— Ну, молодец, хорошо придумал. Леонида мне, кстати, не жалко, гнусный тип. В общем, так. Я тебе сейчас дам немножко бытовой химии, кровь стереть. Сам заберу твоего лаборанта, и дальше он — моя забота.

— Но ты… Соучастником, если что… Не хочу тебя втяги…

— Уже втянул. Ладно, у нас все ушли, сторож у меня на ночь отпросился, так что время есть, но лучше все сделать быстро и аккуратно.

По пути в лабораторный корпус Петров что-то говорил, по Михаил его почти не слушал — что-то про старых сибиряков, про москалей, про то, как до революции прадед Петрова встречал царских чиновников, в продразверстку — дед, а после войны — отец.

Опомнился генетик, только вытерев пол в коридоре насухо. У него в голове вдруг перещелкнуло, что приятель вполне мог, забрав труп, просто взять и позвонить в органы — паника затопила сердце ученого, он бросился вниз, пронесся через коридор и, уже вбежав в малый вестибюль НИИ, вдруг понял, что не представляет, где искать Петрова.

Но тот словно почувствовал. Вышел из ближайшей двери, вытер потный лоб рукавом халата, стараясь не прикасаться кожей к резине перчаток, и позвал за собой.

В белоснежном кафельном зале первым, что бросилось в глаза ученому, была кучка на столе — мелочь, ключи, несколько пуговиц и металлическая пряжка от ремня.

Петров кивнул, подтверждая догадку.

— Это все, что от него останется. Хочешь посмотреть, как идет процесс? — Тополев замотал головой, сглатывая подкатывающую к горлу рвоту. — Может, выпьешь? Нет? Ну тогда давай я тебя провожу. Ты, главное, теперь сам не спались.

— Не спалюсь, — твердо ответил Михаил. Перед его глазами была лежащая в крови Дина. — Сам точно не спалюсь.

Уже перед тем, как закрыть дверь в туннель, Тополев окрикнул Петрова:

— Насчет спирта я это…

— Спирт отдам в светлом будущем, — грозно ответил химик.

— Да нет, я не так, ты ж мне кислоту…

— Какую кислоту? — На лице Петрова застыло искреннее, почти детское удивление. — А, кислоту! Ну ты спрашивай, если что — могу кислотой, могу щелочью отдать. Хоть один к десяти, у меня этого добра знаешь сколько? А еще вот могу медным купоросом. Бери, не прогадаешь.

9

Динка поливала цветы в кабинете Мих Петровича и делала это куда дольше необходимого. Но шеф стоял на пороге, придерживая дверь и давая инструкции Жоре Лифшицу, и не обратил внимания на ассистентку. Холодная скотина, ничем не проймешь…

— А еще я вынужден напомнить, что незаконное распространение информации запрещено внутренними инструкциями, — слегка враждебно говорил Мих Петрович подчиненному. — У нас, к сожалению, совсем недавно был один неприятный инцидент…

— Да ешкин кот! — воскликнул Жора. — Вы мне это говорите, Мих Петрович? Мне?! Таки мне?! Да я ж ни духом, ни левой пяткой да никогда в жизни…

— Извините, Жора, — вздохнул Тополев. — Я, кажется, действительно перегнул палку. Просто сейчас будут введены новые инструкции, повышена безопасность, усилена охрана… Кажется, совмещение научных и административных функций не способствует душевному равновесию. Сорвался. Еще раз извините.

— А кстати, где Ленька? — вмешалась Дина, нахмурившись.

Вспоминать этого козла, который оказался сволочью и продажной тварью, не хотелось. Но надо было выяснить, чем все закончилось, чтоб он сдох!

— Уволился, — коротко сказал Тополев и продолжил разговор с Жорой.

— А-а, — с облегчением вздохнула Дина и стала дальше поливать цветы. Все сложилось как нельзя более удачно — видимо, этот ворюга свалил, замученный совестью. Она вспомнила, как очнулась в кабинете шефа, все волосы были в крови — шеф сказал еще: «Круто ты ему по зубам треснула!» Дина ровным счетом не помнила, что было и как она ему врезала, но решила ничего не говорить Мих Петровичу, чтобы не тревожить, — хотя, быть может, это было неправильно.

Жора тем временем внимал откровениям начальства.

— Ваша деятельность, Георгий, должен признать, дает неплохие результаты. Социальная реклама, несмотря на перерасход фондов, повысила доверие населения к проекту на семь и восемь десятых… По крайней мере, если не врут исследования.

— Ха! Еще бы у Жоры был плохой креатив…

— Но вот плакаты вдоль дорог меня несколько… э-э-э… смущают. И не только меня. Губернатор тоже, так скажем, удивлен. Объясните мне, пожалуйста, что означает кадр с целующимися героями «Звездных войн» и эта подпись: «Не женись на сестре»?

— Так тот ж самое оно! — гоготнул Жора. — То ж они когда не знали, что близнецы, целовались. Ха, может, Лукас и сам тогда не знал, что они в следующей серии будут близнецы… Ну и типа — идите за DNA profiling, шоб не было инцестов. Я на этом думаю всю дальнейшую пиар-кампанию построить: ролики, где выясняется, что женаты — брат и сестра, отец и дочь… Реальный креатив, гы?

— Не смешно, — заметил Мих Петрович. — На самом деле действительно это проблема, и я вам сейчас… сейчас, погодите… найду кое-какие выдержки. Возможно, пригодятся.

Тополев нашел книгу, начал читать, близоруко щурясь от солнечного света — поливая цветы, Дина подняла жалюзи.

— Вот, нашел, — сказал Михаил. — Эта проблема поднималась еще на заре цивилизации. Святой Юстин Мученик писал, «что христианин не должен бросать своих детей, чтобы потом не встретить их в публичном доме: «Чтобы мы не причинили никому неприятностей и сами не впали в грех, нас учат, что нехорошо бросать ребенка, даже новорожденного, и прежде всего потому, что почти все, кого в детстве бросают (не только девочки, но и мальчики), оказываются потом проститутками». Дина, закройте уши, я скажу Георгию одну вещь… помните анекдот? А впрочем, Дина, заварите мне кофе.

Дина фыркнула и вышла из кабинета, всем своим видом демонстрируя недовольство.

Тополев дождался, пока девушка скроется в своем «Каталоге», где стояла общественная кофеварка, и спокойно продолжил:

— Анекдот про лифт знаете?

— Тот, где девчонка мужику минет делает и сигаретку просит? Чирк, типа, зажигалкой…

— Вот-вот.

— Ба-а-а-а-ян! Но прикольный и, как говорится, в тему.

— Именно что в тему. Вперед, наш юный Геббельс, несите пропаганду в жизнь, дабы все добропорядочные граждане нашей необъятной Родины получали генпаспорта и вливали информацию о себе, любимых, в единую генетическую сеть. Можете взять книгу — это «Психоистория. Эволюция детства» Ллойда Демоза.

— Та не, мне такая толстая ни к чему, — отмахнулся Жора. — Спасибочки — на здоровье. Вот только чья это фраза, скажите?

— Юстина Мученика.

— А, понятно! — кивнул Жора и вымелся из кабинета, мечтая скорее приступить к обязанностям.

Дина вернулась с чашкой кофе и выжидающе замерла у стола. Тополев не глядел на нее, хмурясь, вертел в руках карандаш. В последнее время с этим нацпроектом и кучей сваливающихся на него проблем, склок, требований, шантажа он заметно осунулся и похудел. Дина обратила внимание, как заметна стала седина на висках. Она хотела обнять его, но не решалась. И в тот момент, когда она, вздохнув, принялась вытирать пыль с полочек, из коридора донеслось:

— Фархид, ты слышал анекдот? Ну, там где «Папа?!» — «Маша, ты куришь?». Да я не пошляк, ты шо! Я ж не о том! Так ты таки знаешь, кто придумал этот анекдот?! Та ни в жисть не поверишь! Святой Юстин Мученик! Во юморист мужик был, а еще святой!

10

Коридоры власти тянулись в бесконечность, выстраиваясь вертикалями этажей и горизонталями шагов. Тополеву было понятно, что вызов в администрацию президента не сулит ничего хорошего. Сорвали его прямо с работы — безапелляционно заявив, что забронирован билет на ближайший рейс.

У нужного кабинета Тополева встретил Сергей Иванович — он тяжело отдувался и вытирал лоб платком.

— Ну, брат ты мой, вот мы залетели! — вместо приветствия выдохнул он. — То есть залетел-то в свое время кое-кто другой, но…

— Совсем все плохо?. — спросил Михаил.

— Да блин… — И тут этот уважаемый человек, ценитель антиквариата и миниатюрных фрегатов, выдал такую тираду, что покраснели бы вечнозеленые просторы тайги. Из членораздельных предлогов можно было понять, что разразился страшный скандал, прямым боком затронувший администрацию президента.

Они вошли в кабинет, и Михаил поразился, каким маленьким и незаметным вдруг показался Сергей Иванович — совсем не таким, как у себя, среди кожаной мебели, дубовых панелей и «порцелановых» чашек.

— Ну что ж у вас в Новосибирске такие дела делаются? — с добродушной иронией начал человек, которого Михаил уже видел — на обложках журнала «Власть».

— А что у нас делается, Дмитрий Анатольевич? — спокойно спросил Тополев. — Меня буквально впихнули в самолет, но ничего как-то не объяснили. Может быть, вы лучше опишете ситуацию?

Сергея Ивановича ощутимо трясло, но Тополев — после крови в волосах Дины, стойкого химического запаха ада и металлической пряжки на столе — не мог, да и не считал нужным изображать священный трепет. Он просто устал.

— Это был не телефонный разговор, — усмехнулся помощник президента и пододвинул Михаилу какую-то газету.

Тополев пробежал глазами — ну да, их новосибирский еженедельник, довольно давний номер: «…оставляют в основном алкоголички, наркоманки, — рассказывает главврач областного роддома Ирина Куроптева, показывая нам с фотокором отказных детишек. — Но бывает, оставляют и приличные на вид женщины. У нас случай был — лет двенадцать назад, но я его до сих пор помню… Я как раз была дежурной, рожала очень приличного вида женщина. Платную палату тогда могли позволить себе совсем не многие. Конфеты, шоколадки медсестрам, банки икры врачам. И вот мы ей ребеночка приносим — а она говорит: вы его мне на грудь не кладите, а то я привыкну. У меня старший есть, второго нам не нужно. Почему не нужно — не объяснила, может, он не от мужа был, а может, посчитали, что объест… Но женщина была богатая. Аборт не делала, потому что боялась повредить здоровью. Мы ей мальчонку подсовывали, рассказывали, какой здоровенький, какие глазки голубенькие, — а она ни в какую. Так на руки и не взяла». Дальше шли пространные рассуждения автора о морали и приписка в конце статьи: «Миша Иванов — так его назвали — обитает в одном из детских домов Новосибирска. А его мать, вероятно, вкусно ест и сладко пьет, никак не беспокоясь о ребенке». Тамара Луцкая, фото Алексея Кощеева».

Дмитрий Анатольевич внимательно наблюдал за реакцией Тополева.

— Читали?

— Раньше нет, а теперь да. И что?

— Неприятная ситуация получается, — развел руками Дмитрий Анатольевич. — Нет, я сам ратую за выдачу госслужащим генпаспортов, сам продвигал этот нацпроект… И детдомовцам генпаспорта надо выдавать, в этом я вас тоже поддерживаю. Бедные дети. У вас очень быстро всем выдали — даже удивительно, в других городах еще копаются. Полагаю, вы заслужили премию. Геносеть расширяется, это хорошо! Но вот тут какой вопрос… Видите ли, Нина Андреевна сейчас занимает очень высокий пост в известной вам партии. К ней очень высоко доверие избирателей. А тут такое… Да еще перед выборами. Нехорошо.

«Какая Нина Андреевна?» — хотел спросить Тополев, но осекся. Ну конечно, Никитьева! Еще как нехорошо.

— Неприятная ситуация, — внимательно посмотрел на Тополева представитель партии власти. — А журналисты, конечно, как всегда, все преувеличивают. И ошибка — повторяю, ошибка! — в геносети может нанести непоправимый ущерб репутации серьезного человека…

Михаил вспомнил лицо госпожи спикера и подумал, что она ему всегда не нравилась. Но вместо ответа просто кивнул.

Помощник президента улыбнулся. Рукопожатие у него оказалось крепкое, улыбка открытая. Этому человеку хотелось доверять и идти за ним на край света. Неудивительно, что в последнее время он стал все чаще появляться на экранах.

Михаил вышел из кабинета, вслед за ним выскользнул Сергей Иванович. Пот градом катился со лба.

— Ну, ты понял?!

— Понял, конечно, — пожал плечами Михаил. — Не дурак.

— Ну слава богу. Обрадовал, однокашник. — Сергей Иванович расцвел в улыбке и хлопнул Тополева по плечу. — А то я уж думал, ты выделываться, не дай бог, начнешь, а Никитьева — та еще мегера! Вот уж стервь — не хотел бы я оказаться на ее пути… А ты, если что надо, обращайся.

— Конечно, — сказал Михаил. — Ты, кстати, охрану обещал. Сил нет, сколько каждый день идиотов ломится — как пошла плановая диспансеризация для бюджетников, так то взятки, то угрозы.

— Взятки — это нормально, — ответил Сергей Иванович. — А угрозы нехорошо. Ну, мы решим этот вопрос.

— Так с охраной-то поможешь?

— Прямо завтра. Давай, что ли, перед отлетом коньячку хрипнем? — Сергей Иванович расслабил узел галстука, потер шею под воротником рубашки. — А то я от этого разговора совсем взопрел.

11

Дина отложила учебник. Нет, ну какой же надо быть сволочью, чтобы не обратить внимание на такую короткую юбку! Все-таки мужики козлы.

И ни месячных у них, ни митохондрий.

Потянувшись, девушка выглянула в окно — солнышко, весна! И на работу идти не надо! Это ли не счастье? С блаженством Дина вспомнила, как рано утром, когда она еще нежилась в постели, обнимая любимого слоника, позвонили из лаборатории и объявили выходной. Все-таки бывает справедливость на свете!

Еще раз взглянула на учебник и помрачнела. Наверняка, если бы она была парнем, препод так бы не мурыжил.

Но ничего, зато мужики, не знают, какое это счастье — оказаться с кучей денег, пусть и небольшой, в парфюмерном магазине. Эти бедолаги не умеют покупать просто для удовольствия. Наверное, это как раз следствие отсутствия митохондрий. И компенсация за ПМС — мужикам-то не нужно столько кайфа! Они идут в магазин и придирчиво выбирают то, что им пригодится в ближайшие сто пятьдесят лет жизни. Им не дано почувствовать наслаждение от покупки — они даже от самих товаров-то счастья не испытывают!

Пошарив рукой вокруг дивана, Дина обнаружила, что методички там нет. Посмотрела внимательно — так, вот она, горка.

Та самая, которая вчера днем была в сумочке, а потом для удобства выросла через опрокидывание оного аксессуара на полу.

Именно отсюда она извлекала по мере надобности прокладки, мобильник, учебник и пачку жевательных резинок.

Но методички здесь, ну хоть ты тресни, не было!

Дина еще раз на всякий случай пошарила рукой под диваном, осмотрела комнату и тут отчетливо вспомнила, как выкладывала методичку на стул в кабинете.

12

Петрова, как выяснилось, звали Олегом Сергеевичем. Вернее, такое у него было имя, а звали его все, кому не лень, Петровым.

Михаил аккуратно разлил по стопкам — себе коньяк, на полпальца, химику — чистого спирта, раза в три больше.

По телевизору какой-то лысый хрен, вроде как самый модный ведущий, решил податься в аналитики и распинался:

— …Это вернет нас к родоплеменному обществу, и все победы цивилизации окажутся за бортом. Посмотрите на экран, историки нам дают схему… Смотрите: сначала человечество забросило каменные топоры и от родовой общины перешло к соседской. Потом большие, патриархальные семьи из нескольких поколений заменила нормальная современная семья: родители и дети. Человечество развивалось и всегда шло по пути роста индивидуальной свободы. А теперь нам предлагают повернуть время вспять! Вернуться к каменному топору и родовым кланам!.. Да, судари и сударыни, достигнутые бастионы демократии оказались подточены изнутри термитами, и вместо счастливого общества всеобщего равенства мы получаем фашистское — да, да, именно фашистское — с обязательным, принудительным получением генетических паспортов. Ну а потом уже кто угодно сможет использовать эти паспорта в своих целях!..

Петров залпом выпил спирт и аккуратно занюхал рукавом халата, игнорируя и колбаску, и шоколад.

— Ради чего это все? — мотнул он головой в сторону экрана переносного телевизора, стоящего на рабочем столе Тополева. — Или вы и вправду фашизм продвигаете?

— Ты их побольше слушай. — Ученый сделал небольшой глоток, отставил рюмку в сторону. — Хотя я им даже благодарен за все эти угрозы, панику, истерию. Иначе мне именно сейчас вообще жить бы не хотелось.

— А ну прекратить паникерство! — Петров рассмеялся — И сколько ни смотрел ему в глаза Михаил, но не было там ни раскаяния, ни страха. — Давай объясняй про свою генетику. Зачем это все и стоит ли тех денег и сил, которые вбухивают в вашу программу.

Тополев достал листок и нарисовал линию, изображающую что-то похожее на горный массив.

— Это — то, что было раньше. Объемный, сложный мир, в котором правители вели свой род от богов, а руководящая верхушка четко отделяла себя от обычных людей — голубая кровь, белая кость и так далее. А те, кто в самом низу, вроде как происходили от собак, свиней и прочей мерзости. Это было общепринятым мнением.

После этих слов Михаил взял такой же листок и нарисовал на нем прямую линию. Некоторое время помолчал, потом продолжил:

— А это — то, что будет с нашим миром после того, как программа завершится. Абсолютно ровная плоскость, на которой нет ни голубой крови, ни белой кости, ни богов. Только перспектива, в которой у каждого намешаны и простолюдины, и благородные, и черт в ступе. Уже сейчас мир стал более ровным, и именно это смущает врагов программы — они цепляются за свои призрачные холмы и горы, хотят быть наверху и — чтобы остальные внизу, понимаешь? Им не хочется ответственности за свои поступки, потому что кто вверху — тот и прав. А если все вместе, на одном уровне, то вскрывается истина, а кому из сильных мира сего она нужна?

— Ух ты! — Петров посмотрел на друга. — Да ты, братец, анархист!

— Я ученый, — поморщился Тополев. — Я за истину. А те, кому нужна справедливость, всегда ищут способ доказать, что лучшая справедливость — это когда им все можно, и им за это ничего не должно быть. Тот мир, который я создаю, — настоящий. Без иллюзий.

Петров встал, прошелся по кабинету, посмотрел на генетика, потом расхохотался:

— Да рядом с тобой страшно находиться! Как ты вообще еще живой при таких-то взглядах? А я еще думаю, чего это ты на сегодня весь отдел разогнал… Ладно, пойду, а то без меня небось дело стоит.

Михаил проводил друга до туннеля, потом вернулся в кабинет. Едва он двинул мышкой, как к нему ворвался охранник.

— Эх, ну что ж вы меня подставляете! Я же обещал, что никого не будет! Здесь же опасно!

— Не опасней, чем в любом другом месте, — ответил Тополев и указал на телевизор. Там шли новости — без звука, но и по одному видеоряду было ясно: где-то что-то взорвали. — Мировой терроризм. А работу оставить я не могу.

Они поспорили еще немного, охранник напирал на инструкции, Михаил пользовался тем, что по инструкциям всяко он главнее.

Так и разошлись. Потом было несколько часов плодотворной, хорошей работы — карты складывались в мозаику, генетические линии скрещивались и пересекались, отцы и дети выстраивались в стройные ветви генеалогических древ, уходящих в глубь веков, и общая картина поражала великолепием. Если, конечно, не считать занозы, которая заставляла и заставляла его возвращаться к теням прошлого, когда жизнь только начиналась…

Впрочем, не важно. Еще будет время подумать.

Кто-то бродил в коридоре — наверняка охранник, все думает, какие еще аргументы высказать ученому, ну да и бог с ним.

В очередной раз открыв файл с картой, Михаил бросил взгляд на часы — четырнадцать сорок пять.

А через мгновение раздался взрыв.

13

Вау! В лабораторию не пускали. Дина как дважды два объяснила охранникам, что они ретрограды, что если вот прямо сейчас девушка не окажется внутри, то начнется цепная реакция, планеты столкнутся и луна свалится всем на голову, а отвечать за это будет охрана, как самая крайняя.

Этот довод сработал — видимо, быть крайними охранники не любили.

— Сейчас половина третьего, у тебя есть десять минут! — заявил их старший, мордатый дядька под сороковник. — И учти, под твою ответственность!

На стуле методички не было, не оказалось ее и на столе. Дина со скоростью молнии носилась по кабинету, обшаривая самые вероятные места: папку «Курьезы», чайный столик, лоток принтера, горшок с геранью.

Наконец она встала и задумалась. Надо рассуждать логично. Где может быть методичка, если ее нигде нет? Естественно! Как же она сразу не догадалась! Под столом!

Дина сунулась под деревянного монстра времен сталинского ампира и действительно обнаружила там брошюру.

Но порадоваться девушка не успела.

Едва она схватила искомую методичку, как раздался страшный «бум», потом все затряслось и словно бы подпрыгнуло. Как в страшном сне Дина увидела потолок, небрежно и медленно заваливающийся вниз.

От страха она сжала глаза и для верности закрыла ладонями уши. Грохот все равно проникал, и было до оторопи жутко. Что-то больно ткнулось в ногу — девушка осознала, что не может ею пошевелить, и отчаяние постепенно овладевало Диной. Потом еще что-то ударило по руке, и все стихло, только раздавался где-то далеко треск.

Дина открыла глаза. Это не помогло, и, даже проморгавшись, зрение она не вернула. Потом догадалась, что это ее завалило, и на ощупь начала выяснять собственное положение.

Вверху — пробитая куском бетона столешница. С двух краев — стена, с двух других — куча штукатурки вперемешку с чем-то мягким.

Внизу, как ни странно, обычный линолеум.

— А теперь меня срочно должны спасти! — заявила девушка вслух, но это не помогло. Стало только еще страшнее, и весь ужас случившегося постепенно начал доходить до нее.

Неужели это Ягов выполнил-таки обещание подогнать джип с тротилом?! Или не он?..

Дина задумалась, сколько должно пройти времени до спасения. Вспомнилось, как на какое-то землетрясение вылетали специалисты со всего мира и потом еще неделю, а то и две показывали хроники: с каждым днем спасенных было все меньше, а погибших — все больше.

Девушка заплакала, но тут же решила, что надо думать конструктивно и тогда все будет хорошо.

Но думать конструктивно не получалось. Из еды была только методичка, из питья — тоже только она, и даже из инструмента, которым можно попробовать себя спасти самостоятельно, — только эта дурацкая брошюра.

«Теперь можно плакать с полным правом! — решила Дина. — Я сделала все, что смогла!»

Картины, которые приходили ей в голову, были одна страшнее другой — вспоминались почему-то землетрясения в каких-то жутких странах, то ли в Анголе, то ли в Гондурасе. Их показывали по телевизору, и количество жертв исчислялось сотнями. Если там люди умирали так легко, то почему она должна выжить?

Девушка заревела, вначале тихо, а потом громко, навзрыд, всхлипывая от жалости к себе — одноногой и уже почти мертвой.

Потом слезы закончились и остались только боль, страх и темнота.

14

Радио в «скорой» работало на полную громкость.

— Привычка, — объяснил словоохотливый шофер. Ехали они вдвоем — врачи и санитары могли понадобиться на месте взрыва, а машин «скорой» там было все равно слишком много. — Больные иногда знаешь как орут? Ну, я теперь когда еду, иначе радио слушать и не могу. Только так.

«По сообщениям Интерфакса, в Новосибирске произошел взрыв средней мощности. Предварительно утверждают, что жертв нет, предполагаемый теракт случился в пустом здании. Напомним, что вчера прошел ряд терактов в Бельгии и Люксембурге, были предотвращены взрывы в Париже и Токио. Общая обстановка в мире продолжает накаляться. Президент Соединенных Штатов…»

— А если вдруг кому ногу оторвет — так это вообще номер! Его везут, а он орет: «Где моя нога! Оставьте меня, высадите!» — представляешь? Или если живот порвало. Раньше бы сразу умер, а сейчас обычно подбираем и еще дня три живет, бедолага.

Шофер что-то говорил, радио орало, но Дина не слышала ничего — все словно проходило сквозь голову, не задевая там ни единой струнки. Ответить словоохотливому водителю она не могла: перед глазами проносились черно-белые картины — срезы уходящего кошмара. Она все еще была там, под завалом.

…Заунывная сирена. Где мобильник? Надо позвонить, дать знать, что она жива. Мобильника нет. Сирена. Нога.

Прошло бесконечно времени, прежде чем она услышала что-то, кроме заунывной сирены. Кто-то ее откапывал.

— Эй! — заорала девушка. — Я здесь!

Она орала не переставая и быстро охрипла. Но ее все равно нашли — вначале появился лом, которым Дине чуть не пробили голову, потом этим орудием начали ворочать стол. А когда его все-таки приподняли, то Дину засыпало кучей мусора.

И среди кусков штукатурки, обрывков бумаги и прочего хлама на нее упала фотография отца. Та самая, что стояла на столе.

Стекло пошло сеткой трещинок, и теперь мужественный полярник грустно улыбался. Один край фотографии смялся, другого не оказалось в принципе, но это было не важно — девушка крепко прижала ее к сердцу и даже не помогала спасателям, которые, коротко матерясь, тащили ее наверх…

Кусок времени просто выпал из ее восприятия — вот она хватает фотографию, а вот уже сидит в машине «скорой помощи» и монотонно повторяет:

— Я в порядке, я не хочу ехать в больницу. Я в порядке…

«Уточненные сведения по взрыву в Новосибирске. Как оказалось, есть жертвы — руководитель лаборатории, Михаил Тополев, погиб в результате взрыва, его сотрудница, Диана Логова, тяжело ранена…»

— Как погиб? — заорала вдруг Дина. — Мих, Мих, ты не мог так поступить со мной!

— Да, может, не погиб он. — Шофер осторожно глянул на притихшую девушку. — Вот ты жива и целая почти. Врут, может, журналисты-то?..

«…как сообщили представители силовых структур, фотороботы преступников уже составлены, один из исполнителей задержан. ФСБ работает на месте преступления. Есть версия о связи с международным терроризмом. Мы будем информировать слушателей о ходе расследования…»

15

Капель за окном звенела тонко — дин-динь! дин-динь! За потрескавшимся переплетом окна звонко рыдала весна, и ее слезы камертоном отдавались в сердце. Голая ветка качалась за стеклом. За ней было небо, светло-серое небо, и больше ничего. И только над ухом, из открытой форточки: динь-динь! динь-динь!

Он подумал, что теперь, похоже, этот пейзаж за окном будет тем немногим, что он сможет видеть каждый день. С переломом позвоночника трудно разнообразить жизненные впечатления. Странно, но это заботило его куда меньше, чем это настойчивое: динь-динь! Дина. Диана. Диночка. Звонкий, легкий «динь!».

Веселый, беззаботный, непосредственный, добрый, как сама весна.

— Мих Петрович! Меня пустили! — Ну еще бы, ее да не пустят… влетит, стрекоза, прорвется через все баррикады. В сердце стало тепло и больно. Рад он ее видеть или не рад? Нет, не рад — нечего ей здесь делать.

Дина плюхнула на тумбочку сумку с апельсинами и звонко начала тараторить о сданном экзамене, о том, как все хорошо в лаборатории и как его ждут на работе, когда он поправится. И какая слякоть сегодня на улице, и что на деревьях набухают почки, а из них торчат такие маленькие листочки — зелененькие-зелененькие, а эти медсестры на посту каждый раз не хотят ее пускать, как будто она чужой человек, и, наверное, надо записаться на карате, чтобы убедительней спорить с охраной и санитарками. Михаил отвечал односложно, улыбался тихо и не знал, что сказать. О чем можно говорить?!

Дина почувствовала его настроение. Разом погрустнела, взяла за руку, зашептала горячо и быстро:

— Ну Мих Петрович, ну миленький, вы не переживайте, все у вас наладится, вот и врач говорил — вы ходить будете, они операцию сделают, он мне сам сказал! Честное слово! Я вас не брошу, вы не думайте, я непоседливая, безмозглая, необязательная, но я вас люблю! Очень люблю! Я вас не брошу, Мих Петрович…

— Послушайте, Диночка…

— Нет, ничего не говорите! — едва не рыдая, бормотала девушка. — Не думайте, я не такая, я не ветреная, я знаю, что вы скажете, что я молодая и мне надо найти другого, но я люблю вас, только вас, и у нас все получится, мы устроим свадьбу, и всех позовем, и там будут такие большие розовые шары и торт из сливок, а потом поедем куда-нибудь, а вы вылечитесь, и тогда… Вот увидите, как все будет хорошо!

Девушка дрожащими пальцами попыталась расстегнуть сумочку, оттуда вывалились блокнот, мягкий зайчик, которого он ей подарил на какой-то праздник, прокладки, духи, мобильник и пачка дамского «Парламента». Раньше он у нее сигарет не видел. Она подняла пачку и, несмотря на то что здесь была больничная палата, трясущимися руками поднесла к тонкой сигарете зажигалку.

— Дина, ты куришь? — спросил Михаил.

Вошел хирург, выпроводил девчонку, балагуря и флиртуя, потом дал Тополеву посмотреть снимки. Лицо молодого врача, только что веселое, заметно помрачнело, когда он стал говорить про перспективы. Но Михаил как-то не вслушивался в его слова. Мысли его были далеко, в том дне, когда он получил результаты анализов сотрудников своей лаборатории, чтобы вбить их в общую геносеть, и тех мгновениях двадцатилетней давности, когда — Наташа? Таня? Лена? как же ее звали? — сказала, что утром пойдет на аборт. Он успокоился, а вскоре уехал поступать. Им было рано заводить детей. Потом он забыл об этом случае, закончившемся вполне удачно. Вот только он не знал, что эта — Аня? Лида? Света? как же ее все-таки звали? — в тот день не пошла к гинекологу.

Врач говорил и говорил что-то о предстоящих операциях, но над ухом звенело «динь! динь!» — и он думал, как сказать Дине, что свадьбы не будет.



© Э. Сафин, 2007

© Т. Кигим, 2007



Иван Кузнецов

ГУСЕНИЦА

— Здоровый, — мрачно констатировал Смирнов. — Километров пять будет.

— Больше. — Слащавый светлоглазый брюнет оторвался от шахматной доски и несколько секунд разглядывал громаду Немезиды. — Пять шестьсот, пять шестьсот пятьдесят, точнее не скажу — света мало.

Смирнов посмотрел на золотую корону солнца, почти скрытого морщинистой ссохшейся планетой. Кажется, на этот раз синергетик говорил серьезно.

— Не нравится он мне, — поделился сомнениями десантник. — Мы таких больших еще не вскрывали.

— Главное не размер, — задумчиво пробормотал брюнет. — Меня больше беспокоит, была ли жертва пешки оправданной. Похоже, я потерял инициативу и придется согласиться на ничью..

Смирнов побагровел.

— Ты не боишься, что нейтрализатор не справится?

— Почему не справится? — Брюнет по-прежнему смотрел на доску. — Мы не первые, кто столкнулся с Немезидой класса А плюс. В 2320-м экипаж Волкова вскрывал такую же. Правда, они погибли. Два года спустя Герц осуществил успешный захват, а еще через семь лет его успех повторили Колямкин и Шварц. Ничего необычного.

Брюнет неожиданно прищелкнул языком и широко улыбнулся.

— Нашел вариант. — Он передвинул ферзя. — Теперь все кончено. Ходов в двадцать получу преимущество.

— Ты не мог бы сосредоточиться на операции? — Капитан неслышно вошел в рубку.

— До нейтрализации три с половиной минуты, командир, — ни малейшего пиетета в голосе брюнета не было. — И еще четверть часа уйдет на маневры и стыковку. Я успею экипироваться и продумать детали.

— Полетим вместе. — В голосе капитана прорезалась сталь. Брюнет взглянул на него недоуменно.

— Вместе? Зачем? Я и один справлюсь; вы только свяжете мне руки.

— Это не обсуждается. — Капитан смотрел на синергетика с неприязнью. Тот пожал плечами и вернулся к шахматам…

Нейтрализаторы отработали безупречно. Энергозатраты вдвое превысили норму, но резерва мощности хватило. На шесть часов Немезида погрузилась в глубокий сон.

Транспортный катамаран отделился от тральщика и понесся в сторону безмолвной глыбы металла. В левой кабине капитан и техник, в правой — десантник и синергетик.

То, что судьба подкинула в напарники синергетика, Смирнова не обрадовало. Но кому-то все равно пришлось бы работать в связке с брюнетом. Да и оспаривать приказы командира десантник не привык.

Не долетев до Немезиды пару километров, катамаран разделился на половинки. Одна нырнула гиганту под брюхо, другая прилипла к спине. Почти час ушел на то, чтобы прорезать металлическую чешую полуметровой толщины. Затем закованные в металлопластик фигурки скользнули внутрь…

— Не нравится он мне, — в десятый раз проговорил Смирнов. Десантник выключил бесполезный фонарь; стены и потолок коридора, в котором они очутились, светились ровным синим цветом. — И когда мы летели, я подумал…

— Гроб. Немезида А плюс похожа на огромный гроб. Ты это хотел сказать? — безмятежно вопросил брюнет.

Смирнов поперхнулся.

— Капитан предупреждал, что ты суеверен, но я, признаться, не ожидал, что настолько.

— Там, где я побывал, только суеверные и выживали, — пробурчал Смирнов.

— Я видел твое досье и знаю историю. — Брюнет, предпочетший тяжелой броне скафандр общей защиты, бодро зашагал вперед. — Ваш гарнизон на Джеке туземцы вырезали полностью. Удивительно, как ты выжил.

— Повезло мне, — неожиданно для себя разоткровенничался Смирнов. — Я немного… ну, это… неразвитый был в детстве. Меня даже после школы хотели на общественные работы отправить. В младшие техники: я с железяками всегда ладил. Только младший техник — это не специальность ведь. Это пришлось бы таскать, что мастер попросит, платы распаивать, за зарядкой батарей следить… Не специальность это!

Я после школы бюллетень взял, что болен… подозрение на Д-вирус. Все деньги этому докторишке отдал, чтобы экзамен распределительный отсрочить. И полгода, пока в карантине сидел, все время к библиотеке подключался. Готовился. Думал, голова треснет. Но зато на экзамене смог баллы набрать. На поступление в институт не хватило, но в военную академию минимум низкий был — воевали тогда много.

После третьего курса нас послали на практику. Первое огневое крещение называлось. На Джен как раз. Тогда никто не знал, что все так обернется… А на Джене повезло мне. За день до бойни мы жребий кидали, кому шахты проверять. Самая дурацкая работа — ползаешь на карачках с фонариком, глина за шиворот сыплется, газом воняет… А она мне жизнь спасла. Всех, кто в гарнизоне был, поубивали. Вот ведь как вышло…

После Джена мне орден Пламени второй степени дали и в тральщики бойцом определили. Я не тупой, ты не думай. И стреляю хорошо. Вот так…

— Хорошая история. Плоская, как весь ваш мир, но поучительная. Особенно… — Брюнет неожиданно остановился и начал что-то высматривать на стене. — Ага, нашел, — торжествующе заявил он.

— Что нашел? — Смирнов непонимающе уставился на стену.

— Точку контакта… Тебе не понять, — отмахнулся брюнет. — Считай карту.

Синергетик приложил ладонь к отполированной льдистой поверхности и несколько минут стоял не шевелясь.

— Отлично, — констатировал он. — Мы удачно высадились, и я выбрал правильное направление. Если никаких препятствий не возникнет, до инкапсуляционного центра доберемся за час.

— Инсуляционного… чего? — Смирнов нахмурился.

— Рубки, говоря примитивно. — Брюнет вновь зашагал по бесконечному коридору. — Ты хоть знаешь, как Немизида работает, или в библиотечных пособиях для школьников про них ничего не написано?

— Ты не хами, мне не нравится, — угрожающе рыкнул Смирнов. — Немезиды — это как мины. Только мощные. Способные звезды взорвать. И даже черную дыру пробить в пространстве.

— Точнее провертеть или еще точнее — прокрутить. — Брюнет говорил серьезно, но десантнику почему-то показалось, что над ним подшучивают. Синергетик как ни в чем не бывало продолжил:

— Немезиды — наследство Бэйнов. Цивилизации, чей и расцвет, и угасание мы не застали. Про Бэйнов мало что известно. Эти существа не были плоскостниками, и до нашего появления ученые даже не знали, как подступиться к творениям их рук. Впрочем, для чего Бэйны создали Немезид, неясно до сих пор.

Немезиды умеют зажигать звезды и создавать солнечные системы. Но куда чаще они предпочитают разрушать. Малютки класса Ц превращают планеты в пылевые облака, бэшки гасят звезды, а ашки способны создавать на их месте гравитационные концентраты… черные дырки сверлить. — Брюнет обернулся, и Смирнов через прозрачное забрало шлема разглядел, как тот ухмыляется. — Интересно посмотреть, на что способны А плюс… — закончил синергетик.

Он снова подошел к неоновой стене, оперся на нее и замер.

— Вот и первая преграда, — спустя минуту проговорил брюнет.

Какая? — непонимающе промычал Смирнов, вглядываясь в пустой коридор.

Ерунда какая-нибудь, — пожал плечами брюнет; легкий скафандр передал движение почти точно. — Первое испытание у Бэйнов всегда тривиальное.

На всякий случаи Смирнов снял с плеча карабин. Кроме шагов, вдвойне гулких в аргоновой атмосфере, не было слышно ни звука. «И зачем они аргон вместо воздуха закачивали, — подумал десантник, — дышать им все равно нельзя?»

Шло время. Монотонное клацанье магнитных ботинок по-прежнему оставалось единственным звуком, разбивающим однообразие бесконечного тоннеля. Ритмичный стук убаюкивал, напряжение понемногу спало. Смирнов погрузился в размышления о древних загадочных Бэйнах, и это едва не стоило ему жизни.

Шедший первым синергетик на неуловимое мгновение приостановился, а затем сделал обратное сальто, которому позавидовал бы любой гимнаст, и, перелетев через Смирнова, оказался у десантника за спиной. В следующую секунду уши резанул пронзительный визг. Что-то маленькое и блестящее пронеслось над полом и хлестнуло десантника по ноге. Смирнов качнулся, одна не потеряв равновесие, и в тот же миг почувствовал резкую боль. Неведомый противник умудрился разрубить пластины брони и оставил на лодыжке глубокую царапину.

На размышление времени не осталось. Смирнов отпрыгнул в сторону, вжался в стену и выстрелил в повторно метнувшуюся к нему серебристую молнию. Граната взорвалась чуть левее, металлическую змейку отбросило в сторону, и ее следующий выпад пришелся в пустоту.

Визг раздался снова. На помощь змейке спешила подружка. На этот раз Смирнов встретил атакующих длинной очередью. Несмотря на это, одной из гадюк удалось прорваться сквозь стену огня. Десантник топнул, пытаясь раздавить металлическую гадину, но та играючи ушла от удара и в ответном броске рассекла магнитную подошву надвое.

Третий режущий вопль пронесся по коридору. Очередной серебряный отблеск мелькнул в полусотне метров впереди, а уцелевшая змейка уже развернулась для новой атаки. Смирнов дважды выстрелил, и вторая граната разорвала гадюку надвое.

Разворачиваться к новому противнику не было времени, десантник метнулся вбок, молясь, чтобы третья змея подобралась достаточно близко и изменить направление атаки уже не могла.

Ему повезло. Мгновение спустя раздался приглушенный звон — змейка впилась в стену, возле которой он стоял. Смирнов крутнулся на месте, вскинул карабин, прицеливаясь. Змейка судорожно сжималась и разгибалась, бессмысленно кружа на одном месте: столкновение не прошло бесследно. На этот раз хватило одного выстрела. Брызнули обжигающие металлические чешуйки.

Десантник снова вжался в стену, вдавил карабин в плечо, ожидая очередного взвизга.

— Три штуки, больше не будет, — Смирнов резко обернулся. В горячке боя он совсем позабыл о синергетике. Распластавшись, брюнет парил под потолком. Смирнов едва рот не открыл, раньше синергетик способность к левитации перед ним не демонстрировал.

Брюнет опустился на пол.

— Рана серьезная? — Сочувствия в его голосе не было. — Идти сможешь?

— Смогу, — пробурчал Смирнов и почувствовал, как внутри закипает злость. Карабина у синергетика не было, однако пистолет, так и не покинувший магнитный захват, болтался на поясе. — Ты почему не стрелял по этим? — Десантник ткнул в сторону разорванной змеи.

— Хотел посмотреть — догадаешься ты или нет.

— Догадаюсь о чем?! — взревел Смирнов.

— Вверх посмотри.

Приглядевшись, десантник обнаружил на потолке небольшие наросты, заметные лишь благодаря чуть более темному оттенку.

— Это же первая преграда — она всегда легкая, если решать правильно. Тебе достаточно было подпрыгнуть, схватиться и повисеть с минуту — дроны сами бы уползли. Они же тупые. Или про дронов в школьной библиотеке не пишут? — съязвил брюнет и, пройдя мимо красного от ярости десантника, зашагал дальше. Смирнов заковылял следом.

Понемногу он остыл. Ему даже стало стыдно. В конце концов синергетик не виноват, что он так долго соображает. Мог бы и помочь, конечно, но, может, он хотел как лучше. Чтобы десантник не лез в драку, размахивая карабином, а сперва приложил голову. Пытаясь как-то снять возникшую неловкость, Смирнов спросил:

— А кто такие плоскостники? Ты говорил, что Бэйны были не такие, как мы. Не были плоскостниками.

— Плоскостники… — Брюнет в очередной раз прижался к стене. — Не знаю, кто первым термин ввел. Да и какая разница. Должны же мы себя от вас отделять.

Вот представь гусеницу. Она живет в плоскости. Верха и низа дли нее нет. Гусеница может ползти вперед и назад, может повернуть в сторону, но всегда в плоскости.

— Ну как же, — не согласился Смирнов. — А если гусеница но стеблю или стволу поползет? Она же будет вверх…

— Какая разница, — нетерпеливо прервал десантника брюнет. — Ствол — такая же плоскость, только развернутая перпендикулярно земле. Не в этом дело. Гусенице никогда не оторваться от поверхности, за которую она цепляется. Если на ее пути возникнет препятствие, она постарается его обползти или повернет назад, или, если это очень упорная гусеница, попытается прогрызть преграду насквозь. Как ты с дронами. Гусенице не придет в голову, что есть альтернатива, поскольку на плоскости ее не существует. Вы — плоскостники — такие же гусеницы.

— А вы? — В рассказе синергетика Смирнов уловил только общую канву, однако этого оказалось достаточно, чтобы вызвать глухое раздражение.

Мы — бабочки, — брюнет отлип от стены, — если продолжить аналогию с насекомыми. Немного игры с генами, спецобучение, и вот мы уже понимаем, что мир не ограничивается плоскостью. И легкий взмах крыльями способен перенести через преграду, которую гусеница будет прогрызать весь день. Бэйны тоже были… не бабочками, конечно, скорее птицами… закончим на этом, все равно не поймешь.

— Ты зачем все время останавливаешься? — грубовато спросил десантник. Высокомерие синергетика начинало его доставать. — Только время теряем…

— Время теряем? — Брюнет посмотрел на него с недоумением. — Если постоянно пространство не фрагментировать, а оставить метрику в покое, по этому коридору можно год идти и никуда не выйти. Я выбираю кратчайший путь. Это чувствовать надо… Представляю, как кэп с комп-навигатором мучается. Железяка, сколько ее ни совершенствуют, повороты угадывает через раз.

Упоминание о капитане пробудило в десантнике легкое беспокойство. Он попытался связаться со второй группой, но динамики молчали. То, что связь внутри Немезид работает из рук вон плохо, ему было известно, но…

— Послушай, ты… — Смирнов положил руку синергетику на плечо. — Можешь сделать так, чтобы с капитаном поговорить?

— Я что, волшебник? — Брюнет легко стряхнул здоровенную длань. — Ближайшая зона связи за второй преградой.

— А другой нет? — с неудовольствием буркнул Смирнов.

— Другая в самом начале была. Хочешь вернуться — скатертью дорожка.

Некоторое время десантник раздумывал, потом несильно подтолкнул синергетика.

— Твоя взяла. Веди дальше.

— Угу. — Брюнет вновь зашагал вперед. — Только запомни, еще раз меня толкнешь — оторву руку… по локоть.

Смирнов с удивлением посмотрел в спину синергетику. Малыш был его на голову ниже и в два раза легче, даже если не брать разницу между легким стандартным и тяжелым боевым скафандрами. Секунду спустя десантник, не сдержавшись, расхохотался. Он смеялся долго, сбрасывая накопившееся напряжение. Синергетик, сумевший одной шуткой разрядить обстановку, внушал ему теперь определенное уважение и казался неплохим парнем.

— Ладно… воитель. — Смирнов всхлипнул, пытаясь сдержать рвущийся смех. — Что там за вторая преграда?

— Не знаю. Скоро увидим. — Брюнет оставил громовой хохот десантника без внимания.

Пять минут марша, и они остановились. Ровный прямой коридор, до этого не отличавшийся ни малейшим разнообразием, закончился тупиком. Синяя — под цвет стен — плита перегораживала проход.

Смирнов, вспомнив слова синергетика, старательно вглядывался в ровную поверхность, рассчитывая найти какую-нибудь подсказку. Гусеница… Синергетик— парень с юмором, но какое уродское словечко придумал. Гусеница… Да он разгадает эту загадку легко, надо только подумать. Где-то должен быть шов. Или прорезь для ключ-карты. Или тактильный сенсор. Надо только приглядеться, как с теми наростами-захватами на потолке.

Брюнет подошел к преграде вплотную, коснулся барьера, отступил на шаг. Постоял в задумчивости, затем повернулся к Смирнову.

— Я, кажется, понял. Жди здесь, скоро вернусь.

Спросить, что синергетик имеет в виду, Смирнов не успел. Его напарник шагнул к барьеру и исчез. Десантник сморгнул. Подошел к месту, где только что стоял брюнет, и зачем-то принялся разглядывать пол. Дотронулся до стены. Навалился всем весом. Барьер на его усилия никак не отреагировал. Смирнов снял карабин, но после секундного раздумья вновь закинул его на плечо. Во время стрельбы по серебристым змеям двенадцатимиллиметровые гранаты не оставляли на ровной голубой поверхности даже выщерблин. Надежды, что в этот раз они окажутся эффективнее, не было.

Смирнов уже подумывал о том, чтобы воспользоваться мимами и попытаться взорвать преграду, когда брюнет неожиданно материализовался у него за спиной. Десантник от неожиданности чуть не звезданул ему по шлему, остановив удар в последним момент.

— Ты откуда взялся? — Смирнов опустил вскинутую в замахе руку. Он чувствовал себя неловко.

— Слушай и запоминай. — Брюнет проигнорировал вопрос. — За этой пластиной субпространственный туннель. Перемещаться по нему несложно, но плоскостниками и это не под силу. Я смогу ненадолго сделать его доступным для тебя. Но придется поспешить. Бегаешь быстро? Смирнов утвердительно промычал.

— У тебя будет примерно минута. На дистанцию в четыреста два метра. Не успеешь, фронтальная деформация… в общем, разорвет на части. Если хочешь, можешь остаться здесь, я без тебя прекрасно справлюсь.

Смирнов отрицательно мотнул головой.

— Дело твое, — хмыкнул брюнет. — Сейчас я перемещусь на ту сторону, потом открою туннель. Ты увидишь — заграждение мигнет. Советую отойти шагов на десять — для стартового разгона. После этого беги прямо на стену. Не волнуйся, в момент касания она исчезнет. Тогда и пойдет отсчет. Главное, темп не сбавляй. Когда червоточина закончится, сразу увидишь.

— Червоточина?

— Туннель. Туннель, по которому побежишь. И не тяни. Как только мигнет — начинай забег. Не знаю, сколько червоточина будет ждать. Там немного необычная система уравнений… не тяни, в общем.

Брюнет вновь исчез.

Не тяни… Смирнов послушно отсчитал десять шагов. Бегал он неплохо, в академии здорово муштровали на физподготовке, да и природный талант, по словам инструктора, у Смирнова имелся.

Четыреста два метра за минуту — это сколько в секунду получится? Шесть кажется. Или семь. Смотря в какую сторону округлять. Много это или мало? Смирнов попытался вспомнить последние рекорды, поставленные на мировом первенстве по смешанной атлетике, но цифры в памяти всплывали какие-то дурацкие. Он явно что-то путал. А, не важно.

Барьер, перегородивший коридор, на мгновение мигнул. Показалось или на самом деле? Вот побежит он, врубится в монолит, и прощай работа — уволят за разгильдяйство. Подойти и проверить? Нет, нельзя время терять. Синергетик говорил, что вход недолго будет открыт.

Десантник вывел подачу кислорода на максимум. Быстро проделал серию неглубоких вдохов и выдохов. Привычным движением зафиксировал на спине карабин и рванул к стене. За шаг до неминуемого удара изо всех сил зажмурился — не так страшно. Однако удара не последовало. Смирнов открыл глаза и невольно сбился с шага. Он бежал по светящейся бледно-розовой трубе, стенки которой постоянно вспыхивали разноцветными искрами, покрывались завораживающими сине-фиолетовыми разводами, гипнотизировали, притягивали взгляд…