Я думала о случившемся весь день. Возможно, Лео прав… возможно, я действительно флиртовала с русскими — о, совершенно неосознанно! — вернее, держалась так, как здесь держаться не принято. Поди узнай… Русские любят красивых женщин и иногда бывают чуточку слишком назойливыми. Я должна следить за собой и не посылать сигналов, которые могут быть неправильно истолкованы. Многие мужчины болезненно ревнивы. Другие очень жестоки. Но Лео не такой. Только не он. Лео — уверенный в себе, обаятельный мужчина. Наверное, он был чем-то расстроен или плохо себя чувствовал, а мне говорить не хотел. Или, может быть, он боится, что постарел, что на этот раз может оказаться не на высоте. Или его нервирует присутствие красивых и гораздо более молодых мужчин, чем он сам.
У него нет причин для ревности. Я люблю его.
Сервас посмотрел на часы: без семи минут полночь. Луна несла дозор в ночном небе, выглядывая из-за туч. Нужно дочитать до конца — во что бы то ни стало. Рассказ Милы обещал неминуемую трагическую развязку — впрочем, все дело может быть в том, что он и так уже знает. Как в Шестой симфонии Малера, где тучи сгущаются с первых нот. Здесь действует та же зловещая сила.
Майор вздрогнул, когда в одной из комнат кто-то вдруг захохотал, как безумный. Потом снова наступила глухая тишина.
Мартен вернулся к чтению.
Игги поднял голову.
Ему показалось, что он услышал какой-то шум. Зрение у пса было монохромное, и залитая лунным светом комната выглядела бледно-серой, а проклятый пластиковый воротник не позволял оглядеться.
Хозяйка спала рядом, тихонько посапывая. На долю секунды песик забыл, почему проснулся, его отвлекла более насущная потребность — голод… Он попал на чужую территорию, места здесь было гораздо меньше, чем дома, и он быстро обнюхал все углы. Хозяйка поставила миску с кормом в ванной. Дверь открыта… Может, там что-нибудь осталось? Хвост Игги пришел в движение, и он решился. Спрыгнул с кровати и заковылял по ковру, подволакивая левую заднюю лапу с лангеткой. Ночью собака видела раз в пять лучше людей, и ей хватало света, проникавшего из окна через шторы.
Когти зацокали по кафельному полу. Вот она, вожделенная миска, прямо под раковиной, на вид пустая, но вдруг на дне есть еда? Игги ткнулся носом в миску и почувствовал горькое разочарование: ничего! Он полакал теплой воды и поплелся назад в комнату, опустив хвост, но на пороге остановился. Что это? Шерсть у песика на загривке встала дыбом. Он оскалился, не решаясь идти дальше. Собака разрывалась между двумя чувствами — страхом перед опасностью и вековым инстинктом защитника. Здесь кто-то есть… Инстинкт кричал: \"Чужой, чужой, чужой!\" Этот чужой не двигался, и пес не видел его, но слышал размеренное дыхание, а острый нюх подсказывал: там, за шторой справа… Тень. В темноте. Это вполне могло оказаться иллюзией, созданной лунным светом, но иллюзии не пахнут! Игги повел носом. Да, там человек. Но есть еще какой-то запах — непривычный, противный, химический: так пахли лекарства в ветеринарной клинике. Собака зарычала — сначала тихонько (страх никуда не делся!), потом громче. И тут из-за шторы донесся шепот — нежный, ласковый, дружелюбный:
— Хороший песик ИГГИ… хорошая собачка, милый пупсик… проголодался?
Пес весело тявкнул и завилял хвостом. Последнее слово было одним из главных в его собачей жизни.
— Тс-с-с… умная собачка, ИГГИ… не шуми… сейчас я тебя покормлю, договорились?.. — шептал невидимый незнакомец.
Хвост Игги забарабанил по полу. Чужак дважды произнес его имя. Он медленно вышел из укрытия, и пес на всякий случай отступил в ванную. От человека пахло лекарствами, так что… И зачем он прятался? Опасность? Но слово \"Проголодался?\" победило все остальные чувства, и собака подпустила чужака к себе.
1 декабря. 6 часов утра, еще темно, и я совсем без сил, но заснуть не могу — думаю о вчерашних словах Лео. Восемь часов лекций, два часа гимнастики ежедневно плюс сеансы на крутящемся табурете. На самом деле это кресло, где человека превращают в живую юлу! Тебе на лоб приклеивают электроды и вертят все быстрее и быстрее, а вокруг стоят люди в белых халатах и дают указания: голову вперед, назад, налево, направо… Пока ты не обольешься холодным потом и не потеряешь сознание.
Русские врачи удивились моей выносливости и сказали, что я справляюсь лучше большинства мужчин. Я обрадовалась и вечером похвасталась Лео (у нас разное расписание, ведь он не занимается русским). Он посмотрел так холодно и угрюмо, что у меня упало сердце, а потом улыбнулся и сказал: \"Все русские — ужасные бабники. Ты должна следить за своим поведением и не провоцировать их…\"
3 декабря. Снег валит, не переставая. На затихший город снизошли мир и покой, которого, увы, нет в моей душе. Лео ведет себя все более странно. Он с каждым днем отдаляется от меня, говорит обидные вещи, отпускает грубые замечания. Сегодня у меня был первый сеанс в центрифуге. Она установлена в большом здании цилиндрической формы. Гигантская восемнадцатиметровая \"рука\" прикреплена к центральной оси и заканчивается кабиной в форме каски. Трехсоттонный тренажер. Дверь закрывается. Пуск. \"Рука\" начинает двигаться по кругу, набирает скорость. Центрифуга может достичь ускорения в 30 G, но на тренировках не превышает 8 G, то есть нагрузки, привычной для летчиков-истребителей, в том числе и для Лео. Но я чувствую себя в ней глиной, которую разминает пальцами великан; сердце у меня колотится в горле, грозя выскочить наружу. И даже в центрифуге я думаю о Лео.
О том, во что превращается наша любовь…
Мужчина, прятавшийся за шторой, переместился в ванную. Он стоял на пороге совершенно неподвижно и как будто никуда не торопился. Лунный свет падал на расслабленное лицо неизвестного, и исходившее от него спокойствие разливалось по комнате, как ледяной ручеек по галечному руслу.
Мужчина смотрел на спящую женщину и ощущал восторг и возбуждение римского триумфатора. Кровь стучала в висках, дыхание перехватывало. Всю одежду он снял в ванной и остался в одних трусах, после чего натянул резиновые перчатки и снова надел часы.
Войти в номер оказалось очень легко. Тип, продавший ему оборудование, объяснил, что электронный замок, закодированный на 32 бита, обеспечивал более чем относительную безопасность. Программируемый микроконтроллер марки \"Ардюино\" плюс штепсельный разъем — и дело в шляпе. В гостиницу он пришел с чемоданчиком и снял номер — все честь по чести.
Мужчина посветил фонариком на голые плечи и спину спящей Кристины, обвел взглядом изгиб бедер под ночной рубашкой, залюбовался длинными ногами и почувствовал возбуждение. С сожалением оторвавшись от соблазнительного зрелища, он прошел босиком к мини-бару, открыл его, и свет из холодильника отразился в его черных зрачках. Он взял маленькую бутылочку водки, скрутил пробку, поднес горлышко к губам и выпил в три глотка. Любимый прохладный напиток. Затем мужчина поставил пустую бутылочку на стол — \"Не забыть забрать с собой\" — и вытер горлышко. Мало ли что…
1.45.
Он вытряхнул содержимое сумки мадемуазель Штайнмайер на журнальный столик и методично изучил каждый предмет, светя себе фонариком: банковская карта, удостоверение личности, кошелек, пачка жвачки, ключи, ручки, мобильный телефон… Его пустой безжизненный взгляд остановился на фотографии с загнутыми уголками. Улыбающаяся Кристина сидит на замшелой стенке, а внизу видна небольшая гавань. Кто ее снял? Где? Незнакомец сдвинул все в сторону, расстегнул молнию на плотном целлофановом чехле, вынул шприц, каттер, две ампулы кетамина
[162] по 50 миллилитров и уродливую резиновую маску, после чего разбил ампулу и профессионально точным движением набрал препарат в шприц.
Покончив с этим делом, он потянулся, достал вторую бутылочку водки и выпил. Рыгнув, сходил помочиться. Он улыбался, чувствуя себя сильным, ловким и готовым к действию… Воду он спустит потом.
Рядом с унитазом лежало тельце Игги. Шея над воротником-воронкой была перерезана каттером — так глубоко, что в зияющей ране виднелась трахея. Кровь из-за положения головы песика стекала внутрь воронки, окрасившейся в цвет коралла. Глаза собачки были закрыты, язык вывалился из пасти, и густая темная кровь растеклась по плиткам.
Мужчина взглянул на часы — пора было начинать. Он натянул на лицо маску красного демона с длинным носом, острыми клыками и рогами, постарался сделать так, чтобы она не мешала дышать, и повернулся к Кристине.
7 декабря. Дача. Красивейший дом с красными резными узорами, белыми наличниками окон и мансардной крышей, как у американских амбаров. Он стоит в самом сердце леса, на заснеженной поляне, и похож на сказочное жилище фей.
Я посмотрела на Лео. Меня одолевали смешанные чувства — удивление и беспокойство. Волшебное зрелище должно было очаровать меня, но я могла думать об одном: он хочет отгородить нас от остальных. Мы в лесу, в нескольких сотнях метров от Звездного городка, но это ничего не меняет.
Вполне закономерно, что Лео предоставили не четырехкомнатную квартиру, а целый дом: он один из самых знаменитых французских космонавтов и у него много связей в России. Кроме того, за наше пребывание в Звездном городке платит Франция. Дачи начали строить несколько лет назад, первыми \"новоселами\" были американцы.
Лео не поинтересовался моим мнением, не спросил: \"Тебе нравится?\" Эту стадию мы давно миновали. Наше общение сошло практически на нет. Возможно, я не сумела показать, как сильно к нему привязана, недостаточно часто повторяла \"я люблю тебя\"… А может, он считает, что я его использую, сплю с ним ради карьеры… Не знаю, что и думать.
Ситуация повторяется, а я чувствую себя одинокой, опустошенной, отупевшей. Кому я могу довериться здесь? Я никого не знаю, а Лео делает все возможное, чтобы это не изменилось. Дача — очередное тому доказательство… Во Франции я радовалась, что мы с Лео вместе полетим на МКС и переживем потрясающее космическое приключение, а сейчас мечтаю жить отдельно от него. Осмелюсь ли я сказать ему об этом? Лео меня пугает.
— Знаешь, чего я хочу, прямо сейчас? — спросил он, войдя в дом.
Я подняла глаза. Его взгляд выражал вожделение. Это НОВЫЙ взгляд. Лео смотрит на меня как на вещь. На игрушку. Он хватает мою руку и заворачивает ее за спину. Я прошу: \"Нет, Лео, остановись\", но он не слушает. Слишком сильно его желание. Лео делает мне больно, прижимает к подоконнику, стаскивает с меня джинсы вместе с трусами. Я не сопротивляюсь — это бесполезно. Скорей бы все кончилось.
Лео лижет мне щеку и ухо, крутит сосок через лифчик; в его жестах нет ни нежности, ни ласки.
Вот и всё. Он отходит, а я плачу, глядя сквозь запотевшее от моего дыхания стекло на ледяные слезы сосулек.
9 декабря. Наконец-то начинается вторая фаза подготовки к полету.
Тренировки на борту тренажера-симулятора: проверка корабельных систем после выхода в атмосферу, контроль связи, контроль температурного режима, измерение уровня кислорода и углекислого газа на борту, определение высоты в системе орбитальных координат. Мы четыре часа, снова и снова, выполняем стандартные процедуры и пробуем решать технические проблемы, которые могут возникнуть во время полета. У меня теперь есть дублер, молодой русский пилот Сергей. Лео все время спрашивает, как прошел мой день, требует подробного отчета: что делали, о чем говорили. Это ужасно изматывает. Мне все труднее запоминать все, что необходимо выучить назубок, тем более что преподавание ведется на русском и записывать ничего нельзя.
А Лео и дела нет. Прошлой ночью я открыла глаза и увидела, что он стоит в изножье кровати. В темноте. Не знаю, сколько времени он там проторчал. Я спросила: \"Что ты делаешь?\", но он не ответил.
В другой день Лео вернулся около двух ночи и принес с собой целый \"букет ароматов\": водка, пиво, табак и ЖЕНЩИНЫ… Он не лег спать и не набросился на меня, как голодный, а усадил на стул в центре комнаты и начал допрашивать. Это длилось всю ночь. Вопросы о тренировках с Сергеем, о преподавателях, о мужчинах, с которыми мне приходится работать… На самом деле Лео пытался выяснить, трахаюсь я с другими или нет, такая ли я чокнутая шлюха, какой он меня считает, подстилка, готовая лечь под первого встречного… но обзывать не обзывал. Лео был в странном состоянии: я уверена, он что-то принял, иначе не впал бы в такое возбуждение… Потом мне пришлось выслушать нескончаемые объяснения. Он оправдывался, говорил, что ему и самому не нравится то, как он со мною обращается, что я должна подумать над его словами, что он \"не такой\" и что это я (!) довожу его своим поведением, но он изменится, будет стараться… В какой-то момент мне показалось, что Лео сейчас разрыдается, забьется в истерике, как капризный ребенок перед матерью. Так прошла вся ночь, а на завтра у меня назначена очень важная тренировка.
Я плохо сплю: вздрагиваю от малейшего шороха. Мне снятся кошмары — я их не помню, но по утрам чувствую необъяснимый страх и ужасную слабость. Я начинаю ненавидеть это место. И Лео…
13 декабря. Какой потрясающий опыт! Моя первая имитация выхода в космическое пространство… Это происходит в Гидролаборатории, в круглом бассейне водоизмещением пять тысяч тонн. Освещение такое яркое, что вода становится практически невидимой. На глубине двенадцати метров установлен макет отсека МКС в натуральную величину. Я надеваю комбинезон, и меня опускают в бассейн на длинной лебедке — как марионетку в окружении пловцов — и запирают в темноте. Открыв люк, я пережила уникальный момент, хорошо знакомый всем космонавтам, которые совершают выход в открытый космос. Меня ослепил белый \"солнечный\" свет, ныряльщики гнали волны, имитируя инерцию безвоздушного пространства, а я пыталась завинчивать гайки руками в огромных перчатках… Мне все удалось — несмотря на усталость и сомнения, — и я воспрянула духом. У меня получится. Я выдержу. Моя мечта исполнится — чего бы это ни стоило…
18 декабря. Не могу поверить: Лео меня ударил. Я снова и снова повторяю эти слова: ЛЕО МЕНЯ УДАРИЛ…
Невозможно. Немыслимо.
Это чистый кошмар.
Вчера вечером, когда я вернулась домой, позвонил Сергей — он хотел обсудить завтрашнюю программу. Лео переменился в лице и, как только я закончила разговор, отобрал у меня телефон, чтобы прочесть сообщения. Я воспротивилась. Тогда он сказал: \"Хочешь всех заарканить? Всех этих молодых русских самцов… Скучаешь со мною? Предпочла бы быть там, с ними, чтобы любой оказался на расстоянии протянутой руки… совсем близко от твоей ЩЕЛКИ!\" Не веря своим ушам, я ответила пощечиной. Он выпучил глаза, тронул себя за щеку, а через мгновение ударил меня кулаком. В живот.
Я задохнулась, согнулась пополам и получила второй удар — по затылку, упала, а Лео наподдал мне ногой:
— Мерзавка, грязная ШЛЮХА! Соска многоразовая! В следующий раз я тебя убью!
Лео швырнул мой сотовый через всю комнату и вышел, хлопнув дверью.
Я долго плакала, лежа на полу. У меня просто не было сил подняться. Не знаю, где ночевал Лео. У меня жутко болят ребра, живот и шея. Не знаю, как переживу этот день…
Мрак. Ее что-то разбудило. Кристина рывком садится на кровати. В комнате… темно! Совсем темно! Ледяная дрожь, ощущение падения… Она протягивает руку к ночнику. Нащупывает выключатель. Свет не зажигается…
Темнота. Кто-то задернул шторы и погасил свет в ванной. Ей трудно дышать. Рот, ноздри, глазные впадины заполняет тьма. Так вода заливается во все отверстия в теле утопленника. Кристина задыхается, вдыхает тьму, глотает ее. Страх обострил все чувства, подсознание уловило нечто, чего она пока не видит…
Темнота. Сердце бешено колотится. Она кричит:
— Кто здесь?!
Идиотский вопрос! На другом конце комнаты внезапно зажигается свет, луч слепит ее, она моргает, заслоняет глаза рукой.
— Это… это вы? — произносит Кристина еле слышным голосом.
Она прекрасно знает, что это ОН. Кто же еще? Свет движется. Медленно огибает кровать, не переставая слепить ее. Женщина моргает, как сова, хочет закричать, но крик застревает у нее в горле. Она зажмуривается, отказываясь признать реальность: в ее комнате мужчина. Тот, кто уже много дней преследует ее. Он здесь, рядом… Нет, нет, нет — она не желает этого признавать!
Все это дурной сон…
Она жмурится из последних сил, морщит брови.
— Открой глаза, — произносит голос.
— Нет!
— ОТКРОЙ ГЛАЗА, или я убью твоего пса.
Игги! Где он? Она его не слышит… Кристина открывает глаза и едва не теряет сознание. Ужас кидается ей на грудь, жестокий спазм перехватывает горло: в нескольких сантиметрах от ее лица маячит отвратительная гротескная маска. Красная резиновая маска. Длинный толстый нос-клюв вот-вот коснется ее носа. А улыбка — чистая жуть! Толстые губы, острые желтые зубы! Женщина судорожно сучит ногами, пытаясь отодвинуться как можно дальше, прижимается лопатками и затылком к стене, как будто надеется вжаться в нее.
Она отворачивается от маски, ее лицо перекашивается от страха, губы дрожат:
— Прошу вас… умоляю… не делайте мне больно… пожалуйста…
Все тело в поту, ее трясет. Боже, боже, боже, сердце не выдержит, взорвется! А мужчина молчит, смотрит на нее, и она решается спросить:
— Зачем вы это делаете? Что вам нужно? Чего вы добиваетесь? Почему пытаетесь свести меня с ума?
Вопросы, вопросы… Она не может остановиться.
— Потому что меня об этом попросили, — отвечает незнакомец.
Она умолкает. Ей трудно дышать, как будто из комнаты выкачали весь кислород.
— Потому что мне за это платят… И я должен закончить работу…
Голос звучит спокойно, бесстрастно. Закончить работу… Формулировка пугает Кристину до икоты. Она хочет кинуться на него, поколотить, лягнуть, как взбрыкнувшая лошадь, выцарапать глаза, побежать к двери, но ее руки и ноги стали ватными, силы покинули тело. Кажется, что ее приклеили к кровати и стене, а мозг замер, отключился. Фраза закончить работу… закончить работу… закончить работу… висит в воздухе, эхом отзываясь в голове.
— О, нет-нет-нет-нет, — ничего другого она произнести не может.
— А вот и да.
— Пожалуйста… нет…
Мужчина вдруг кладет руку в резиновой перчатке ей на бедро, и она смотрит на него — не на маску — маска слишком страшная! — ниже, и видит хрупкое бледное тело. Сплошь покрытое татуировками. Он возбудился. Рука в перчатке ползет дальше, и она может разглядеть другие татуировки, даже на пальцах. Корделия… У Корделии тоже татуировки. Мозг Кристины твердит, как заведенный: \"Нет-нет-нет-нет!..\", но из ее разинутого рта не вылетает ни звука. Она дышит часто, со всхлипами.
Мужчина хватает обеими руками полы ее ночной рубашки, заворачивает наверх и гладит ее грудь. Долго. Щупает. Взвешивает. Бормочет: \"Мне нравится твоя грудь, и соски тоже, у тебя чертовски сладкое тело, вот уж я полакомлюсь…\" Он хочет раздвинуть ей ноги, и она из последних сил сжимает колени в последней попытке оказать сопротивление, плачет, умоляет:
— Нет, нет, нет… Не делайте этого… Ну пожалуйста…
Она видит его плоские глаза в прорезях маски. Пустые глаза. Он отодвигается, кладет фонарик на тумбочку, берет что-то другое.
Это… шприц!
Она вскрикивает, когда ОН зажимает ей рот, втыкает иглу в плечо и говорит:
— Сейчас улетишь, детка. Это супер К, настоящий ке, чистый как слеза. Самый лучший.
Он нажимает на поршень, и Кристина с ужасом чувствует — у нее фобия на шприцы и иглы, — как тончайшая иголка впивается в тело. Сейчас она потеряет сознание.
— Начнем с пятидесяти миллиграмм \"кет-ката\" внутримышечно. Поглядим, что выйдет. А потом по пятьдесят каждый час. Готов спорить, это будет твой первый \"приход\"…
30. Опера-сериа [163]
Рождество. Снег идет, не переставая. Огромные влажные хлопья, слой за слоем, опускаются на лес — бесшумно, безмолвно… В Звездном городке царит праздничная атмосфера, а в нашей темной холодной даче нет ни елки, ни гирлянд, и я чувствую себя опустошенной и усталой. Сил совсем не осталось.
В последние дни Лео все чаще на меня нападает. Да, это именно нападения. Он ужасный человек, злой, жестокий. Он хочет меня уничтожить. Лео полон яда, желчи и недоброжелательства. Как ему удается быть таким двуличным?
Мне следовало бы доложить руководству… Так не может продолжаться. Но если я это сделаю, с миссией \"Андромеда\" будет покончено… И второго шанса мне никто не даст. Больше всего на свете я хочу полететь в космос. Будь проклят Лео, я не сдамся, я буду держаться, чего бы мне это ни стоило!
27 января. Начался третий этап. Каждая команда работает парами. Мы весь день проводим на разных тренажерах. Наш командир Павел Коровьев — опытный космонавт, бывший летчик-испытатель. В ракете командир сидит в центре, а по левую руку от него — бортинженер, отвечающий за контроль всех систем. Как правило, место инженера достается тоже русскому, но в этот раз в экипаже будет двое французов. Я космонавт-исследователь, мое место справа от командира. Я должна следить за качеством воздуха и радиосвязью. Коровьев — человек старой закалки, надежный, серьезный, суровый, мне с ним легко — легче, чем с Лео. Мы зажаты, как сардины в банке, сидим, подтянув колени к груди, так что свобода движений крайне ограниченна. Мы с Лео не одни, и он нервничает. Это заметно только мне: внешне Лео совершенно спокоен, весел, доброжелателен, у них с Павлом полное взаимопонимание. А вот меня он все время пытается уколоть, унизить, дискредитировать — под видом шутки. \"В постели Мила будет покруче, чем в кабине\", — сказал он сегодня. Я покраснела от стыда, почувствовала себя грязной, но сдержалась. Лео пытается спровоцировать меня, выставить истеричкой. Но я не доставлю ему такого удовольствия. Рядом был Павел, и я осмелилась ответить: \"В отличие от тебя, мой дорогой…\" Лео смолчал, Павел смущенно хмыкнул.
28 января. Не стоило его провоцировать… Я и не предполагала, на что он способен.
ЭТОТ ЧЕЛОВЕК — СУМАСШЕДШИЙ…
Вечером, после тренировки, Лео сказал Павлу, что у него есть дела, и исчез. Мы выпили по стаканчику с Сергеем — он очень хорошо ко мне относится, — и я пошла пешком на дачу. Было очень темно, и я светила себе под ноги фонариком. Дача выглядела мрачной, необитаемой, ни в одном из окон не горел свет. Мне вдруг захотелось повернуть назад, но я справилась с собою, поднялась по скрипучим ступеням, открыла дверь, потянулась к выключателю, и в этот момент к моему горлу приставили нож.
— Не зажигай свет.
Голос Лео в темноте. Протяжный, угрожающий. Зловещий — как всегда в моменты безумия. Такой тон означает: \"Я способен на все… мы оба знаем, что моему сумасшествию нет предела…\" Меня охватывает ледяной ужас. Я одна с его \"темной стороной\" в этом старом мрачном доме посреди леса. Далеко, очень далеко от остальных людей… Он потащил меня в угол по пыльному полу и зажег лампу. Я вздрогнула. Лео был голым. На груди у него была кровь или краска — не знаю откуда, — но она была повсюду, от груди до лобка. Он вцепился мне в волосы, заставил встать на колени и провел холодным лезвием по щекам.
— Ты — ничтожество, уродина, ты унижаешь меня в присутствии Павла, выставляешь дураком и импотентом… Я знаю, что ты желаешь мне зла, ненавидишь меня. Ты — жалкая тварь. Ты за все заплатишь, грязная шлюха. Знаешь, что я мечтаю сейчас сделать? Убить тебя… Я тебя убью, убью, клянусь, что убью!
— Нет, Лео, прошу тебя! Умоляю… Ты прав: я не должна была так поступать. Это не повторится. Клянусь. Никогда. Никогда. Никогда… — Я изо всех сил пыталась переубедить его.
Он сильно дернул меня за волосы, встряхнул и влепил мне пощечину, так что зубы лязгнули и в ушах зашумело.
— Ты психопатка. Ты хоть понимаешь, насколько ты опасна? — спросил он, и прежде, чем я успела хоть что-то понять, сунул нож мне в руку, сжал мои пальцы вокруг рукоятки и с силой ударил себя в бедро. А потом пошатнулся и заорал:
— Ты меня ранта, гадина! Чокнутая тварь, ты меня достала!
Я впала в ступор. Он достал телефон и снял меня с окровавленным ножом в руке, а потом сфотографировал свою рану.
— Не вздумай еще хоть раз унизить меня в присутствии посторонних! — прошипел он и ушел в ванную.
Он сказал, что не желает делить постель с проституткой, и велел мне спать на диване. Было очень холодно, и я всю ночь дрожала под тонким одеялом. Утром у меня был легкий жар, и я запаниковала: все космонавты боятся микробов, боятся простудиться и заболеть. Грипп, вирус — и ты вылетаешь из программы. Русские врачи не станут рисковать, не захотят, чтобы один заразил всех. О, нет, только не это…
Кристина поднимает глаза. Смотрит на мужчину. Он лежит на ней. Она чувствует его дыхание. Сколько времени он здесь? Она на какое-то время отключилась, потеряла сознание. Он движется ритмично и совершенно бесшумно. Кристина замечает, что комната меняет цвет: оранжево-красный, флуоресцирующий зеленый, синий электрик, розовая фуксия, лимонно-желтый… Краски сливаются и растекаются, как акварель под каплями дождя.
15 февраля. Возможно, Лео оговаривает меня перед русскими коллегами. Их отношение явно изменилось. С рыцарством покончено, никакой тебе милоты и любезности, остались только намеки с сексуальным подтекстом да мачистские ухватки. Вчера Павел даже осмелился положить руку мне на бедро в тренажере. Я вздрогнула, как от прикосновения электрошокера, и он не решился продолжить… Я чувствую, что меня уважают все меньше, во взглядах мужчин сквозит похоть, они пересмеиваются за моей спиной, прищелкивают языками…
Вчера Лео вернулся около полуночи. Я спала. Он был мертвецки пьян, зажег повсюду свет, снял штаны и накинулся на меня. Я почувствовала духи и запах кожи другой женщины, почти такой же сильный, как смешанный \"букет\" водки с пивом. Он прошептал мне на ухо: \"Веселого Валентинова дня… Я только что трахался с проституткой… она настоящая женщина… не то что ты…\"
Кристина странно себя чувствует, у нее кружится голова, мутятся разум и зрение. Маска больше не пугает ее — скорее забавляет. Она хихикает. Нос-клюв веселит ее. А где же все остальное? Похоже на бракованное видео… Женщина потеряла всякое представление о времени. Ее тело утратило чувствительность, отяжелело. Она опускает глаза и видит свои соски, а все остальное расплывается, как в тумане.
17 мая. Неделя проходит за неделей. Как мне удалось продержаться так долго? Вчера вечером я нашла в Интернете историю Андромеды, подарившей свое имя нашей миссии.
Они наверняка выбирали наугад, но не ошиблись… У древних греков и вавилонян созвездие Андромеды олицетворяло богиню плодородия, у латинян она звалась Mulier Catenacta — \"женщина прикованная\". По легенде, молодую женщину приковали к утесу в открытом море, принеся в жертву чудовищу, но Персей освободил ее. А кто освободит меня?
30 мая. Начались бесконечные медицинские обследования. Врачи очень дотошны. Лео не решается меня трогать, знает: если по медицинским показателям отстранят меня, отстранят и его. У русских и американцев разный подход. В Штатах заболевшего члена экипажа заменяют дублером, а русские долго и тщательно подбирают команды, принимая во внимание симпатии, родство душ и взаимодополняемость, поэтому, если отстраняют одного, замене подлежат все.
Новое неожиданное ощущение: тело тает, как теплый воск. Оно перекатывается и течет по кровати, следуя за волнообразными движениями комнаты. Она слышит свой смех — странный, глухой, замогильный. Мозг раскалился, а руки и ноги заледенели. Она \"выходит из своего тела\" и парит над кроватью, а потом возвращается. Кристина поворачивает голову и видит сидящую рядом Мадлен. Сестра говорит: \"Ну вот, теперь ты знаешь, сестричка, как это бывает… свидание через девять месяцев…\" Кристине хочется плакать. Она всхлипывает, смотрит на потолок, а он вдруг начинает отдаляться со страшной скоростью, стены вытягиваются, удлиняются, их оконечности разбегаются на многие километры друг от друга. Сама же она становится маленькой, крошечной, как бывало в детстве, во время болезни, когда ее держали в постели из-за температуры.
10 июня. Сергей в ярости. Я не выдержала и доверилась ему, а он сказал, что набьет Лео морду, и признался, что у него давно появились такие подозрения. Сергей считает, что так дальше продолжаться не может, что необходимо найти какой-то выход, тем более что все в Звездном городке видят, в каком я состоянии. Он объяснил, что у него есть кое-какие… связи. Один из его кузенов работает на мафию, и он с ним поговорит. Я забеспокоилась — если с Лео что-нибудь случится, нас обоих отстранят. \"Не волнуйся, я попрошу их не слишком усердствовать, ничего страшного с этим гадом Моки не случится…\" Моки — прозвище, которое русские дали Лео. От французского \"мокёр\" — насмешник. Лео ведь обожает всякие шутки и розыгрыши…
Сервас резко выпрямился и перечитал две последние фразы. Затем он положил открытый дневник на серое покрывало и спустил ноги на пол. Встал, подошел к столику, взял ежедневник, полученный от Дегранжа, и начал быстро перелистывать страницы. Вот оно: \"Моки, 16.30\", \"Моки, 15.00\", \"Моки, 17.00\", \"Моки, 18.00\"…
\"Попался, Моки!\"
25 июня. Лео в госпитале. Его избили скинхеды. Обычно они нападают на цыган, африканских студентов или гомосексуалистов. Это случилось на выходе из стрип-клуба. У Лео несколько трещин в ребрах, ему выбили три зуба, но все это поправимо. Сергей ничего мне не говорит, но я уверена, что его кузен приказал своим головорезам \"работать\" аккуратно.
Я навестила Лео, но он не захотел со мною разговаривать — только посмотрел ненавидящим взглядом, чем ужасно меня напугал.
Она не сразу замечает, что поднялся ветер, взметнув вверх сухие листья, что животные бегут от невидимой опасности. Комната вдруг превращается в лужайку, продуваемую ледяным ветром, грозные тени затягивают небо и опускаются на землю. Ее охватывает тревога, она чувствует приближающуюся опасность. Хочет убежать. Как животное. Но не может. Она парализована, пригвождена к проклятой кровати в центре поляны. Пытается освободиться, оттолкнуть рукой лежащего на ней человека, получает пощечину, моргает, открывает глаза и с ужасом обнаруживает над собою гомункула, маленькое отвратительное существо, женоподобное, злое… Он не получает никакого удовольствия от того, что делает, смотрит не на нее, а прямо перед собой, в стену.
1 июля. В Москве очень жарко. Вчера мы с Сергеем ходили в Парк Горького. Там было полно посетителей: молодежь играла в пляжный волейбол, люди гуляли с детьми, студенты катались на велосипедах и скейтах, загорали, лежа на траве. К аттракционам и киоскам, торгующим едой, стоят длинные очереди… Говорят, парк скоро закроют на реставрацию и реконструкцию и он будет выглядеть не хуже Центрального парка в Нью-Йорке. Сергей предложил покататься на лодке, но я побоялась, что нас может случайно увидеть кто-нибудь из знакомых по Звездному городку. Что обо мне подумают, ведь Лео до сих пор в госпитале?
…Мы сидели на скамейке, и Сергей взял мою руку. На этот раз я его не оттолкнула.
3 июля. Вчера Лео выписали. Ходит он пока на костылях, но русские заверили, что скоро можно будет возобновить тренировки. Старт отложили на две недели, но русская медицина творит чудеса, так что все будет в порядке.
Как это ни странно, со мной он ведет себя почти нормально — возможно, случившееся чему-то его научило. Интересно, ему пригрозили? Велели оставить меня в покое? Он спросил, как в его отсутствие шла работа, и я объяснила, что его заменили дублером, дабы не терять время. \"Правильно сделали, — одобрил он, — миссия — самое главное…\" Лео даже не попытался тронуть меня, не сказал ни одного обидного слова, и я тоже сделала вид, что всё в порядке, как будто между нами никогда не происходило ничего ужасного. Лео ушел спать на диван, а назавтра даже пожелал мне удачного дня. Я ненавижу этого человека и глубоко его презираю. Он жестоко заблуждается, если думает, что может вернуть мою дружбу и тем более любовь. Но в одном я с ним согласна: мы должны сконцентрироваться на работе, только это сейчас и имеет значение…
Он выбрасывает в нее свое семя, наклоняется к самому уху и произносит скрипучим голосом:
— Я положительный…
— Что? — хрипит она, и он повторяет:
— Я ВИЧ-положительный…
Кристина чувствует, что улетает в бесконечный туннель, ее сердце замедляет ход, бьется все ре-же… как буд-то… сейчас ос-та-новится… вот сей-час… че-рез секун-ду-у-у-у-у…
4 июля. Случилось нечто ужасное… Мне кажется, что вокруг все рушится, что меня подстерегает безумие. Сергея сбила машина. Насмерть. Водитель скрылся… Я уверена, что за этим стоит Лео. Как он узнал, что нападение на него организовал Сергей? Неужели Лео сам был за рулем? Нет, не может быть, он наверняка кого-то нанял. Где он сейчас? Я целый день его не видела. Время за полночь. Не могу заснуть. Деревья вокруг дачи шумят на ночном ветру, я подхожу к окну, вглядываюсь в темноту. Никого, только тени ветвей на земле. И вдруг… Что это? В гуще леса сверкнула звезда…
Нет, показалось — или приснилось, там только мрак и ветер… Я снова замечаю вдалеке мигающий огонек. Это фонарик, кто-то идет по тропинке. Нервы взвинчены до предела, голова гудит. Я бросаюсь к входной двери, поворачиваю ключ в замке, возвращаюсь к окну. Свет приблизился, и я могу различить силуэт. ЭТО ОН… Быстро шагает через поляну. Внезапно тишину ночи разрывает крик: \"Мила-а-а-а-а-а-а!!!\" Я в ужасе, горло перехватил спазм, во рту пересохло. Что делать, что делать, что же мне делать?! Выхода нет…
Деревянные ступени жалобно скрипят, ручка двери яростно вращается. Он толкает створку, осознает, что она заперта, начинает трясти ее, яростно барабанит кулаками по филенке:
— Мила, открой дверь… ОТКРОЙ ЭТУ ЧЕРТОВУ ДВЕРЬ, НЕСЧАСТНАЯ ТЫ ИДИОТКА! ЖАЛКАЯ ДУРА! ТВАРЬ! ОТКРЫВАЙ!!!
Он наваливается плечом, но дверь не поддается. Наступает тишина… у меня сейчас сердце выскочит из груди. Ветер свистит, ветки стучат о крышу. Что он делает? Где он? В этот момент раздается звон разбитого стекла. Я кидаюсь к двери, пытаюсь вставить ключ в замочную скважину, но рука дрожит так сильно, что ключ падает на пол — о, черт! — я наклоняюсь, чтобы поднять его, распрямляюсь, поворачиваюсь, тяну на себя разбухшую створку… Тяну, тяну — сильнее, еще и еще. Дверь наконец открывается… Собираюсь выскочить за порог, и тут он обхватывает меня сзади, прижимается щекой к щеке:
— Куда собралась? Ты принадлежишь мне, Мила. Нравится тебе это или нет, но мы связаны. Навсегда.
Я дрожу от страха. Он хватает меня за лицо и сжимает так сильно, что я пугаюсь, как бы зубы не вылетели из десен.
— Ничто нас не разлучит, ты разве не поняла? — говорит Лео.
Внезапно тишину разрывает рев мотора, и в ночном небе появляется \"Ил\", взлетевший с военной базы по соседству.
— ТЫ НИКОГДА ОТ МЕНЯ НЕ ИЗБАВИШЬСЯ, МИЛА. ДАЖЕ ЕСЛИ СЯДЕШЬ В САМОЛЕТ И УЛЕТИШЬ НА ДРУГОЙ КОНЕЦ ЗЕМЛИ. Я БУДУ ПРЕСЛЕДОВАТЬ ТЕБЯ ДО АДСКИХ ВРАТ. ЕСЛИ ПОНАДОБИТСЯ, Я УБЬЮ ТЕБЯ, А ПОТОМ И СЕБЯ.
Около четырех утра Сервас прервался.
Он чувствовал, что попал в ловушку слов, стал заложником кошмара, пережитого Милой. Физическое и психологическое насилие кого угодно выведет из равновесия, и в его душе разгорался гнев на человека, который не гнушался использовать устрашение, угрозы, побои и унижение как оружие массового уничтожения. Майор предчувствовал трагический конец истории. Он включил кипятильник и насыпал в чашку растворимого кофе. За черным стеклом снова пошел снег. Очевидно, что после гибели Сергея Мила смирилась. Несчастная наверняка считала дни до своего первого полета в космос, как узник, ждущий скорого освобождения. Она поняла, что Фонтен не может позволить себе бить ее: чем ближе был день старта, тем чаще космонавтов осматривали врачи. Он угрожал, срывался, как цепной пес, но границу не переходил.
Но в конце июля, за четыре недели до старта, неожиданное происшествие изменило весь расклад.
31. Гранд-опера
22 июля. Четвертый день задержки… У меня бывали задержки — на двое суток, не больше… Господи, сделай так, чтобы все рассосалось!
Сервас оторвался от чтения, посмотрел на потолок и вспомнил малыша Тома на коленях у матери. Белокурый мальчик с сонным личиком… \"Почему Мила оставила ребенка???\"
Я сама во всем виновата. Забыла принять пилюлю — из-за усталости, взвинченного состояния, растерянности… Боже, пусть это будет просто задержка! Иначе придется делать аборт — ребенка от этого пса я рожать не стану…
25 июля. Я беременна! В кармане лежит тест, купленный в московской аптеке. Мне все еще не верится… Если русские узнают, все будет кончено. Не знаю, что делать. Появились симптомы, подтверждающие результаты теста. Никогда еще я не чувствовала такой усталости.
26 июля. Лео нашел тест. Какая же я дура! Нужно было сразу выбросить, но я понятия не имела, что он систематически шарит в моих вещах. Ищет доказательства измен. Чертов псих… Вышел из комнаты, демонстративно помахивая полоской, и спросил:
— Что это такое?
А ты как думаешь, болван? Тест pH для воды бассейна?!
[164]Свой вопрос он сопроводил такой оплеухой, что у меня чуть голова не оторвалась и глаза на пол не выпали.
— Я беременна, — сказала я ему.
— Что?!
— Ты слышал. Сделаю або…
Еще одна затрещина — с размаху, наотмашь.
— Как ты могла?
Я потерла щеку, но боль не ушла.
— Кто отец? — потребовал ответа Лео.
— Ты.
— Врешь!
Он схватил меня за волосы и сдернул со стула:
— Ты врешь, мерзкая тварь!
Я не хотела плакать, но боль была такой сильной, что слезы прихлынули к глазам, как молоко к соскам кормящей матери.
— Клянусь тебе, Лео, это твой ребенок! Прости… прости меня!
— Ты что, не понимаешь? Не понимаешь, что натворила? Идиотка! Ты все погубила! Думаешь, они не заметят? Это ведь не случайность, да?.. Ну, ты мне за все заплатишь! Я убью этого ублюдка, богом клянусь, прикончу прямо в утробе.
— Я полечу, Лео. И ты тоже. Мы оба отправимся на Станцию…
В кои-то веки мой голос прозвучал твердо.
— Да неужели?
— У тебя нет выбора: расскажешь кому-нибудь — и нашу команду отстранят, заменят дублерами. Сейчас аборт исключен — слишком плотное расписание и слишком пристальный врачебный надзор.
Лео прищурился.
— Что ты предлагаешь?
— Вести себя как ни в чем не бывало. Я выдержу.
— Нам предстоит провести наверху целый месяц, несчастная ты дура!
— Некоторым женщинам удавалось скрывать беременность до самой последней минуты. Даже если потом все раскроется, будет поздно. Возможно, это даже станет сенсацией: беременная женщина на орбите!
Лео не оценил моего сарказма.
— Ты не оставишь ребенка, — отрезал он. — Вернемся на Землю, я сам найду врача. Даже через три месяца будет не поздно…
10 дней до старта. 15 августа. Мы приехали на Байконур. Гостиница \"Космонавт\". Я сумела увильнуть от последних часов на наклонном столе и вращающемся табурете: сказала, что уже несколько дней мучаюсь мигренью. Давать задний ход поздно, так что меня освободили от тренировки. А вот от кровати с наклоном в 10°, где приходится спать, задрав ноги вверх, чтобы организм привыкал, отвертеться не удалось. Космические экипажи прибывают дважды в год, и это настоящее событие для города, у которого после развала Союза возникли проблемы с безопасностью и кадрами. Весь персонал только что на руках нас не носит. Я ни на секунду не остаюсь наедине с Лео.
1 день до старта. Последний вечер. По заведенному обычаю мы смотрели \"Белое солнце пустыни\", советский вестерн а-ля Джон Уэйн. День пролетел со скоростью света. Я собрала последние вещи: блокнот, увлажняющий крем, необходимый в искусственной атмосфере станции, наушники, оперные диски… Все вокруг нас — техники, врачи, персонал базы — пребывают в эйфории.
Бросаю взгляд на Лео — каменное лицо, на меня ноль внимания. Он встревожен. Боится, что я сорвусь. И напрасно. Я чувствую себя как никогда сильной и живой. Мы с моим ребенком поднимемся наверх, на орбиту…
Я возвращаюсь к себе. На двери комнаты расписались мои предшественники. Меня переполняют чувства.
День старта, 26 августа. Великий день наступил. Подъем в 7.30. Медосмотр, раздевание, мытье, дезинфекция. Внезапно меня охватывает страх за ребенка, и я покрываюсь холодным потом. Доктор спрашивает, всё ли в порядке, я киваю и улыбаюсь со стиснутыми зубами. Мы отправляемся на Байконур, он в 30 километрах от нашего дома.
За три часа до старта в помещении с коричневыми стенами начинается процедура надевания скафандров. Каждый весит 35 кг. Вокруг суетятся люди, нас снимают на камеру, проверяют, всё ли в норме. Садимся в автобус, выслушиваем последние советы, техники снова и снова проверяют какие-то детали, меня только что не тошнит от волнения. Выходим и видим небольшую группу людей: они стоят на солнце, неподалеку от стартового стола. Объятия, пожелания, напутствия… Я ощущаю жуткое одиночество: Павла и Лео окружили родные, а со мной прощаются только \"официальные лица\"… Как странно, что в эту минуту я вспоминаю горькие моменты жизни: безрадостное детство, беспокойная юность, приемные семьи, одноклассники, с которыми никогда не удавалось подружиться, потому что они сторонились меня, как чумной, все — кроме одной уродливой толстухи (не помню, как ее звали); она ко мне липла, а я ее отпихивала… Потом были романы-однодневки, пустые глупые мечтания — пока не появился Лео… Он простился со своими и смотрит на меня — жестко, даже с ненавистью. Плевать. Лео ничего мне не сделает — я лечу. Я победила…
Последние метры мы проходим медленно, враскачку, держа в руках индивидуальные кондиционеры,
[165] похожие на маленькие серебристые чемоданчики. Последние рукопожатия. Начинаем взбираться по ступенькам к старому лифту, останавливаемся на середине. Очень жарко, и я сильно потею. Мы оборачиваемся, машем толпе, люди кричат, жестикулируют, а в нескольких метрах от нас могучий зверь ревет, выдыхает пар, кряхтит, готовясь устремиться в небо.
Вот оно, то ощущение, которого я всегда жаждала: оказаться на СВОЕМ месте…
Сервас сделал пометку в блокноте. У него возникло смутное чувство, что… Смутное, но неотвязное… Он поставил три вопросительных знака.
6
5
4
3
2
1…
Я — ПТИЦА. Я — ангел.
Насекомое.
Существо, скукожившееся в куколке. Я пытаюсь расслабиться в крошечном стальном \"гробу\".
6-5-4-3-2-1…
Ракета отрывается от стапелей, выбросив струю пламени, издает могучий рев. Удары, вибрации, искры, скрип. Стремительный толчок под задницу. 118 секунд — крестообразно отделились четыре блока первой ступени. Скорость — 1670 м/сек. Через 286 секунд следует новый резкий удар — отделилась вторая ступень. Скорость — 3680 м/сек. Вибрация усиливается. Черт… 300 секунд: отделение третьей ступени. Скорость — 3809 м/сек.
Еще один миг — и \"Союз\" на орбите.
Скорость — 7700 м/сек.
Последний пинок под кресло, адский скрежет металла и… божественная тишина… Невесомость… Ослепительно сверкают звезды. С шипением циркулирует воздух в скафандре \"Сокол\". По кабине плавают разные предметы. Я поворачиваю голову и вижу ЕЕ — ту, с которой мы взлетели. Землю. Величественную, сияющую холодным голубым светом планету. Я вижу континенты, океаны, клубящиеся облака… Мы в космосе, вокруг все черно.
Царство пустоты…
\"Красота, да?\" — произносит Павел с забавным акцентом уроженца Казани. Я едва слышу его голос. Шумят вентиляторы, непрерывно гонящие воздух через сменные патроны-фильтры. Вид из иллюминатора завораживает. Бескрайний горизонт, слепящее солнце, ночь, подобная звездному полю, громада континентов, океаны, облака, горные кряжи, реки, города…
К полному моему изумлению я больше не чувствую ни ненависти, ни гнева, ни страха — осталась только любовь, загадочная, необъяснимая.
28 августа. Пристыковка к МКС прошла в штатном режиме. Экипаж — русский и двое американцев — встретил нас хлебом-солью, как велит обычай. Девятьсот квадратных метров станции разделены на четыреста отсеков, из которых открывается феерический вид на Землю и гигантские солнечные батареи. Здесь две отдельные зоны: первая состоит из американских герметизированных модулей, как принято в НАСА, и европейского модуля \"Коламбус\". Модуль \"Юнити\" соединяет первую зону со второй, составленной из русских модулей по образцу станции \"Мир\". Американский модуль \"Хармони\" и европейский \"Коламбус\" размещены в передней части станции и чаще сталкиваются с \"космическим мусором\", русские \"Заря\" и \"Звезда\" находятся на корме. Павел, Лео и я поселимся именно здесь…
4 сентября. Мы уже неделю живем на станции. Большую часть дня я провожу в \"Звезде\"; здесь выгорожено небольшое помещение для работы, до ужаса захламленное. В другой части станции я была всего один раз. Чтобы попасть туда, нужно миновать \"Зарю\" (13 метров в длину, служит складом), ГСП-1
[166] и модуль-узел \"Юнити\" (здесь мы чаще всего едим), а вот Лео с Павлом нанесли туда уже четыре визита. У меня складывается впечатление, что они хотят меня изолировать, держать в стороне от остального экипажа. Они как будто сговариваются у меня за спиной, и Лео поощряет Павла на все более неуместные слова и жесты в мой адрес…
11 сентября. Мне очень нравится необычный вид из иллюминатора… Яркий свет вокруг станции, безграничное и безразмерное пространство, бездонный мрак космической ночи… Я люблю смотреть на земной изгиб, \"затыкающий\" горизонт, на голубые океаны и темный африканский континент. Там, где царит ночь, миллиардами огоньков светятся города и маленькие, восхитительно хрупкие деревеньки Зондских островов.
С орбиты хорошо видно, какой ущерб мы наносим планете: пустыни наступают, лесов становится меньше, атмосфера над Китаем ужасно загрязнена, тут и там на поверхности океана плавают нефтяные пятна…
12 сентября. Я смотрю в иллюминатор, как делаю каждое утро, и вдруг чувствую, что кто-то пристраивается сзади — неловко, ведь мы в невесомости. Решив, что это Лео, говорю: \"Прекрати\" — и слышу голос Павла. Он шепчет мне на ухо:
— Лео у американцев… Мы одни.
Его руки оказываются на моей груди…
— Хочешь заняться любовью в невесомости? — предлагает он. — Уверен, тебе понравится…
Я пытаюсь оттолкнуть его, но он не отпускает, и мы кувыркаемся в воздухе, Земля вращается в иллюминаторе. Павел хочет меня поцеловать, и я со всего размаха влепляю ему пощечину. Он выглядит изумленным, но наконец отпускает меня и \"отплывает\" в сторону \"Зари\". В ярости.
13 сентября. Я продолжаю вести дневник, но тщательно его прячу, когда Павел и Лео засыпают. Я чувствую себя немного лучше, чем в первые дни, тошнота и головокружение прошли (не знаю, было мое недомогание связано с беременностью или со смещением отолитов
[167] во внутреннем ухе). Я привыкла к постоянному шуму, к невозможности принять душ, к тому, что приходится глотать зубную пасту, а к унитазу нужно пристегиваться, чтобы не улететь. Привыкла даже к беспорядку. Хуже всего мне приходится, когда мы с Павлом и Лео остаемся одни в русском отсеке. Я надеялась, что это прекратится, но после той пощечины Павел стал угрюмым и непредсказуемым — совсем как Лео. В каждом его слове и взгляде сквозят презрение и недоверие. Сегодня они попросили меня демонтировать вышедший из строя дистиллятор мочи и перешучивались по-русски на мой счет.
14 сентября. Мне кажется, они сходят с ума. Лео удалось внушить Павлу, что им не следует доверять другим обитателям станции. Официально миссией руководит Павел, но Лео полностью подчинил его себе. Однажды я случайно услышала обрывки их разговора: Лео убежден — или притворяется убежденным, — что американцам поручено проводить над нами психологические опыты. Мне известно, что между Павлом, Лео и остальными произошла размолвка, но точно ничего не знаю…
15 сентября. Сегодня вечером я хотела отправиться на другую половину станции, но Лео остановил меня, схватив за запястье:
— Куда собралась в таком виде?
— Решила пообщаться с остальными, — ответила я.
Лео перевел Павлу мои слова, а тот посмотрел равнодушным взглядом, от которого у меня заледенела кровь, и молча кивнул. Тогда Лео сказал:
— И речи быть не может! Ты останешься здесь.
19 сентября. Дела идут все хуже. То один, то другой отпускает в мой адрес сальные шуточки, делает двусмысленные предложения, пытается меня лапать… Я сорвалась на Павла, а он наорал на меня — почище Лео, так что я ушам своим не поверила, побледнела и задрожала. А он выплюнул мне в лицо:
— Думаешь, я не понимаю, что ты пытаешься сделать? Расскажешь кому-нибудь о том, что здесь происходит, станешь \"жертвой\" несчастного случая…
21 сентября. Я смотрю в иллюминатор, как на вогнутом горизонте поднимается солнце. Оно подобно огненной черте с шаром в центре и напоминает ядерный взрыв. Цвет неба переходит от густо-лилового к бледно-розовому, а земля оранжевая там, где на нее падает свет, и коричневая в тени. Солнечный свет льется через иллюминатор внутрь модуля. Глаза застилает пелена слез.
23 сентября. Все кончено. После случившегося пути назад нет. Game over. Вечером Лео и Павел накачались вусмерть. Это был день рождения Павла. Они достали припрятанные в разных местах бутылочки водки — все космонавты ухитряются провозить \"контрабанду\", несмотря на строжайшую проверку всего багажа перед стартом! — и выпили их через соломинку. На борту всё пьют через соломинку…
В какой-то момент они стали как-то странно на меня посматривать. Я вспомнила, что оба весь день выглядели как заговорщики, и почему-то испугалась. Взгляд у Павла и Лео был остекленевший. Я не хотела пить, но они заставили меня чокнуться за сорок третий день рождения Павла. Их шуточки становились все более сомнительными, а взгляды — липкими. Я решила уйти спать, и тут Лео вдруг сказал:
— Ты прав, она шлюха, переспала с половиной Звездного городка… А ты \"отметился\", Павел?
Тот покачал головой.