна с 1900 по 1913 год возрастает больше чем в полтора раза, экспорт хлеба – почти вдвое.

Никогда российское сельское хозяйство не развивалось так успешно, как в коротком интервале между общиной и колхозом. Так история дала экспериментальный ответ на спекуляции относительно \"прирожденного коллективизма\" русского крестьянина, его опять же \"непреодолимого\" неприятия частной собственности. По крайней мере для наиболее активной части дореволюционного крестьянства это было явно не так. Я думаю, что, если сегодня удастся сформировать полноценный земельный рынок, результаты будут не менее впечатляющими, несмотря на несомненное падение трудовой этики крестьянства за годы колхозного разложения.

Добиться успехов в индустриализации страны после освобождения крестьян также удается не сразу. Важнейшим препятствием на этом пути стал хронический дефицит национальных сбережений. Крестьянство, переобремененное налогами и выкупными платежами, лишенное при сохранении общины стимулов к развитию производства, явно не могло быть источником значительных добровольных сбережений. Дворянство с укоренившимися нормами дорогостоящего демонстративного потребления также не годилось на роль крупного поставщика финансовых ресурсов для развития. Государственный бюджет оставался хронически дефицитным, подтачивая доверие к национальной валюте. Собственные накопления молодого отечественного предпринимательства были недостаточными, чтобы превратить страну в регион динамичного экономического роста.

Крайне слабыми, малоэффективными были и национальные институты аккумуляции и перераспределения сбережений. Невысокие стандарты деловой этики, дурная традиция фиктивных банкротств не оставляли надежды на то, что отечественный банковский сектор сможет стать субъектом крупномасштабного долгосрочного кредитования индустриализации.

Столкнувшись с непростыми проблемами догоняющего развития при дефиците национального капитала, российские органы власти с 80-х годов ставят в центр своей политики линию на стабилизацию государственных финансов и денежного обращения.

Финансовые реформы и ужесточение налоговой политики при И.Вышнеградском[32] и (С.Витте обеспечили устойчивый профицит текущего государственного бюджета, доходивший до 20% его расходов, была подготовлена база для денежной реформы, восстановления золотого стандарта[33]. Россия становится одним из наиболее привлекательных заемщиков на мировом рынке капитала. С 80-х годов XIX века страна твердо встает на путь стимулируемой государством капиталистической индустриализации, нацеленной на замещение импорта собственной продукцией. Масштабы национального рынка и богатая собственная ресурсная база создают предпосылки для серьезных успехов этого курса.

При прямом финансировании или непосредственной финансовой поддержке государства разворачивается программа железнодорожного строительства. Крупные капиталовложения в эту отрасль создают масштабный рынок промышленной продукции, дают импульс к развитию комплекса взаимосвязанных промышленных производств. Долгосрочная устойчивость государственных финансов к 1898 году обеспечивает возврат к золотому стандарту. В этой ситуации крупные иностранные инвесторы проявляют заинтересованность в российском рынке. К 1900 году 28,5% капитала отечественных российских компаний имеет иностранные источники, к 1913 году – около 33%. Протекционистский тариф 1891 года и прямые льготы национальным поставщикам позволяют использовать направляемые на железнодорожное строительство ресурсы для стимулирования быстрого роста отечественного промышленного производства. Резко растет спрос на металл, подвижной состав, подрядные работы.

За 90-е годы XIX века протяженность железных дорог возрастает в 1,5 раза, промышленное производство более чем удваивается.

Итак, государство играло большую роль в развитии производства – такова была реальная структура экономики. Но важно направление движения. Благодаря усилиям государства его общий удельный вес в экономике уменьшался, быстрее рос негосударственный сектор, именно он был доминирующим.

Источники бюджетных поступлений, служивших основой государственных инвестиций, при сложившейся к этому времени налоговой системе очевидны – это в первую очередь крестьянские хозяйства (акцизы на спиртное, соль, спички, керосин и т.д.). Связь государственных капиталовложений с обложением крестьян хорошо видна в зеркале внешней торговли – обильный экспорт зерна при недопотреблении в стране (как говорил Вышнеградский, \"недоедим, но вывезем\").

Между тем сельскохозяйственное производство конца XIX – первых лет XX века со все еще ограниченными стимулами и возможностями частнокапиталистического развития стагнирует. Отсюда при высоких темпах промышленного роста – продолжающееся отставание от наиболее развитых стран Запада по национальному доходу на душу населения[34].

Социально-политический риск такой политики очевиден – трудно определить, надолго ли хватит ресурсов социальной пассивности крестьянства, сколько можно нагрузить на обремененную рецидивами крепостничества деревню. К тому же сами задачи финансирования индустриализации стимулируют политику, направленную на сохранение общины как фискального механизма, консервируют аграрную отсталость.

В начале века никто не мог точно сказать, что произойдет раньше: или промышленный подъем и становление отечественного предпринимательства позволят избавить крестьянство от чрезмерной бюджетной нагрузки и подвести новую, более устойчивую финансовую базу под российскую индустриализацию, или политический кризис опрокинет перспективы устойчивого развития. Капиталистическая индустриализация в России шла наперегонки с растущей политической дестабилизацией.

Архаичный, оцепенело застывший перед подступающей революцией, до мозга костей коррумпированный царский режим был обречен – в начале века это было очевидно всем. Вопрос заключался лишь в том, какой характер примут радикальные изменения, успеет ли в стране укрепиться экономика, сможет ли осознать свои интересы, политически консолидироваться средний класс, чтобы оказаться в состоянии смягчить силу ударной волны, проникнет ли идея легитимности частной собственности достаточно глубоко в сознание общества, чтобы революция не приняла социалистический характер, \"сбривающий\" частную собственность под корень.

Хотя резко обострившиеся в начале XX века конфликты обусловили падение темпов экономического роста, после поражения революции 1905-1907 годов шансы выиграть в этой гонке, казалось, резко пошли вверх.

Дубина крестьянских беспорядков выбила из сознания правящей элиты иллюзии о вековой покорности и верности крестьянства. Наконец начата земельная реформа, призванная устранить главный тормоз развития деревни – общинные установления, отсутствие частной собственности на землю.

Заложенный в конце 90-х годов запас прочности финансовой системы позволил без тяжелого денежного расстройства пройти период русско-японской войны и революции 1905-1907 годов, а затем вскоре и восстановить репутацию России как первоклассного заемщика.

В подъеме 1909-1913 годов уже явно просматриваются принципиально иные черты. Существенно падает роль государства в финансировании накоплений и стимулировании индустриализации, быстро растут вклады в сберегательные кассы, увеличивается объем частных капиталов, мобилизуемых акционерными обществами. Существенно окрепли собственные источники российских банков, изменилась к лучшему их репутация, они уже активно участвуют в финансировании долгосрочных инвестиционных проектов. Столыпинская реформа наконец открыла дорогу повышению эффективности сельского хозяйства, ее позитивное влияние прослеживается в возросших объемах зернового экспорта.

Это был, наверное, первый в истории России экономический подъем, уже не столько стимулированный государственной волей, сколько идущий из глубины самого общества. Общество показало себя как здоровый, саморазвивающийся организм.

Разумеется, источники социально-политической нестабильности не были устранены. Остается подспудный старый российский спор о земле, справедливости помещичьих прав на нее. Предельно высока дифференциация доходов. Ригидный, самоубийственно упрямый правящий бюрократический слой, не желая идти на уступки, загоняя политические конфликты вглубь, делает все, чтобы спровоцировать ужасный взрыв. Быстро формирующийся, уже утративший верность традиционным крестьянским установлениям и еще не интегрированный в принципиально новый, городской образ жизни, переживающий болезненный процесс адаптации молодой городской пролетариат – прекрасный объект для социалистической агитации. Но уже появились надежды, что устойчивый, опирающийся на добровольные сбережения, частные инвестиции экономический рост создаст базу постепенного мирного регулирования социальных конфликтов.

Казалось, Россия, выиграв гонку со временем, обеспечила себе основы устойчивого капиталистического развития. Мировая война, в которую страна оказалась втянутой, растоптала надежды.

Глава III

Три источника и три составные части большевизма

Темный вихрь передовой идеологии налетел на нас с Запада. А.И.Солженицын
Говорю на собрании: нет никакого интернационала, а есть народная русская революция, бунт – и больше ничего. По образу Степана Тимофеевича. – \"А Карла Марксов?\" –спрашивают. – Немец, говорю, а стало быть, дурак. – \"А Ленин?\" – Ленин, говорю, из мужиков, большевик, а вы, должно, коммунесты. Б.Пильняк. Голый год
Превращение современной империалистической войны в гражданскую войну есть единственно правильный пролетарский лозунг. В.И.Ленин
I

Как серьезное историческое явление большевизм родился 28 июня 1914 года в Сараево, когда отнюдь не большевик, а член организации \"Млада Босна\" Гаврило Принцип убил эрцгерцога Франца Фердинанда[35], что послужило сигналом к началу мировой войны. Коллега Ленина по редакции \"Искры\" А.Н.Потресов[36] правильно понял, что большевизм разгорелся не столько от той искры, сколько от пожара мировой войны. \"Падающую волну коммунизма\" он прямо выводил из \"мертвой зыби\", порожденной первой мировой войной.

Вот картина, которую можно считать художественным описанием рождения большевизма.


\"Дракон. Вы знаете, в какой день я появился на свет?
Ланцелот. В несчастный.
Дракон. В день страшной битвы. В тот день сам Аттила потерпел поражение, – вам понятно, сколько воинов надо было уложить для этого? Земля пропиталась кровью. Листья на деревьях к полуночи стали коричневыми. К рассвету огромные черные грибы – они называются гробовики – выросли под деревьями. А вслед за ними из-под земли выполз я. Я – сын войны. Война – это я\"
Е.Шварц, \"Дракон\".


Да, большевизм – дитя войны, и, естественно, он нес в себе войну. Коммунизм всегда был \"военным\", только войны были разные – гражданская, с крестьянами (коллективизация), \"холодная\" (психологическая). Он погиб, проиграв все эти войны, впрочем, \"еще плодоносить способно чрево, которое вынашивало гада…\" (Б.Брехт. \"Карьера Артуро Уи…\").

Война породила \"большевизацию\" общества, прежде всего психологическую. Не буду напоминать общественности – качественное изменение в России всех форм социальной напряженности в годы изнурительной, бесконечной позиционной войны, цели которой (верность союзникам? аннексия Константинополя и проливов? ответ на германский вызов? помощь \"братьям-сербам\"?) чем дальше, тем больше казались простому русскому человеку непонятными, чуждыми, даже враждебными, сколько бы войну ни называли в газетах \"отечественной\".

Сущность изменений в общественном бытии и общественном сознании сводилась к знаменитой и ужасной поговорке тех лет: \"Нынче соль дороже золота, а жизнь дешевле соли\".

Но \"кровь, надо знать, совсем особый сок\". Что полито кровью, стало или священным, или преступным. Середины не дано. Политика может быть ошибочной и компромиссной. Война, настоящая, Большая Война, требующая напряжения всех сил нации, не является \"продолжением политики другими средствами\". Война есть уничтожение политики. Если война оценивается как священная, государство резко укрепляется, если как преступная – гибнет.

Но гибнет тогда не просто государство. С грохотом рушатся все формы существующей в обществе легитимности, на которых, собственно, только и держится общество. Как орудийные залпы войны разносят вдребезги становой хребет всей системы нравственности, как происходит озверение солдата, считающего себя обманутым, хорошо показано в \"Тихом Доне\". Главный герой говорит: \"С 15-го года, как нагляделся на войну, так и надумал, что бога нету. Никакого! Ежели бы был – не имел бы права допущать людей до такого беспорядка. Мы, фронтовики, отменили Бога, оставили его одним старикам да бабам\".

Понятно, что фронтовики, которые \"Бога отменили\", царя презирали (вся Россия повторяла через дефис: \"Царь-Распутин\"), а Отечеству не верили, превращались из защитника государства в его главного вооруженного врага. Ленинский лозунг уже жил в их душе, фронтовой воздух был им пропитан. Нужен был лишь политик, который дерзнет открыто произнести, легитимировать этот лозунг, выдернет чеку и швырнет гранату этого лозунга в пороховой погреб войны. Победа была обеспечена тому, кто посмеет дальше всех пойти в радикальном отрицании всех существующих форм, кто громче всех крикнет \"все позволено!\", кто шире всех распахнет клетку, из которой на волю рвутся все дикие, разбуженные войной инстинкты.

Не освященные \"марксистской религией\", представленные на суд простого здравого смысла и нравственности лозунги Ленина оказывались откровенно разбойничьими призывами к убийству (\"превратить войну империалистическую в войну гражданскую\") и грабежу (\"грабь награбленное\"), но, когда в качестве точки опоры, самооправдания выступали марксистские догмы, все менялось как по волшебству. Имея эту точку опоры, Ленин – честолюбец, фанатик, природный диктатор – готов был перевернуть весь мир.

Война создала действительно революционную ситуацию. Объективно тяжелейшая ситуация (\"обострение выше обычного нужды и бедствий угнетенных классов\"), субъективно – взрывоопасная ситуация: все традиции, сознательные и бессознательные формы легитимности, позволяющие смягчать социальные конфликты, уничтожаются, вся структура общества воспринимается как незаконная, которую морально готовы разрушать (\"низы не хотят жить по-старому\"), но неспособны защищать (\"верхи не могут жить по-старому\").

Есть цель и лозунг, всех объединяющий: \"Долой войну!\" (Разумеется, под лозунгом \"Из войны империалистической поспешим в гражданскую!\" Ленин бы массы не поднял, это уж были лозунги \"для своих\"; массы же должны были верить, что грабить награбленное удастся… без новой войны.).

Так слились воедино и образовали какой-то \"сверхрезонанс\" три разные волны: военное озверение, \"вечно пугачевский дух в народе\" и ленинско-марксистский фанатизм. Такими были три источника большевизма. В момент их объединения прозвучал великий взрыв в истории России, да, пожалуй, и в мировой истории[37].

II

Война дала Ленину почти готовый образец экономической структуры: ВПК как военно-промышленный комплекс и как военно-промышленный капитализм. Для Ленина эти два значения, по сути дела, совпадали.

Милитаризация и монополизация экономики – вот что стало основой для большевистских экспериментов с экономикой России.

С начала войны резким скачком увеличилась степень государственного вмешательства в производство и распределение. Для нужд военной мобилизации свободный рынок подходил куда меньше, чем жесткое государственное регулирование. Так по крайней мере казалось и в Германии, и в России (хотя экономическая победа в войне досталась США, где степень государственного контроля была куда ниже, чем в той же Германии). В России возникают многочисленные военно-промышленные комитеты, \"особые совещания\"[38] по топливу, перевозкам, продовольствию. (Ирония истории, но не будь войны с ее милитаризацией экономики, не будь тогда \"особых совещаний\", дело не дошло бы и до сталинских \"особых совещаний\".)

Войну вообще можно охарактеризовать как максимально возможное вмешательство государства в человеческую жизнь, в жизнь общества. Проявляется это не только на фронте, но и в тылу. Проявляется во всем, прежде всего в экономике

Не просто марксистское доктринерство, но реальная военно-промышленная практика, ее анализ, вот что послужило основой для лучшей работы Ленина, написанной в годы войны, \"Империализм, как высшая стадия капитализма\".

Ленин описывает ВПК (\"идеальной моделью\" для него служила германская военная экономика) и находит для него абсолютно точные характеристики.

Свободный, рыночный капитализм, попав под жесткий государственный контроль, становится, как верно пишет Ленин, империализмом. Напомню его классические характеристики, данные Лениным: \"Империализм есть особая историческая стадия капитализма. Особенность эта троякая: империализм есть (1) – монополистический капитализм; (2) – паразитический или загнивающий капитализм; (3) – умирающий капитализм\".

Именно этот точно описанный им экономический строй, но под названием \"социализм\" Ленин сознательно построил в России.

Перечисляя тут особенности империализма, он правильно выделяет как главный системообразующий признак монополистический характер экономики, убивающий конкуренцию, рынок. Отсюда и \"паразитизм\" (на природных ресурсах, включая \"трудовые\"), отсутствие стимулов к саморазвитию, отсюда и \"загнивание\", \"умирание\".

Но высшая степень монополии есть – Ленин это отлично сознавал – государственная монополия. Еще раньше Ленин писал, имея в виду государственный протекционизм тем или иным предприятиям в России: \"Сатрапы[39] (любопытная словесная ассоциация с \"азиатским способом производства\". – Е.Г.) нашей промышленности… не представители свободного и сильного капитала, а кучка монополистов, защищенных государственной помощью…, своим гнетом осуждают 5/6 населения на нищету, а всю страну – на застой и гниение\". Ленин поставил целью довести этот строй до логического совершенства. Империализм остается неполным, пока он полностью не слит с государством, пока построен на базе независимой от государства частной собственности.

Березин Владимир

Что именно государственный капитализм (=империализм) Ленин видел в качестве переходной ступени, \"куколки\", из которой выпорхнет бабочка социализма, общеизвестно. С предельной ясностью, не допускающей разночтений, он писал: \"Государственно-монополистический капитализм есть полнейшая материальная подготовка социализма, есть преддверие его, есть та ступенька исторической лестницы, между которой… и ступенькой, называемой социализмом, никаких промежуточных ступеней нет\". Что же нужно, чтобы из империализма \"махнуть\" прямо в социализм? Только одно: захватить власть! \"Насколько созрело современное общество для перехода в социализм, это доказала именно война, когда напряжение сил народа заставило перейти к регулированию (государственному. – Е.Г.) всей хозяйственной жизни свыше чем полусотни миллионов человек из одного центра. Если это возможно под руководством кучки юнкеров-дворянчиков в интересах горстки финансовых тузов, это наверное не менее возможно под руководством сознательных рабочих в интересах девяти десятых населения, истомленного голодом и войной\".

Другой способ чтения

Так выстраивается железная логическая цепь. Капитализм – государственное регулирование – государственно-монополистический капитализм (империализм, загнивающий, паразитический) – социализм.

Владимир Березин

III

Другой способ чтения

Точно сформулированы и условия перехода от империализма к социализму: смена правящей элиты и установление диктатуры, ликвидация всех демократических \"предрассудков\". Власть отбирается у \"юнкеров-дворянчиков\" и передается \"сознательным рабочим\", т.е. коммунистам. (Почему-то, правда, с этого момента скала начинает плодоносить: государственно-монополистическая экономика перестает быть паразитической и загнивающей, начинают \"расцветать сто цветов\", как говорили китайские марксисты…)

Ленин дал формулу: коммунизм есть империализм плюс диктатура партии коммунистов. Здесь появляется и логическая законченность, две стороны медали соответствуют друг другу: диктатура в экономике и диктатура в политике. Так возникает чертеж тоталитарного здания. И эта формула, в отличие от лепета про советскую власть и электрификацию, была действительно воплощена в жизнь полностью и железной рукой.

Писатель сейчас оказывается в парадоксальной ситуации. Еще век назад ее определил Виктор Шкловский, сказав про себя: \"Я одновременно и рыба, и ихтиолог\". Жить в лесу подобно Торо не получается. Цивилизация вынуждает писателя иметь свое мнение о других книгах и прочих событиях, высказываться о чужих текстах. Писатель превращается в литературоведа-беллетриста, культуролога-популяризатора. Ему суют в руки весь ихтиологический инструментарий, и уже никуда не деться от этой обязанности.

Хочу только еще раз подчеркнуть, чтобы не демонизировать, как сейчас модно, Ленина, что весь его план субъективно отнюдь не был \"сатанинским планом\", направленным на умерщвление России. Этот план даже не был доктринерской реализацией марксистской утопии просто потому, что ничего подобного Маркс не писал. План Ленина в огромной мере вырос из реальной жизни, из практики милитаризованной экономики. Этот план – просто гимн, апофеоз государственного регулирования. В менее радикальных формах с ним были тогда согласны почти все. Ленин не лгал, когда писал: \"Можно ручаться, что вы не найдете ни одной речи, ни одной статьи в газете любого направления, ни одной резолюции любого собрания или учреждения, где бы не признавалась совершенно ясно и определенно основная и главная мера борьбы, мера предотвращения катастрофы и голода. Эта мера: контроль, надзор, учет, регулирование со стороны государства, установление правильного распределения рабочих сил в производстве и распределения продуктов, сбережение народных сил, устранение всякой лишней траты сил, экономия их. Контроль, надзор, учет – вот первое слово в борьбе с катастрофой и голодом\"

О СЕТЕВОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Кажется, что это перепечатка из сегодняшней (сентября 1994-го) \"Правды\", а не из \"Правды\" сентября 1917-го! Те, кто последние четыре года радостно предрекают \"катастрофу и голод\", дают тот же рецепт борьбы с \"грозящей катастрофой\": регулирование со стороны государства. Разница лишь в том, что сегодня эти слова выговариваются все же немного труднее, так как мы имели 70 лет, чтобы проверить, к какому \"сбережению народных сил\", \"устранению всякой лишней траты сил\" ведет государственное регулирование экономической жизни, необходимость которого, как верно пишет Ленин, была признана \"еще при царизме\".

Собственно, сетевой литературы не существует. Существуют лишь иные формы чтения. Литература - это ведь не способ передачи информации, а буквы, слова, предложения, из которых складываются образы. Все эксперименты по созданию текстов, ветвящих сюжет по гиперссылкам, на мой взгляд, остались экспериментами. А было бы интересно посмотреть на текст с движущимися картинками, подобный картинкам в волшебных книгах Гарри Поттера, но это мало что изменит. Пишущим людям в Сети все равно приходится играть в слова. В них, словах, и заключена алхимия литературы. А каким способом слова доставлены до потребителя - неважно. И тут надо учесть по крайней мере три обстоятельства.

Замечательны и конкретные меры установления государственного регулирования, которые провозглашает Ленин:

Во-первых, \"сетевая литература\" - это другой способ чтения, как правило, чтение с экрана. Но вот-вот эта проблема уйдет, и всем станет доступен компьютер размером с книжку, содержащий огромное количество текстов и обладающий качеством изображения лучше полиграфического. Сейчас это просто дорого.

\"1. Объединение всех банков в один и государственный контроль над его операциями или национализация банков.

Конечно, есть магия предмета, магия книжки. В электронной книге вы не найдете засушенный цветок, не засунете ее под кровать вместо отломившейся ножки. Из электронной книжки нельзя вырезать страницы и положить в выемку пистолет...

2. Национализация синдикатов, т.е. крупнейших монополистических союзов капиталистов (синдикаты: сахарный, нефтяной, угольный, металлургический и т.д.).

Поэтому останутся бумажные раритеты - редкости вроде Брокгауза и Ефрона. Толстый том Кэрролла, который можно забыть на дачной веранде, и ветер будет шелестеть в нем иллюстрациями Тенниела. При этом раритетные книги будут представлять собой и музейные ценности, и вполне функциональные предметы - такие же, как ручная мельница для специй, которую прадедушка привез с турецкой войны: она хоть и старинная, но ею можно пользоваться, она все так же мелет перец и стала каминной безделушкой.

3. Отмена коммерческой тайны…\"

С каким же реально существовавшим в истории строем соотносимы ленинские \"Тетради по империализму\"? О ближайшем источнике его вдохновения – германском ВПК периода войны – мы уже сказали. Другой, более общий источник – тресты, концерны, картели, в великом множестве возникавшие в начале века прежде всего в США. В отличие от ВПК – явно временного, вынужденного, мобилизационного образования – эти тресты реально были органическим порождением капитализма, характеризовали его новую стадию. Если бы действительно это была высшая стадия капитализма, то – точно по Ленину – она оказалась бы последней.

А вот другая справочная литература, лишенная золотого обреза Брокгауза, отомрет, потому что кнопочные словари, разумеется, удобнее для пользования. Научная литература станет электронной - кстати, художественная литература занимает не самый большой сегмент книгоиздательской деятельности. Но \"сетевая литература\" и электронная книга - понятия из разных сфер. Хотя электронная книга скорее всего будет \"запитываться\" от Сети, минуя все эти дискеты и компакт-диски.

В какой-то момент так думали многие. Исследования империализма были тогда очень модны. Собственно ленинский империализм во многом написан под влиянием работ Каутского[40] и Гильфердинга[41] и в полемике с ними. Его можно рассматривать и как \"научный комментарий\" к беллетристической утопии Джека Лондона \"Железная пята\" (1907), в которой описан переход США от свободного капитализма к государственно-монополистическому империализму и политической диктатуре.

Во-вторых, проблемы \"сетевой литературы\" - это проблемы современной литературы как таковой. Литература подразумевает производство текстов с внимательным отношением к словам и к связям между этими словами. В литературе существует только критерий качества: если положить в Сеть тексты Бунина, качество их останется неизменным. В Сети этот критерий осложнен толпами графоманов. В Сеть легче пробраться, она демократична. В ней есть огромное количество хороших текстов, рядом с ними продуцируется еще большее количество текстов средних и уже безумное количество текстов графоманских. Последних в Сети бесчисленное множество: масса людей, которые думают, что они умеют писать, нажимая на клавиши компьютера, хочет о себе заявить. Вообще, чтобы на человека - на его текст или на его комментарий к чужому тексту - обратили внимание, он должен быть интересен сам по себе. Времена подзаборных гениев, неинтересных при жизни никому, но заслуживших посмертную славу, прошли. Но это другая, бесконечная тема. Мы ее трогать сейчас не будем.

Но именно потому, что монополистический капитализм даже в зародыше нес грозную опасность свободному предпринимательству и политической демократии, именно благодаря очевидности того, что он ведет не к логическому развитию, а заводит в тупик, представляя собой злокачественное, паразитическое новообразование на теле капитализма, американское общество вступило в борьбу с этим явлением. Как раз в начале века конгресс и администрация США приняли целый ряд антитрестовских мер, которые \"перекрыли кислород\" монополистическому перерождению капитализма, редукции рынка. И тут Ленин бил в самую важную точку: должна быть установлена политическая диктатура, которая будет твердой рукой поддерживать и насаждать монополизацию экономики. Только в союзе с политической властью (диктаторской, разумеется) монополистический капитализм может победить свободную конкуренцию и рынок, раздавить их железной пятой, стать тотальным. Как пишет Ленин, тут и происходит процесс \"соединения гигантской силы капитализма с гигантской силой государства в один механизм\".

Как свободная политическая конкуренция (демократия) логически связана со свободной рыночной конкуренцией, так и экономическая монополия логически притягивает политическую монополию (диктатуру).

Суть в том, что при современном росте населения количество существующих книг неосмысленно велико. Велико неосмыслимо. А ведь человек античности (если не брать в расчет экзотичных китайцев) мог прочитать все книги, которые существовали на свете - ну, скажем, за исключением долговых расписок соседних полисов. В Средние века появились некоторые сдерживающие обстоятельства - черни просто возбранялось читать, но в эпоху Возрождения фронтальное чтение стало занятием уже почти невозможным.

Ну а если монополию будет осуществлять коммунистическая партия, коммунистическая олигархия, то строй этот будет, разумеется, прогрессивным, исторически оправданным, превратится в… коммунизм!

Мне кажется, что Рубиконом в этом смысле оказалось именно Возрождение: возникновение множества текстов на национальных языках, и проч., и проч.

Ибо \"…социализм есть не что иное, как государственно-капиталистическая монополия, обращенная на пользу всего народа…\". При этом Ленин писал: \"Чистый империализм, без основной базы капитализма никогда не существовал, нигде не существует, никогда существовать не будет\".

Но и тогда теоретически можно было прочитать книги хотя бы по своей специальности.

\"Основная база капитализма\" – рынок, частная собственность. Ленин был прав: пока монополии варятся в общекапиталистическом котле, речь не может идти о \"чистом империализме, \"чисто монополистическом\", \"чисто паразитическом\".

К концу ХХ века стало невозможно прочитать все даже по своей специальности.

Мы читаем только произвольно сделанную выборку.

С тех пор прошло 80 лет. Произошла кейнсианская эволюция – государство на Западе стало куда активнее вмешиваться в экономику, во многих странах были национализированы целые отрасли экономики. Возникли гигантские, супермощные транснациональные компании. Как правило, они не принадлежат кому-то персонально, \"хозяина\" нет. Это акционерные общества без контрольного пакета в чьих-либо руках (разве что в руках другого такого же безличного гиганта). Фактически это министерства (а мощность многих из них намного превышает финансовую и технологическую мощность любого российского министерства, скажем). Казалось бы, здесь речь идет о бюрократических монстрах, которые на годы вперед планируют свою деятельность, где бесчисленные чиновники-управленцы чувствуют себя достаточно отчужденно от \"дела\", заинтересованы брать взятки и саботировать все нововведения, т.е. о полных аналогах советских министерств (ленинских монополий). Отчасти так оно, несомненно, и есть. Еще в 30-е годы министр внутренних дел США Г.Л.Иккес заявлял: \"Всякий большой бизнес – это бюрократия\".

Однако это шаг в сторону от темы.

Так, может быть, подчиняясь объективным законам, Запад своим путем пришел туда же – к государственно-монополистическому капитализму, своему варианту социализма? Многие именно так и понимали идею конвергенции, модную в 60-х годах. Еще раньше, в начале века, такой путь к социализму предсказывал в своей концепции \"ультраимпериализма\" Каутский. Однако государственно-монополистического капитализма в ленинском смысле на Западе не возникло.

Главное именно в том, что сейчас практически невозможно прочитать все, что публикуется. Раньше нас ограничивало количество лесов, сводимых на бумагу. В Сети ограничений этого рода нет. Но Сеть интересна другим возможностью компьютерной сортировки текстов, их доступностью и очень быстрым их обсуждением. Читателю всегда хочется высказаться, при этом каждый человек считает себя равновеликим автору. Особенно если он вступил с ним в диалог. Раньше писатель казался небожителем, для читателя было большой редкостью и счастьем получить писательский ответ на свое письмо. Сеть же обеспечивает свободное общение.

И дело здесь именно в рыночной среде, по правилам которой играют крупнейшие корпорации.

Есть и третий аспект сетевой литературной деятельности - журналистика. Интересно, что традиционной русской словесности серийные детективы и любовные романы конкуренции не составляют. Именно журналистика нового образа - \"интеллектуальные путеводители\", или \"интеллектуальная кулинария\", короткие эссе размером в экран компьютера - уверенно побивает позиции литературы ХХ века. Лучшие образцы этого жанра пишутся своими для своих, интеллектуалами для интеллектуалов. И их авторы внимательно следят за тем самым, о чем я уже говорил: за алхимией соединяющихся слов, за тайным значением буковок.

В результате эти концерны открыты к техническому прогрессу, деятельность их намного эффективнее, чем деятельность государственных компаний на Западе (не говоря уж о социалистических министерствах), хотя и уступает в эффективности мелким фирмам.

ПИСАТЕЛЬ МУРАКАМИ

IV

Среди популярной литературы есть интересный пример настоящего современного героя, обладающего примечательной расслабленности стилем, полюбившимся в России.

Государственно-олигархический капитализм (=империализм=социализм) в ленинском понимании больше всего похож на азиатский способ производства, описанный Марксом. \"Суперзападная\", казалось бы, социально-экономическая структура парадоксальным образом смыкается с традиционно восточной. Общим является главное: власть слита с собственностью, собственность является функцией власти. Империализм в ленинской интерпретации – это не высшая ступень развития капиталистической социально-экономической системы, а, наоборот, ее редукция к таким структурам, от которых западное общество отделилось сотни лет назад (при сохранении, естественно, технологий XX века). И это на заре советской власти поняли многие.

Особый типаж современности - типаж национального интеллектуального писателя с остросюжетным уклоном. Экзотический автор, экзотичность перевода с японского, турецкого или сербского, качество которого никто не сможет проверить и которое принимается на веру. Суть не в том, что перевод нехорош, а в том, что никто не читает автора в оригинале. Ключ здесь в том, что обязательна экзотическая страна - туристический флер описания. И, наконец, необходим детективный элемент повествования. Каждый из этих авторов всматривается в Запад, каждый тянется к нему - их жизнь происходит на стыке культур. Памук жонглирует западными кинофильмами, у Мураками плещется в наушниках западная музыка. Когда читаешь книгу, в которой чередуются названия чужих песен, песен, которые ты никогда не слышал и вряд ли когда-нибудь услышишь, то испытываешь при этом очень странное ощущение.

В те же годы одна часть интеллигенции в поисках объяснений по аналогии считала Октябрьскую революцию самой радикальной западной буржуазной интернационалистской революцией, другая же ее часть была значительно ближе к истине, указывая на глубоко реакционный, самодержавный, \"восточный\", \"почвенно-архаический\" характер этой социалистической революции.

Первой пришла в Россию его \"Охота на овец\", книга о Добре и Зле, о том, что одно весьма трудно отличить от другого. И о том, что на Востоке понятия Добра и Зла вовсе не так связаны друг с другом, как в средней полосе России. Пониманию этого обстоятельства способствовал чрезвычайно удачный перевод Дмитрия Коваленина, который, кстати, в качестве ударной коды своего послесловия сообщает, что в японском языке у существительных редко есть множественное число. И значит, одна овца, превратившаяся в неопределенное их множество, придает добавочный смысл сказке с таким концом, что непонятно счастливый это конец или нет. В книге про овцу был китовый хрен, в смысле китовый пенис, и Таинственная Организация, и Девчонка, Которая Спала с Кем Попало, Крыса и Человек-Овца.

Так, Плеханов именно в связи с большевистской идеей национализации земли говорил, что ее реализация приведет к установлению в России \"экономического порядка, лежавшего в основе всех великих восточных деспотий\", говорил о большевизме как о \"китайщине\", \"антиреволюционном\", \"реакционном\" повороте назад колеса русской истории.

Один из самых проницательных, философски мыслящих русских поэтов, М.Волошин, так определял сущность революции:

А овцы Мураками напомнили читателю Тургенева, его барашка с бяшей, веселый и страшный кошмар \"Бежина луга\". Тургеневский баран был не только зубаст и страшен. Он был к тому же говорящий.

Но вернемся к песням. Роман Мураками - это Блюз Овцы, состоящий из множества джазовых мелодий, интернациональный стиль, где мешаются дзен и \"Битлз\", разные десятилетия и страны. И вот герой ставит пластинку на проигрыватель, и \"Нет Кинг Коул запел \"К югу от границы\". Вся комната словно отъехала в прошлое: я снова дышал воздухом шестидесятых\".


\"Вейте, вейте, снежные стихии,
Заметая древние гроба:
В этом ветре – вся судьба России -
Страшная, безумная судьба.
В этом ветре гнет веков свинцовых;
Русь Малют, Иванов, Годуновых,
Хищников, опричников, стрельцов,
Свежевателей живого мяса,
Чертогона, вихря, свистопляса:
Быль царей и явь большевиков.
Что менялось? Знаки и возглавья?
Тот же ураган на всех путях:
В комиссарах – дурь самодержавья,
Взрывы революции – в царях.
Вздеть на виску, выбить из подклетья
И швырнуть вперед через столетья
Вопреки законам естества –
Тот же хмель и та же трын-трава.
Ныне ль, даве ль – все одно и то же:
Волчьи морды, машкеры и рожи,
Спертый дух и одичалый мозг.
Сыск и кухня Тайных Канцелярий,
Пьяный гик осатанелых тварей,
Жгучий свист шпицрутенов и розг,
Дикий сон военных поселений,
Фаланстер[42], парадов и равнений,
Павлов, Аракчеевых, Петров,
Жутких Гатчин, страшных Петербургов,
Замыслы неистовых хирургов
И размах заплечных мастеров…\"



В синтезе диктатуры партии и государственно-монополистической (империалистической) экономики поэт увидел тот самый страшный вариант развития, которым тоже была беременна русская история: царский, самодержавный социализм. Именно им как последним кошмаром, как известно, заканчивается \"История одного города\" Салтыкова-Щедрина – \"самодержавным коммунизмом\" Угрюм-Бурчеева

Есть такой роман Джона Брэйна \"Путь наверх\", где героя охватывала тоска по дням, когда он \"мог позволить себе истратить четыре фунта в неделю на пиво и сигареты, а эмблема в виде серебряного крылышка обеспечивала и дармовую выпивку, и женщин из общества. ...Мне показалось, что сейчас я снова покачу по пустынным равнинам Линкольншира с бочкой пива в багажнике, а Томми Дженкс заведет во весь голос \"На маневрах\", или \"Коты на крыше\", или \"Три почтенные старушки\". Какие коты, какие старушки... Какие хиты семидесятых?.. Они намертво привязаны к среде и времени, как ключ без права передачи. Конечно, многие музыкальные имена, которые перебирал Мураками, знал и я, но все они старились стремительно - будто цены в фунтах, шиллингах и рублях, что жили в разных книгах.

Такой социализм с мрачным восторгом призывал на русскую землю, дабы ее \"подморозить, чтобы не гнила\", Константин Леонтьев. Он прямо писал, что для России \"социализм есть феодализм будущего… то, что теперь крайняя революция станет охранением, орудием строгого принуждения, дисциплиной, отчасти даже и рабством\". \"Чувство мое пророчит мне, что Славянский Православный Царь возьмет когда-нибудь в руки социалистическое движение… и с благословения Церкви учредит социалистическую форму жизни на место буржуазно-либеральной. И будет этот социализм новым и суровым трояким рабством: общинам, Церкви и Царю\". Что ж, надо сказать, что в описаниях \"нового средневековья\" К.Н.Леонтьев близок к истине, в особенности что касается сурового социалистического рабства, общин-колхозов и уничтожения буржуазно-либеральных форм жизни… Интуиция его не подвела – он близко знался с демонами русской истории.

Итак, Мураками оказался расслабленным стильным человеком. Одиночество, рок-н-ролл, секс. Не рекламировались только наркотики. И неважно, что для некоторых читателей Запад - это скорее географический Восток. Всюду острый, напряженный сюжет (западного толка), щепотка (вернее, полведра) национального колорита, стакан сложносочиненных метафор, а перед подачей на стол - посыпать толченой географической трухой с описаниями городских и прочих достопримечательностей.

Октябрьская революция кровью смыла, штыком соскоблила с карты России тонкий культурно-западный слой. Вместо него на поверхность вышли мощные архаические пласты культуры, представленные маргиналами города и деревни. Это было, по выражению С.Л.Франка, \"нашествие внутренних варваров\". Новую элиту образовали \"дикие люди\" – герои Зощенко, Платонова. Возвращались средневековые по сути варианты самодержавного правления, соединенные с современной техникой и бюрократическими институтами. (Бердяев написал в 1924 году книгу с точным названием \"Новое средневековье\".) В минуты прозрения это понимали и некоторые коммунисты (отсюда обозначение Сталина как \"Чингисхана с телефоном\"). Путешествие из Петербурга в Москву правительства большевиков в 1918 году приобретало символическое значение: возвращение из \"петербургской\" России в средневековое московское царство-\"ханство\" (как известно, в 1919 году контролировавшаяся большевиками территория действительно была почти точной копией Великого московского княжества). Паровоз русской истории летел на восток. \"Западное влияние\" становилось чисто техническим.

Мураками очень нравился оттого, что герои этого японца были расслабленными людьми средних лет. Мураками кокетничал своим одиночеством и расслабленностью. И русский читатель соотносил и отождествлял себя с этой постиндустриальной расслабленностью, передавал книжку другому такому же расслабленному - жена-ушла-с-работой-проблемы-машину-сперли. Мода на Мураками ширилась - безотносительно к высокому качеству его текстов. Потому как он реализовывал японский вариант сюжета про Ивана-дурака, спящего за печкой, но которому, наконец, подвалило, повело по жизни, которым заинтересовалось мироздание.

Все это показывает, что ленинский \"социализм\" глубоко лежал в русле русской истории, был органичен для царства \"Малют, Иванов, Годуновых\" и империи \"Павлов, Аракчеевых, Петров\". Он представлял собой развитие одной из линий державной истории. Конечно, в российский организм Лениным был занесен вирус, но и сам организм был готов его воспринять. Только это не был вирус анархии и разрушения государства, чего боялись наиболее крепколобые государственники строгого режима. Как раз наоборот, это был вирус патологического, злокачественного усиления, разрастания государства.

Вечный российский выбор – к саморазвивающемуся гражданскому обществу или самодержавно-восточной деспотии? – был наконец сделан. Было, однако, в чертежах ленинского социализма нечто абсолютно свое, уникальное, что резко отличало его и от всех западных аналогов государственного монополистического капитализма (империализма), и от классических образцов азиатского способа производства, – то, что хотя и было связано с русской самодержавно-бюрократической и общинной традицией, но принципиально отрицало многое в ней.

Отношения у героев Мураками были свободные: \"Настолько свободные, ни к чему не обязывающие отношения у меня за всю жизнь складывались лишь с нею одной. Мы оба понимали, что эта связь ни к чему не ведет. Но смаковали оставшееся нам время жизни вдвоем, точно смертники - отсрочку исполнения приговора... Но даже не это было главным в моей пустоте. Главной причиной моей пустоты было то, что эта женщина была мне не нужна. Она мне нравилась. Мне было хорошо с ней рядом. Мы умели наполнять теплом и уютом то время, когда мы были вместе. Я даже вспомнил, что значит быть нежным... Но по большему счету - потребности в этой женщине я не испытывал. Уже на третьи сутки после ее ухода я отчетливо это понял. Она права: даже с нею в постели я оставался на своей Луне\".

Эти мысли так же распространены в мужских постиндустриальных головах, как \"Макдоналдсы\" в мировых столицах. Так же, как мечта запечного Ивана о череде царевен.

Соединение восточной деспотии (диктатуры) в политике, государственного монополизма в экономике и коммунистической идеологии, отрицающей частную собственность, – только в этом органическом синтезе, скрепленном кровью и подогретом на огне гражданской войны, возникает поистине тоталитарный монолит.

В России Мураками стал особенно популярен потому еще, что понятия сентиментального стиля - с тех пор как ушла мода на Ремарка и Хемингуэя - в России не было, а потребность в нем была. Герои Мураками с их явной неспешностью и ничегонеделанием были хорошей заменой трех товарищей Ремарка.

И в этом был его успех.

Дело в том, что хотя при \"азиатском способе производства\" не развивалась традиция уважения, традиция законности частной собственности, но не развивалась и традиция ее отрицания. Тем более такая идеология немыслима при государственном капитализме. Подобной идеи отрицания частной собственности, и юридически, и социально-психологически насаждаемой государством, пожалуй, вообще не было в известных нам обществах.

О ГОРЬКОМ ГОРЬКОВСКОМ НАПРАВЛЕНИИ

Между тем именно жесткой, жесточайшей ликвидации и делегитимизации самого понятия частной собственности добивались Ленин, большевики. Он это делал, несомненно, из доктринерских, начетнических побуждений. Однако объективно это оказалось как раз \"недостающим звеном\", как любил выражаться Ленин, чтобы замкнуть уникальную цепь поистине универсальной, невиданной ранее диктатуры, чтобы достроить до логического совершенства восточную деспотию. Именно здесь корень, ядро нового строя в истории, тоталитарного строя в его коммунистической редакции. Поэтому, кстати, коммунистический вариант тоталитарного строя был \"совершеннее\" по конструкции, чем фашистский (там, как известно, соединялись государственный капитализм, политическая диктатура и иная государственная идеология – шовинизм-расизм).

РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Не притеснение частной собственности, а ее радикальное искоренение, юридическая ликвидация и делегитимизация в сознании общества – вот основа тотальной, монолитной государственной политико-экономической диктатуры. Тут проходит четкий водораздел между \"империализмом\" и \"социализмом\". Таким образом и возник социализм как высшая (последняя) стадия азиатского способа производства.

Проезжая под стук железнодорожных колес платформу \"Серп и молот\", я подумал, что мой друг Профессор Гамулин именно потому съехал с катушек на водочной тематике, что дача его находилась по пути следования героя алкогольной поэмы.

Азиатский способ производства и его \"европейская проекция\" – государственно-монополистическое производство, – для того чтобы приобрести внутреннюю завершенность, предполагали элиминирование частной собственности, захват ее государством. Конечно, это была бы завершенность абсурда… Это был бы выход за пределы известной истории человечества – и \"западной\", и \"восточной\" – в некое новое измерение. Тоталитаризм вообще любит окончательные решения, перечеркивающие всю предыдущую историю. Германский тоталитаризм искал окончательное решение еврейского вопроса, российский – окончательное решение \"рыночного\" вопроса.

Беда в том, что у меня смешанные чувства к этому произведению точь-в-точь как у человека, который наблюдал за тем, как его теща на его автомобиле падает в пропасть.

Конечно, для морального оправдания таких экстремистских шагов необходима мощная идеология, прикрывающая тотальную экспроприацию собственности государством некими сверхпривлекательными утопическими лозунгами. Роль этой идеологии и выполнял социализм, провозглашавший, разумеется, не \"огосударствление\", но исключительно \"обобществление\" собственности и, как следствие, резкую гуманизацию всех социально-экономических отношений. При этом фактически как раз не отрицалось, что собственность будет принадлежать государству. Для того чтобы здесь перепрыгнуть через логическую пропасть и ухитриться поставить знак равенства между огосударствлением и обобществлением, нужна была определенная словесная эквилибристика – объявлялось, что само всемогущее государство при благодетельной диктатуре компартии каким-то чудом \"отмирает\".

Венедикт Ерофеев окружен такой толпой прихлебателей и отхлебывателей, что Киркоров на прогулке кажется неизвестным сотрудником телевидения. Прорваться через эту толпу нет никакой возможности. Эти прихлебатели, будто жуки, копошатся на тексте поэмы, бросаются цитатами, как окурками, так что я принужден отвечать им продолжением этих самых цитат. Жуки-короеды подмигивают мне, булькают горячительными напитками, позванивают стаканчиками и, в общем, ведут себя гадко. А мне не хочется выдавать трагедию за веселую норму.

Окончательная формула Ленина может звучать так:

А алкогольное путешествие, или, как говорят, алкогольный трип, становится тяжел и нелеп. Может, оттого что я люблю выпить, все меньше и меньше люблю я пьяных. Как-то, много лет назад, я принял участие в странном действе. Меня пригласили на открытие памятников ерофеевским героям - человек с чемоданчиком встал на Курском вокзале, а девушка с косой до попы обреталась в Петушках. Потом они, кстати, переместились ближе к моему дому шпалы и рельсы отвергли героев.

социализм = политическая диктатура партии + государственно-монополистическая экономика + коммунистическая идеология. Поскольку это не механическая сумма, а синтез, то все части претерпевают изменение внутри единого общего контекста. Здесь уже не остается традиционного \"империализма\", хотя и загнивающего, но все-таки государственного капитализма, предполагающего рынок, частную собственность и т.д. Нет, здесь действительно возникает качественно новый строй, принципиально отличный от своих предшественников, – строй, где рынка в принципе нет.

Но тогда для участников торжеств подали особую литерную электричку. Хотя она была окружена двумя линиями милицейского оцепления, один дачник с сумкой на колесиках все же сумел пролезть к цели и только в вагоне понял, как он опростоволосился. Дачнику нужно было куда-то в Купавну, а электричка свистела без остановок до самых Петушков. Было понятно, что случайный пассажир доберется до дому только к вечеру. Но ему налили водки, и дачник понемногу успокоился.

Глава IV

Водку, кстати, носили по вагонам девушки в лихо приталенной железнодорожной форме. За умеренную плату девушки продавали и путевую коробочку. В этой бунюэлевской коробочке лежал кусочек вареной колбасы, вареное же яичко, кусок черного хлеба, плавленый сырок \"Волна\" и настоящий соленый огурец - не пупырчатый крепыш европейского извода, а правильный русский огурец из столовой, клеклый и кислый.

Частная собственность номенклатуры

Откуда взялись эти продукты - непонятно. Но, сдается, их привезли на машине времени.

Я захватил из дома граненый стакан и начал пить со своими приятелями.

Мы вели неспешную беседу, только я время от времени прятал стакан, когда видел милицейский патруль, проходящий по вагону; мой способ прятать давно уже забыт большей частью человечества, и здесь не место его раскрывать.

Впрочем, милиционерам можно было только сочувствовать - инстинктивно они сжимали пальцы на дубинках, а вот приказа лупить им не было. Вернее, был приказ не лупить.

Коммунисты могут выразить свою теорию одним положением: упразднение частной собственности. К.Маркс, Ф.Энгельс
Перед патрулем была полная электричка пьяных, но у всех был дипломатический иммунитет. Поэтому люди в погонах шли, как коты мимо бесконечных витрин с сыром.

Путешествие длилось, серп и молот братались с карачарово, мы доехали до Петушков и встали на краю огромной лужи. Рядом с лужей происходил митинг жителей Петушков и приехавших из Москвы гостей. Динамик исполнил гимн Петушков, в котором были слова вроде \"хотя название нашего города странное, все мы тут очень приличные люди\". Исполнялось все это на мотив \"Славное море, священный Байкал\".

Мне, ориентируясь на мой внешний вид, несколько раз предлагали выпить перед камерой. Я отгонял это телевизионное недоразумение матом и объяснял, что выпивка - процесс интимный, вроде любви, а в порнографии я не снимаюсь. А потом пошел обратно в поезд.

Бюрократия имеет в своем обладании государство… Это есть ее частная собственность. К. Маркс
Журналисты лежали под лавками, стон несся по вагонам. Известный певец тренькал на гитаре. Пронесли мимо звезду коммерческого радио. Увидел я и любовника девушки, за которой тогда ухаживал. По нему, как мухи, ползали две малолетние барышни. Человек этот, не узнав, сказал мне в спину:

- А трость у вас специально или так?..

I

Я медленно повернул голову. Этому я научился у своего спарринг-партнера, короткошеего восточного человека. Он поворачивал голову мелкими рывками, как варан. Производило это весьма устрашающее впечатление.

История отношений между номенклатурой и номенклатурным государством, история их мучительных противоречий и отчуждения первой от последнего еще не написана. Но можно констатировать: строй был разъеден изнутри его собственным правящим классом. В свое время Маркс писал, что буржуазия \"производит прежде всего своих собственных могильщиков\". Коммунистическая олигархия сама стала могильщиком своего строя, впрочем, могильщиком расчетливом и корыстным, надеющимся обогатиться на собственных похоронах, точнее, превратить похороны своего строя в свое освобождение от него и рождение нового… тоже номенклатурного строя.

Когда источник голоса попал наконец в поле моего зрения, я увидел, что лавка пуста. Никого не было.

Проявилось это и в 1989-1991 годах. Я уже не говорю о том, что наиболее активная часть либерально-демократической интеллигенции (\"прорабы перестройки\") вовсе не относилась к числу диссидентов – в большинстве своем это, напротив, были люди, так или иначе связанные с властью. Но это как раз почти неизбежно при любой революции, которой предшествует революция духовная.

Я вернулся через три вагона на лавку к старичкам и сказал значительно:

Гораздо важнее и нетривиальнее было то, что самые массовые отряды собственно номенклатуры – и хозяйственной и даже политической – вполне спокойно и достаточно сочувственно отнеслись к \"антикоммунистической революции\". Поэтому она и произошла так легко, бескровно и в то же время осталась \"половинчатой\", а для многих обернулась обманом их социальных ожиданий и надежд.

Ну и, наконец, совершенно очевидным стал характер номенклатурно-антиноменклатурной революции, когда все увидели, что именно номенклатура (и ее \"дочерние отряды\" вроде так называемого комсомольского бизнеса) прежде других обогатилась в ходе раздела собственности. Получили права гражданства термины \"номенклатурная приватизация\", \"номенклатурный капитал\" (и капитализм), \"номенклатурная демократия\".

- Не умеет молодежь пить, а эти... Эти, может быть, еще из лучших, но из поколения травы и порошка.

В манихейском[43] сознании части нашего общества, пораженном \"манией заговоров\", возникли в связи с этим идеи мирового заговора номенклатуры, инспирированного, естественно, из Вашингтона и Тель-Авива (\"Но чу! Катастрофа запланированная. Настоящий волчий сговор – за ним стояли триллионы США, процессу дали ход именно они\"), вплоть до откровенно параноидального бреда про \"агентов ЦРУ в Политбюро\" и тому подобных галлюцинаций[44].

Мы снова достали стаканы, и я продолжил мрачно:

Однако настоящий анализ проблемы нам еще предстоит. В 1990-1991 годах у нас, безусловно, произошла мировая геополитическая катастрофа вне зависимости от ее оценки, со знаком \"+\" или \"-\". Она была неожиданной для большинства не только советских людей (включая диссидентов), но и для советологов. Так, в середине 80-х годов известные историки А.Некрич и М.Геллер писали: \"Приближаясь к своему 70-летию, государство, рожденное в октябре 1917 года, завершает восьмое десятилетие XX века как последняя мировая империя. Над советской зоной – от Кубы до Вьетнама, от Чехословакии до Анголы – никогда не заходит солнце… Успехи системы очевидны\". Именно таким было мироощущение Запада, панически боявшегося советской агрессии.

- А ведь спустя тридцать лет поедет какой-нибудь поезд в Волоколамск, и будут в нем потасканные люди вспоминать про анашу, будут катать глаза под лоб и спорить о цене корабля, будут бормотать о былом в неведомые телекамеры. Мы, поди, не увидим этого безобразия.

Причин краха коммунистической системы множество. Но нас в соответствии с основной темой интересует внутреннее разложение, идущее сверху социальное и психологическое перерождение элиты, а как следствие этого – политическое и экономическое перерождение системы.

И мои спутники, глотнув и занюхав, радостно закивали головами: да, да, не увидим.

С первых дней советского режима номенклатура, держащая глухую оборону от собственного народа и от мира, решает извечный для нее вопрос: каковы гарантии от \"реставрации капитализма\"? Главной же гарантией всегда было одно – постоянное усиление власти самого \"гаранта\", коммунистической элиты. И именно эта элита и стала основным \"реставратором\".

СЛОВО О ЛЮДОЕДАХ

Перерождение элиты и системы имеет длинную историю.

Я люблю смотреть телевизор. Это довольно сильное признание, потому что сейчас модно признаваться как раз в противоположном. Сейчас модно смотреть в мониторы или просто в окно. Телевизор становится в глазах интеллектуалов уделом плебса. Между тем телевидение есть за что ругать. Но ругать телевидение вообще - занятие зряшное, вроде как ругать молодежь.

1917-1921 годы – военный коммунизм, частная собственность (на территории, контролируемой коммунистами) упразднена. Война, красный террор. Номенклатура ведет смертельную борьбу, осознает себя в роли якобинцев[45].

Я и не буду его ругать.

1921-1929 годы – нэп, \"мирная передышка\", многоукладность экономики. Страна максимально похожа на восточную державу (или, по Ленину, на \"империализм\"). Есть натуральное хозяйство, мелкотоварное хозяйство, частная собственность, государственно-капиталистические предприятия, социалистическая собственность. В этот период – первый кризис коммунизма, первая возможность \"перерождения\", буржуазного термидора[46]. Одновременно – железный занавес и идеологическая война со всем миром (и с остатками общества внутри страны).

Зато я буду рассказывать о людоедах. И тех книгах, что пишут людоеды.

Потому как сейчас людоедов начали резво издавать. Вышла книга под названием \"За стеклом: откровения Оли и Дэна\"; как вечная пара - Пакин и Ракукин - появились книги Сергея Сакина \"Последний герой в переплете\" и Ивана Любименко \"Как остаться живым в пасти быка\".

1929-1953 годы – тоталитаризм. Единственный период, когда действительно в стране торжествовал коммунизм. \"Пик коммунизма\" – 1937 год. Произошло восхождение на этот пик, \"восхождение от абстрактного к конкретному\", от теории к жизни. Точнее, редукция живой жизни к теории. \"Каток\" проехался по стране, по всем экономическим укладам. Не считая существенных мелочей (подсобные хозяйства, например, – ведь есть что-то иногда все-таки нужно), в стране действительно сложился монолит тотально-государственной собственности. Частная собственность полностью уничтожена. Здесь уже ясно видны качественные отличия от \"азиатского способа производства\", тем более от \"империализма\". Соответственной оказывается и политическая форма правления – кровавая гражданская война (\"обострение классовой борьбы\").

Это совершенно нормальная стадия коммерческого проекта, когда он, состоявшись, распространяется на спичечные этикетки, пакеты с соком, книжки наконец.

1953-1985 годы – спуск с коммунистических \"зияющих высот\"[47]. Опять кризис коммунизма, \"второй звонок\". При внешнем господстве все той же тотально-государственной собственности внутри нее развиваются своеобразные \"теневые\" процессы, возникает особый \"бюрократический рынок\". Внутри защитной оболочки государственной (а точнее – \"лжегосударственной\") собственности зарождается, развивается в скрытой, но действенной форме \"квазичастная\", \"прачастная\" собственность. Идет по нарастающей перерождение номенклатуры, незаметный процесс \"предприватизации\" собственности. Общество начинает опять походить на \"империалистическое\", \"государственно-капиталистическое\", отчасти на \"восточное\", но в искаженной форме. Политическая ситуация опять сравнительно мирная: холодная война государства и во внешнем мире, и со своим обществом. Но война позиционная, застойная, почти бескровная.

Вон со \"Звездными войнами\" и круче было.

Но суть в том, что проекты эти по большей части людоедские.

1985-1991 годы – конец коммунизма, \"третий звонок\". Подспудные процессы предыдущего периода выходят на поверхность. Начинается открытая номенклатурная приватизация, частная собственность узаконивается, о реально-государственной (тоталитарной собственности) уже и речи нет. Номенклатура открыто превращается в капиталистическую. К концу этого периода строй похож уже не на \"империализм\" в классически-ленинском описании (тем более не на восточное общество), а на что-то переходное к \"западной\" модели, к рыночной экономике, к открытому обществу и свободному капитализму Правда, эти перемены вполне еще обратимы. Политически все это идет на фоне тотального разгрома государства, полностью проигравшего психологическую и холодную войну как во внешнем мире, так и внутри страны. Поражение заканчивается распадом, исчезновением прежнего государства…

Участвующие в них персонажи на пути к морковке постоянно кого-то едят. Причем этот кто-то - их товарищ. Вот они, участники шоу, собрались в круг под софиты, выбежала перед ними тетенька с металлическим стервозным голосом - и ну они друг друга жрать. С той же невозмутимостью, что и пара зэков, прихвативших в побег собрата. Зэки, задурив голову молодому недоумку, жуют корм, который так и зовется по фене - \"корова\". Зэки хотят жить, их ведет по тайге угрюмый волчий закон.

II

А телевизионных героев зовет не \"зеленый прокурор\" побега, а буржуазная морковка. И под разными софитами, за стеклом и в тех местах, где стекол вовсе нет, участники едят друг друга. И это не радостное соревнование, а волчий лагерный закон: \"Умри ты сегодня, а я завтра\".

Но за всеми этими реальными историческими метаморфозами стоит одна жесткая логическая схема. Реальная эмпирическая история лишь нарастила на логический скелет факты.

Неважно, что болтается перед участниками, - миллион, ключи от квартиры, выгодный контракт, - они добровольно жрут. Жрут, жрут своих же. И никому из этих людей внутренний голос не нашептывает голосом знаменитого фантастического кота: \"Не советую, молодой человек, съедят\". Потому что игроки загодя отвечают на это: \"Меня - завтра, зато сегодня - я\".

Вспомним те две формулы Маркса, которые взяты в качестве эпиграфа к этой главе. Коммунисты уничтожают частную собственность. Государство есть частная собственность бюрократии.

В книгах все это видно лучше, чем на экране. Книги - как отчет путешественника. В них путешественники - а все эти люди путешественники, даже если безвылазно сидят в гостинице, - оправдываются.

Эти две формулы образуют жесткие логические тиски, в которых зажато общество, построенное по марксистской теории. Эти две формулы описывают самый краткий из всех, но в принципе полный курс истории ВКП(б). Дан логический и социально-психологический каркас истории победоносного и обреченного большевизма.

С экрана оправдательная этика уже пролезла в книжную индустрию. Факт свершился.

Из утверждений Маркса можно вывести ряд следствий.

Почему я должен все это безобразие читать?

(1) Упразднив частную собственность, коммунисты сделали всю собственность государственной.

Не надо мне рассказывать про этих людоедов. Потому как глянешь на какой-нибудь обитаемый остров - красота. А присмотришься - сидит там в кустах Повелитель мух, а по берегу бродят людоеды.

(2) Государственная собственность есть коллективная собственность бюрократии.

Не надо обработанных редактурой воспоминаний стеклянных людей: \"Непосредственно сейчас, при написании этой книги, у меня стал проявляться интерес к авторской работе. Хочется глубже понять, как происходит написание произведений. Прочитав эту книгу, вы, надеюсь, окунетесь в мир интересного и сами сможете представить себя на месте участника проекта\"... Не надо чудовищно косноязычной, похожей на графоманскую фантастику советских времен книжки Сакина, где все герои живут под номерами (\"На носу их лодки сидела его 2-а. Она поднялась, поддерживаемая дружелюбно улыбающимся 11-и, и прыгнула в протянутые руки 1-с\"). Не надо кривой сентиментальности книжки Любименко.

(3) Каждый отдельный бюрократ, бюрократический клан стремятся превратить государственную собственность в свою частную собственность.

Это не литература, это отчет о большой жратве, празднике каннибалов.

Экспроприация частной собственности – государственно-бюрократическая собственность – частно-бюрократическая. Вот формула развития социалистического общества от рождения до гибели.

Мне будут говорить, что людоедство - непреложное свойство популярности. Мне будут говорить, что это необходимый камень в фундаменте строительства светлого капиталистического завтра.

В принципе мы здесь сталкиваемся с частным случаем общей проблемы всех восточных деспотий, о чем уже говорилось, – универсальным стремлением чиновников \"приватизировать\" свою власть, превратить ее в собственность.

На это я отвечу, что очень популярный, отнюдь не элитарный писатель, живший в совершенно капиталистической стране, написал книгу о людях, тоже проводивших много времени на свежем воздухе и тоже неравнодушных к богатству.

Залог гибели системы в неизбежности перехода от (2) к (3), в неодолимости \"рефлекса приватизации\" у бюрократической олигархии.

Как-то они переправляются по горной реке, обливаясь потом от страха, а затем переправляют своего случайного знакомого.

Этот рефлекс мог сдерживаться верой коммунистических бюрократов в сакральную идеологию, отрицающую частную собственность, и страхом нарушить догматы этой веры.

Дальше происходит вот что: \"Брэк сделал попытку вручить Киту пятьдесят долларов и, потерпев неудачу, предложил эти деньги Малышу.

Коммунистический строй с его претензией на научность, рациональность был с самого начала построен как спиритуалистический, оправдание которого за гранью разума и фактов, в сфере чистой веры (в действительности веры и страха). Именно идеология, вера в нее и страх ее нарушить должны были образовать барьеры между правом распоряжаться госсобственностью и действиями по ее \"приватизации\" в свой карман.

- Чудак человек! - ответил Малыш. - Я приехал в эти места, чтобы выколачивать деньгу из земли, а не из своих же товарищей\".

Вспомним составляющие большевизма – диктатура государства экономическая и политическая, диктатура бюрократии. Но если над самой бюрократией не будет диктата идеологии, то тогда чем тотальнее строй, чем больше власть правящей бюрократии, тем быстрее она разложится, разделит между собой госимущество, тем быстрее этот строй погибнет.

ИГРА В БОГА

... книгу, если от нее ждешь чуда, следует читать дважды. Один раз следует прочитать в молодости, пока вы моложавее героев, второй раз - когда вошли в возраст и герои книги стали моложе вас.

Поэтому сохранность идеологии была основой строя. А важнейшим компонентом в идеологии была ее антисобственническая составляющая, только она и препятствовала перерождению коммунистического тоталитаризма \"назад\" в госкапитализм с номенклатурой в роли новых капиталистов. (Разумеется, антисобственнические компоненты в идеологии были внутренне противоречивыми, ведь идеология \"экономического детерминизма\", исторического материализма провозглашала первой целью своей политики не достижение тех или иных собственно имматериальных, духовных ценностей, а, напротив, \"удовлетворение потребностей трудящихся\". Тем не менее в отношении частной собственности на средства производства стояло твердое табу, а \"для страховки\" и личная собственность на предметы потребления для членов номенклатуры в 1920-е годы жестко регламентировалась, по крайней мере формально.)

Для того чтобы идеология была реальным руководством к действию, необходимо было среди номенклатуры выковать тип \"новых\", \"стальных\", но \"бестелесных\" людей. Но вопреки романтическим восторгам, а затем и самоуничижительной иронии такого типа людей в СССР создать, воспитать, выдрессировать так никому и не удалось.

Тогда вы увидите их с обеих сторон, да и они смогут учинить вам экзамен с той стороны времени, где оно стоит. Это значит, впрочем, что иной раз бывает вообще поздно читать какие-то книги, равно как иной раз бывает вообще поздно идти на покой...

К 30-х годах официальная пропаганда особенно свирепствовала, и действительно казалось, что многие люди с искренним энтузиазмом \"перековываются\" в \"ускомчелов\" (усовершенствованный коммунистический человек термин И.Эренбурга). Но именно в эти годы происходят события романа М.Булгакова, когда, посетив Москву, Воланд задает себе вопрос: \"Изменились ли эти горожане внутренне?\". И сам на него отвечает: \"Ну что же… они – люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было… Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или золота. Ну, легкомысленны… ну что ж… и милосердие иногда стучится в их сердца… обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их…\"

\"Пейзаж, нарисованный чаем\".

Да, так было всегда. Но никогда не было строя, безумно отрицавшего это \"человеческое, слишком человеческое\" чувство. Никогда не было строя, для которого человеческая любовь к деньгам, собственности несла бы смертельную угрозу. Что же – тем хуже для строя!

Я дочитал Фаулза ночью, и, помню, волосы мои зашевелились. Было действительно часа три ночи. А читал я его четыре дня, а читал тогда много: по книге в день. Я читал Фаулза, забросив дела, медленно, будто занимаясь любовью с любимой женщиной, читал под звуки Баха. Дело было не в обычной связке Баха с чем-то особенно возвышенным, характерной для массовой культуры. Просто я тогда вступил в Баховское общество, не то, главное и международное, а маленькое и свойское, похожее на клуб любителей рыбной ловли.

В сущности тот же \"воландовский\" вопрос сразу после окончания гражданской войны задавал себе \"демон революции\" Л.Д.Троцкий и с ужасом констатировал:

Это чтение было ритуальным. Вернувшись вечером домой, я вминал кассету с Бахом в скрипящий и жужжащий магнитофон и погружался в \"Волхва\". Название это (исконное - \"Magus\") было труднопроизносимо в московском метро:

\"Когда же напряжение отошло и кочевники революции перешли к оседлому образу жизни (и стали называться \"номенклатурой\". Е.Г.)…в них пробудились, ожили и развернулись обывательские черты, симпатии и вкусы самодовольных чиновников. Не было ничего противоречащего принципу партии. Но было настроение моральной успокоенности, самоудовлетворенности и тривиальности… Шло освобождение мещанина в большевике\".

- Волхов? Волков? А? Что? Я не поняла...

Такие \"психологические метаморфозы\" назывались, естественно, \"перерождением\" большевиков, хотя на самом деле они доказывали как раз, что перерождения не произошло, что они остались обычными людьми, которым не чуждо ничто человеческое. Их мысли ничуть не противоречили принципам, программным документам партии. Но они хотели – как любой правящий слой после любых переворотов и революций собственности. Действительно тривиально.

И собеседница откачивалась в сторону - в такт движению подземного вагона.

Конечно, первоначально речь шла не о \"первоначальном накоплении\", а о \"первичном наедании\". Они стремились вначале решить вопрос о собственности на чисто потребительском уровне, на уровне своего потребления, быта. Это еще совсем не противоречило политическим принципам партии.

В рукописи, кстати, роман назывался \"Игра в бога\". Сюжет романа следующий: молодой англичанин, окончивший Оксфорд и оттого c иронией глядящий на мир, приезжает (перед отъездом из Англии испытывая сильную любовь) на некий греческий остров преподавать английский язык. На острове, одном из тысяч, плавающих в Эгейском море, живет в своем имении странный человек - не то француз, не то англичанин, не то грек - Кончис.

В конце 20-х годов был отменен пресловутый \"партмаксимум\", уже к середине 30-х годов разрыв в уровне жизни (жилье, продукты, вещи) между номенклатурой и \"простыми советскими людьми\" достиг такой же величины, как разрыв между сановниками того же ранга и беднейшей частью обывателей до революции. После войны в особо привилегированное положение наряду с традиционными отрядами номенклатуры (партэлита, госбезопасность, армия, дипломаты) попала верхушка ВПК. Всегда была богатой группа руководителей торговли.

То, что происходит дальше, прямо отсылает к шекспировской \"Буре\". Теряется грань между вымыслом и реальностью.

Однако постоянно растущие привилегии не могли до конца разрешить \"социальный вопрос\" \"голодающей\" номенклатуры. Аппетит приходит не просто во время еды, особенно важно, что он всегда опережает количество \"еды\", отпускаемой во всех лучших распределителях. Потребность в \"настоящей\" собственности, не только на предметы потребления, но и на землю, финансовые компании, промышленные предприятия, торговые фирмы и т.д. – вот что составляло часто неосознаваемый, но все равно мучительный \"социальный комплекс\". Вот тут уже потребности номенклатуры вступали в противоречие с официальными принципами партии. Л.Д.Троцкий достаточно точно подметил это еще в 30-е годы: \"Если сейчас… она (бюрократия. – Е.Г.) сочла возможным ввести чины и ордена, то на дальнейшей стадии она должна будет неминуемо искать для себя опоры в имущественных отношениях. Можно возразить, что крупному бюрократу безразлично, каковы господствующие формы собственности, лишь бы они обеспечивали ему необходимый доход. Рассуждение это игнорирует не только неустойчивость прав бюрократа, но и вопрос о судьбе потомства. Новейший культ семьи не свалился с неба. Привилегии имеют лишь половину цены, если нельзя оставить их в наследство детям. Но право завещания неотделимо от права собственности. Недостаточно быть директором треста, нужно быть пайщиком. Победа бюрократии в этой решающей области означала бы превращение ее в новый имущий класс\".

Но я пересказываю сюжет по большей части для тех моих студентов, что ленятся прочитать его сами. Дело в другом.

В этом остром социологическом анализе автор \"Нового курса\" фактически предвосхитил теорию \"нового класса\" Милована Джиласа[48]. Конечно, Л.Д.Троцкий излишне привержен марксизму, когда связывает существование \"класса\" непременно с его отношением к средствам производства. Но он находит простое и глубинное для социалистической системы обоснование стремления номенклатуры к собственности. Потребность в частной собственности связана с таким безусловным инстинктом, как семейный, родительский! Он мог бы назвать свою книгу не \"Преданная революция\", а \"Перерождение государства под влиянием семьи и частной собственности\".

Я заметил, что Фаулз мне начал льстить уже тогда, как бы показывая: \"Ты способен все это воспринять (и понять) - вот \"Отелло\", вот Гомер, а вот импрессионисты, мы с тобой можем говорить на одном языке, мы одной крови ты и я...\". Это бормотание культурологических джунглей зачаровывало меня точно так же, как зачаровывало шипение Каа несчастных бандерлогов.

Итак, теоретический приговор коммунистической системе произнесен. \"Рыба с головы гниет\" – чем сильнее власть социалистического государства (чем более \"развит социализм\"), чем больше у правящего класса, высшего чиновничества, номенклатуры привилегий, тем вернее и быстрее этот класс перерождается, обуржуазивается социально-психологически и стремится стать буржуазией также и в экономическом отношении. Номенклатура разрывает рамки социалистического государства, как птенец разбивает яйцо. Понятно, что это связано не с какими-то \"недостатками\" или \"сталинскими извращениями\", а с самим существом системы, несущей в себе свою неизбежную и скорую гибель. В отличие от многих других это пророчество Троцкого сполна подтвердилось.

Герой Фаулза крутился внутри эсхатологической мясорубки, а вместе с ним и я, внезапно заметив, что ему, как и мне, - двадцать семь.

III

Нэп создавал первую предпосылку для \"перерождения\" тогда революционной номенклатуры: при сохранении политической диктатуры, монополии на власть (и соответственно командных позиций в отношении распоряжения собственностью) она спешила заключить ту или иную форму союза с другими экономически сильными группами населения – нэпманами и кулаками прежде всего – и начать частичное разгосударствление собственности. Вариант, кстати сказать, в чем-то напоминающий тот \"китайский опыт\", которым бредит часть нашей современной номенклатуры.

Фаулз написал роман о прощании с иллюзиями. Его герой получает то, что заслужил, а может, то, чего не заслужил, - в обычном обывательском понимании.

В 20-е годы это был бы классический случай \"термидора\", вариант, постоянно обсуждавшийся в эмигрантской литературе тех лет. После разгрома \"левой оппозиции\" казалось, что сталинское руководство открыло шлагбаум движению бюрократического государства именно в этом направлении, от складывающегося тоталитаризма назад, к \"номенклатурно-государственному капитализму\" при сохранении диктатуры партии и ГПУ[49]. Лозунг \"Обогащайтесь!\", который был брошен крестьянам, мог бы стать в такой ситуации лозунгом номенклатуры.

Автор поймал меня на том, что я сам давно презирал, - на возмущении обстоятельствами вместо спокойного всматривания в мир, на возмущении несправедливостью этого мира. Это было возмущение людьми, подвергшими человека психологической пытке. Вместо хорошей ненависти во мне взболталась мутная злоба.

Как известно, этого не произошло. В конце 20-х годов был совершен мощный рывок. Ударным трудом ОГПУ и всей \"остальной страны\" здание тоталитаризма было, наконец, возведено.

А что, если б не выдержало сердце персонажа этих экспериментов, а что, если б он застрелился?

Было бы наивно все приписывать личности И.Сталина. Нет, тогда еще и большинство номенклатуры не было готово к \"термидору\". Общество не было однородным, большевики боялись, и не без оснований, что им не удержаться, если произойдут радикальные социально-политические потрясения. Могли вернуться \"старые хозяева\", а такая контрреволюция для \"комиссаров\" с большой вероятностью означала бы не только утрату собственности и власти, но и нечто много более опасное… Гражданская война все еще держала большевистскую номенклатуру на крючке, связала ее кровавой порукой. Отступать было некуда. Большевики, можно сказать, шантажировали самих себя. Вообще позиция красных директоров, военных комиссаров, руководства наркоматов и профессиональных партработников не была прочной в захваченной ими стране. Это руководящая бюрократия хорошо понимала. Таким образом, страх заставлял держаться за идеологию, которая, проникая во все норы, цементировала существовавшую систему. Оставались у них и нерастраченная энергия мессианской веры, и элементы социалистических, антисобственнических утопий. Вот это сложное сочетание страха, инстинкта самосохранения, веры делало невозможным \"термидор\", переворот сверху в 20-е годы.

Так ребенок обижается на стул, о который споткнулся. Потом, спустя много лет, мне не хотелось стыдиться тех, давнишних эмоций. Тогда, читая \"Волхва\", я переживал эмоции героя, схожие с моими, и, уже расставшись с книгой, падая в постель, напряженно думал. Мысль двигалась в двух направлениях - снова к тексту и к собственному опыту. И надо было искать любви - во спасение.

Я думал о чувстве утраты. Мужчина, расставшись с возлюбленной, которая вышла замуж за другого, переехала в иные края, подсознательно надеется на возвращение.

Как раз наоборот – номенклатура пошла в наступление на страну: \"Левой, левой, левой!\" Остатки частной собственности экспроприированы, господство госсобственности стало абсолютным, прошел по деревне плуг коллективизации. Тоталитарный строй становился абсолютным, завершенным. Из ленинского государства выросло сталинское (1930-1953).

Смерть страшна. Расставание с ее помощью безапелляционно. Оно перекручивает душу, будто выжимая белье, и человек остается в ночи один, на узкой кровати.

Одновременно увеличивались привилегии, но здесь уж началась внутривидовая борьба среди бюрократии. Номенклатура укрепляла свое господство над страной, Сталин укреплял свое господство над номенклатурой, широко применяя и пряник привилегий, и кнут репрессий. Он вел свою \"перманентную революцию\", провоцировал \"усиление классовой борьбы\", позволявшее ему сгибать номенклатурные шеи под железное ярмо \"партдисциплины\", так что не осталось и голов, думающих о \"термидоре\". Если и думали, то о другом – опять шаги на лестнице… Неужели ко мне?.. Так удалось \"подморозить\" и сам большевизм, чтобы не гнил, удержать его \"на дыбах\", в состоянии \"революционного подъема\" еще добрых 25 лет – с конца 20-х до 5 марта 1953 года.