— Кстати о воссоединении сущностей, сиречь о воскрешении, — начал он. — Ваше величество, дозволительно ли узнать, какие указания оставил, э-э… месьор Хасти касательно своего состояния, буде нам удастся…
- Им необходим фикус (свадьба с генералом), им (его замам по журналу) не хватает самостоятельности.
— Дозволительно, — благодушно рыкнул Конан, — только излагай короче. Пока ты доберешься до конца вопроса, я забуду, что было в начале. Если ты так же разговариваешь с девицами, то состаришься, не познав женщины. Хочешь знать, как мы будем его воскрешать? Понятия не имею.
- Светлов - милый человек. Ему, например, позволялось сказать влюбленной в него поэтессе: \"Дура, почитай сначала Гоголя\".
— То есть как? — опешил Ариен. Иламна выпрямилась, отставив в сторону кружку, и внимательно посмотрела на Конана.
— А вот так, — продолжал варвар. — Он только сказал, чтобы мы не вздумали принимать его смерть всерьез, он, мол, только спит. И потребовал довезти тело до его магической школы. А затем, мерзавец эдакий, просто взял да перестал дышать. Кто знает, может, надо его трижды обнести вокруг собственного дома посолонь или, скажем, макнуть в колодец во дворе… Иламна, а что вообще такое эта пресловутая школа, куда мы так рвемся по наущению одноглазого мошенника? Там кто-нибудь живет? Ученики, прислуга? Может быть, стража?
Федина осуждает, и поделом. Тот - единственный из редколлегии, кто не подписал \"Ивана Денисовича\".
— «Сломанный меч» — просто большая усадьба над озером, — Иламна аккуратно приподняла крышку с кипящего котла, принюхалась и вроде осталась довольна. — Дом наставника, странноприимные дома для учеников, службы и все остальное, — она призадумалась. — В самом деле, что сталось с тамошней челядью? Учеников Эллар распустил еще в начале лета, сам отправился погостить в Кордаву, но кто-то наверняка остался приглядывать за поместьем… Если они пережили Грозу, то могут отнестись к чужакам не слишком дружелюбно.
— Надеюсь, они не откажут мирным путникам в ночлеге, — хмыкнул владыка Трона Льва. — А то моя секира их вежливо попросит… Ба, да что толку гадать! Доберемся и увидим сами. Хасти при всех своих недостатках никогда не был глупцом. Если уж он что-то делает, то делает правильно.
- Я пожалел его старость. (Не то, видимо, выгнал бы.)
— Гм, — громко сказала Айлэ. Киммериец бросил на нее насмешливый взгляд:
Паустовский - мармелад.
— Ну, разве что пару раз ошибался. Не так уж много за те пять десятков лет, что я его знаю. Эй, ученик колдуна, заснул? Разливай по новой, у твоего короля пересохло в горле…
- Я не поклонник Эренбурга.
Выпили по второй. Один из егерей, кряжистый усач в чине десятника, с багровым пятном от старого ожога на левой щеке, смущенно кашлянув, пробормотал:
В литературе происходит одичание. Сафронов, Кочетов и Ко. - \"Мне довелось побывать...\" \"Мне довелось побывать в Турции\", \"Мне довелось побывать в Освенциме\" - пишут, не поймут, что это не одно и то же.
— Ваше величество, дозвольте у наших проводников спросить… Давно меня любопытство гложет…
Знаменитым стать сейчас легко, надо только потерять совесть.
— Так спроси, коли гложет. Чего мнешься, как девка? Стесняешься, что ль, кого? — гаркнул Конан. — Говори, не жмись!
\"Славное море, священный Байкал\" - великое произведение искусства. Строка \"Старый товарищ бежать пособил...\" его, пьяного, изумляет, заставляет плакать.
— Месьор Кадена… Госпожа Иламна… Тут такое дело… Когда мы только в Рунеле появились, его светлость герцог Просперо разъезды отправлял по окрестностям. Вроде как на разведку. Ребята в нашей сотне бывалые, видали всякое, плохое и хорошее поровну, но тут кое-кто по сю пору в себя не пришел, посмотревши, как в ваших лесных деревнях живут. Так у нас с парнями давеча спор загорелся… Как это у вас выходит, вот мы чего в толк не возьмем?
— Не понял, — озадаченно шевельнул бровями да Кадена. — Что выходит?
- Не печатаю Вознесенского, потому что, если меня на улице спросят - о чем это, я ответить не смогу.
— Ну вот возьмем хоть любое ваше селение, — оживился десятник. — Что ни дом — загляденье. Всякое бревнышко ровно изнутри светится, будто только вчера выскоблено, ан ведь не один десяток лет этим домам! А резьба какая наведена! Чисто, красиво, убранство богатое, скотина при каждом хозяйстве… И хоть раз бы нашли хибару-развалюху или там огород, бурьяном заросший, — нету их, хоть плачь! Иные особо искали, хотели знать, может, хоть кто-то из ваших да бедствует — нет, никого… Многих зависть да злоба взяла, а я просто удивляюсь, что откуда берется…
О Межирове. Милый человек, хороший переводчик, но как поэт - слишком любит стихи. А надо любить что-то в жизни.
— Ах вот ты о чем… — медленно процедил Рейе, каменея лицом. — Понимаю… И откуда оружие дорогое, интересно тебе знать, поди? Самоцветы, золотишко? Пошарили ведь ваши парни по сундукам, не удержались?
Иламна, брезгливо кривя губы, стремительно встала и в два шага растворилась в ночи.
У Томаса Манна (его он считает последним гениальным писателем Запада) его поразила мысль о том, что сегодняшняя литература вся - из литературы, а не из жизни. Это, говорит он, страшно.
— Вы поймите верно, — насупился усач. — Я грабить настрого запрещал, а мое слово парни уважают. Я…
— Альмарик, — холодно перебил Эйкар-младший, — сходи-ка проверь лошадей. Про гульские поселения я тебе сам расскажу… попозже.
Лирика. Анекдоты. Пьяные монологи. Ветер и снег - любимая погода.
— Нет, Кламен, погоди его отсылать, — взмахом руки Конан остановил побагровевшего десятника, неуклюже поднявшегося с места. — И ты, благородный месьор Кадена, умерь свой гнев. Вопрос как вопрос, не со зла ведь, а по непосредственности характера… Ваших деревень я, правда, не видал, зато людских насмотрелся вдосталь — во всех краях на восемь сторон света, так что его понять можно. Что, десятник, и впрямь так хорошо живут в Рабирах?
- Был запой, была страшная измена, все было...
— У нашего старосты в Розноге домишко против ихних за сарай разве что сойдет, — буркнул воин. — Про остальных я молчу. А здесь каждый…
— Пожалуй, мне тоже интересно, — непринужденно заявил Конан, откидываясь спиной на стоящий торчком валун. — Ну-ка, Альмарик, садись. Рейе, в самом деле, мы знакомы уже… сколько? Ого, два десятка лет без малого, и ни разу я от тебя не слышал, каково житье в ваших Забытых Лесах. Неужели так хорошо? В чем же секрет? Ариен, бездельник, наши кубки пусты.
Начинал в Смоленске. Первый рассказ о самогонщиках. Отец-кулак, отсидевший за взятку (\"Не то мало дал, не то - не так дал\") во времена продразверстки вернулся, подарил старшему сыну Лермонтова, ему - Пушкина. (\"Будешь Пушкиным\", как будто можно быть вторым Пушкиным.)
Рейенир едва заметно покачал головой. Впрочем, упрямое выражение на его лице немного смягчилось, и протянутый кубок он взял, предварив свой рассказ добрым глотком мускатного вина.
Сурков о женившемся 70-летнем литераторе:
— Да нет никакого секрета. Вернее, секрет в нас самих, и вам он ничем не поможет. Нас не слишком много, и мы довольствуемся малым. Обычно в гульской семье рождается один, редко два ребенка, и после определенного возраста наши женщины утрачивают способность к деторождению. Таким образом, население Забытых Лесов почти не растет, зато отпущенная нам жизнь измеряется веками, и до самой смерти гуль сохраняет телесное здоровье и ясность мысли. Дверги копят несчитанные сокровища в норах, люди стремятся затоптать своего ближнего, чтобы самому урвать побольше за отпущенный им природой краткий срок, — ну, а Забытые Леса, как встарь, сонно ведут счет проносящимся над ними столетиям… Скажи, десятник — кажется, твое имя Альмарик? — так вот, Альмарик, представь, что у тебя впереди триста лет полнокровной обеспеченной жизни. Как ты ими распорядишься?
Егерь аж зажмурился, наморщил лоб, пытаясь представить такую прорву времени:
- У него там только очко протереть осталось.
— Три-иста? Ух, поди ж ты… Обеспеченной, значит… Вот ведь, задача… Ну, детишек в люди выведу… Потом внуков… Хозяйство подниму, понятное дело, поле, скотина, как без них… Службу брошу к демонам свинячьим, на кой мне служба, коли жизнь долгая да спокойная… Дом выстрою большой, всей семьей жить…
Вспоминал это в связи вот с чем. Ходил занимать три рубля у \"Павлика\" Антокольского. Антокольский, которому где-то под семьдесят, сказал:
— …И наведешь на нем великолепную резьбу, — с грустной иронией закончил да Кадена. — Вот ты сам себе и ответил. Мы не воюем, не содержим войска, не лезем в политику, лес обеспечивает нас всем необходимым. Земля на Полудне родит дважды в год, и нам известно, как сделать так, чтобы почва не истощалась, а выстроенный дом простоял без гнили и просадки пятьсот лет. Мы мало торгуем, не платим налогов — кому платить, зачем? Князю? Носитель Венца не нуждается в ином золоте… Что еще? Ах да, о золоте. В горах Рабиров есть золотые и самоцветные рудники, и, хотя они почти истощены за тысячелетия, нам пока хватает. Ведь драгоценные украшения для нас не содержимое сундуков, как, скажем, для подгорных жителей, и не средство скорой наживы, как для людей. Мы приумножаем красоту ради самой красоты. Верно, молодые гули в своей жадной нетерпеливости похожи на недолговечных людей — но когда впереди почти что бессмертие, понимаешь, что очень немногое в этом мире стоит твоего спокойствия.
- Пьянство - самая скучная страсть.
Альмарик, слушавший как завороженный, испустил душераздирающий вздох и покрутил головой на крепкой шее:
— Сказка… Эх…
- А что веселее?
— И верно, — поддержал Конан, как бы между делом подставляя пустую кружку произведенному в виночерпии Ариену. — Повезло же вам, Рейе. Крепко повезло.
- Женщины.
— Ага, — хмыкнул гуль. — Прямо таки несказанно повезло: сиди пять сотен лет взаперти за Незримой Границей, живи под властью Красной Жажды… в большой мир появляйся не иначе как тайком и под чужой личиной, не то опознают как кровососа и возьмутся гонять с собаками… Сейчас еще ладно, но раньше, давным-давно… Знаешь, Конан, в наших преданиях говорится о седой древности, о тех почти забытых страшных временах, когда Проклятие уже тяготело над нашим народом, но мы еще не свыклись с ним и не научились утолять Жажду кровью животных. Так вот, тогда нас было гораздо больше — в десятки раз. Но мы очень быстро скатились на грань исчезновения, из хранителей высокого знания превратились в алчных вампиров, обреченных убивать и быть убитыми любым, кто достаточно силен, чтобы защищаться. О, Исенна знал, что делает! Было время, когда племени гулей грозило полное вымирание. Видно, боги сжалились над жалкими остатками некогда могущественного народа, остановив у последней черты… И это ты называешь везением?
- В твоем возрасте?
- Меня уже нет, но они - вот они ходят здесь рядом.
— Что поделать, раз этот мир сотворен несовершенным. Чем больше получаешь от жизни, тем больше приходится платить, — пожал плечами король Аквилонии. — Но вот теперь, когда благодаря, гм… неведомой магии… проклятие более не имеет над вами власти — кем прикажешь вас считать? Людьми? А ваше хваленое долголетие — оно как, сохранилось или сгинуло вместе с кровопийством?
Долго возмущался легкомыслием Антокольского.
— Поверь, я знаю сейчас не больше твоего, — вздохнул рабириец. — Возможно, ответ дадут лишь последующих лет тридцать — когда наши мужчины превратятся в седых старцев или же, напротив, ничуть не постареют. Хотя по праву рождения мы являемся альбами… Очень надеюсь, ими мы и останемся.
— Фью-ю! — насмешливо присвистнул варвар. — Прости меня, любезный, но вот уж будет всем шуткам шутка: альбийская провинция меж Зингарой и Аквилонией! А ведь сожрет вас Чабела, братец. Как есть сожрет. И твои заслуги перед Золотой Башней не помогут. Разве только я по старой памяти вступлюсь. А? Как думаешь?
Орест Верейский и гроссмейстер Котов.
Да Кадена неприязненно покосился на Конана, однако намек проглотил молча и с мрачным видом принялся ворошить угли в костре. Делле расплескал по кружкам остатки вина. Свою посудину он опростал одним глотком, поболтал пустым мехом и отправился, слегка покачиваясь, к подводе. Из темноты навстречу ему вынырнула Иламна и уселась, как ни в чем не бывало, на прежнее место. Отсвет костра покрыл ее щеки горячим румянцем и зажег веселые огоньки в темных глазах рабирийки. Казалось, Иламна чем-то взволнована или возбуждена. «Словно только что получила весточку от друзей», — внезапно подумала Айлэ, бросив взгляд на загадочную полуулыбку гульки, и эта мысль почему-то отозвалась в ней неприятным тревожным холодком.
Он склонен, кажется, к пуританству. Стихов о любви не пишет. О Тендрякове:
— А что за история с короной Рабиров, месьор Кадена? — поинтересовался Эйкар-младший. — Простите мою настойчивость, но из разговоров, услышанных мной в Токлау, я так и не понял: есть в Рабирах законный правитель или нет? И при чем здесь дуэргар? Сколько я понимаю, наследником трона являетесь вы…
Краем глаза Айлэ заметила, как напряглась Иламна. Рейе аж крякнул с досады и пробурчал:
- Женился на молодой и красивой. Ничего глупее для писателя придумать нельзя.
— Положительно, у вас, людей, настоящий талант на неприятные вопросы… Я уже устал объяснять всем любопытствующим, что Корона Забытых Лесов — не простая побрякушка, которая передается от отца к сыну и далее, покуда не иссякнет династия. По смерти правителя она может достаться мне, Иламне, любому из рожденных на земле Рабиров, хоть даже вот этой неразумной девице… и не нужно прожигать меня гневным взглядом, милая баронетта. Гульской крови в тебе ровно половина, а вот разума твоей почтенной матушки не наберется и на сотую долю. Зато вот его величество король Конан, скажем, Венца никак не получит. Он человек, а Венец может принадлежать только гулю или, по крайности, полукровке нашего рода. Достойного стать князем Рабиров Венец выбирает сам — точнее, не Венец, а… Словом, есть определенный ритуал. Так вот дуэргар, судя по всему, после Грозы отыскали Венец, обошли традиции и короновали какого-то самозванца. Этот самозваный Князь сумел подчинить себе достаточное количество рабирийцев — они и обложили Токлау. Только не выйдет у них ничего путного, помяните мое слово… Вот вам вся история с короной, месьор Эйкар.
Был в Якутске на собрании писателей. Один там, из Вилюйска, заявил:
— Дуэргар, дуэргар… — проворчал киммериец. — Да уж, ничего не скажешь, этим мерзавцам нынешняя суматоха пришлась как нельзя более кстати. Ох, как они повеселятся, еще долго все будут вздрагивать и за спину оглядываться… Хотя сейчас самозванцу придется несладко. Рабиры открыты и беззащитны перед любым вторжением извне. У Аргоса, правда, руки коротки, но вот Кордава — это, месьоры, всерьез, Чабела Зингарская своего не упустит, больно уж сладкий кусочек объявился под боком. Боюсь, недолго ему носить корону… А ведь я, пожалуй, встречался с этими вашими «непримиримыми». Кое-кто из них моими стараниями даже лишился головы.
- Конечно, каждому хочется жить в Якутске. (!) Иркутская писательская организация произвела впечатление диковатое. Перловский, говорит он, очень слабый поэт.
— Когда?! — от удивления да Кадена даже забыл оскорбиться на предположение, что Рабиры рано или поздно окажутся под властью людей, и едва не опрокинул на себя только что наполненную миску с дымящимся варевом. — Где?
О молодых литераторах:
— В Мессантии, лет тридцать тому. На этом, как его… Обручении с Морем. Ублюдки навели на город изрядного страху, и городские старшины, скинувшись, наняли охотников. Меня в том числе. Платили, помню, хорошо… Ну, мы и расстарались. Много вампирских головушек, прости меня, Рейе, и ты, Иламна, поменяли на звонкую монету. Главарь, правда, улизнул.
- Не успеют вылупиться, напечатают пару стишков и уже начинают других учить жить, писать и пр. (Евтушенко иногда пишет о том, что интересует читателя, но всегда так развязно.)
— А кто был главарем? — негромко спросила Иламна.
Войнович из графов. Говорил об этом не без удовольствия. Сам, кажется, тоскует, что не из графов.
— Да откуда мне знать?! Кто-то, кого бы я с огромным удовольствием отправил на плаху. Ловок оказался мерзавец и изрядно хитер, нескольких отличных парней мы тогда недосчитались… Да Сет с ним. Надеюсь, кто-нибудь более удачливый все же прихватил его на горячем.
Какой-то генерал произвел его в генералы за \"Василия Теркина\". Рассказывает об этом с удовольствием.
— Чем разбрасываться мрачными предсказаниями, поведали бы лучше толком, что стряслось в Пограничье, — потребовал Рейе. — Вы ведь прямиком оттуда? Сплетни вас опередили — должно быть, с ветром долетели. Но чему верить, чему нет — я пока так и не решил. Правда, что Проклятие Побежденных достигло Вольфгарда и обратило всех тамошних жителей в кровожадных чудищ?
Под конец стал хвастлив.
— А что — Пограничье? — с нарочито равнодушным видом отмахнулся Конан. — Пока стоит на прежнем месте. Правда, дела там обстоят похуже, чем во времена всеобщей грызни за шатающийся трон и явления Бешеного Вожака. Хасти попробовал одолеть это треклятое Проклятие, но толку не добился. Если очнется — может, придумает что-нибудь еще. Не придумает — все, чего добился Эрхард, пойдет прахом, а Пограничье достанется тому, кто первым успеет наложить на него руку.
- О статье в \"Новом мире\" пишут в Италии и во Франции. Получил поздравительные (с юбилеем журнала) телеграммы. В телеграммах его называют мудрым, а он, вот, сидит и напивается с простыми людьми. \"Если б они знали!\" Обожает свою знаменитость.
Поет белорусские песни, любит \"Не осенний мелкий дождичек...\"
Церемонию попытки уничтожения или, по крайней мере, усыпления Кары Побежденных баронетта Монброн видела своими глазами и даже принимала в ней посильное участие. Ритуал, однако, закончился неудачей. По словам Хасти, даже Благому Алмазу оказалось не по силам разрушить именное повеление древнего альбийского полководца.
Шостаковича не понимает. В поезде, говорит, не уступил бы ему нижнюю полку.
Удивительная вещица, с помощью которой одноглазый магик пытался развеять сплетенные в незапамятные времена чары, сейчас мирно покоилась в возке, уложенная в деревянный резной ларец и закутанная в холстину. Касательно этой вещи, золотой ветви искусной работы с крохотным, нестерпимо сияющим алмазом в навершии, Айлэ тоже грызла нешуточная тревога. Законные владельцы жезла, обитатели Высокого Альвара, согласились одолжить его Хасти и девице Монброн только на четыре седмицы, две из которых уже миновали. Что произойдет, если Камень к назначенному сроку не возвратится в Древесный Чертог, девушка старалась не задумываться. Сразу вспоминались клятвы, принесенные ею и Одноглазым на этом самом жезле, клятвы, грозившие гибелью тем, кто осмелится их нарушить. А колдовская вещица теперь оказалась совершенно бесполезна, ибо нет того, кто мог бы управляться с ее могуществом.
Ему очень нравится шутка Черчилля о Хрущеве:
За такими печальными воспоминаниями баронетта упустила миг, когда порхающий вокруг костра разговор перекинулся на более легкомысленные темы. Кламен Эйкар рассказал какую-то забавную историю, случившуюся недавно с ним в Гайарде, что напомнило аквилонскому королю кое-что из его бурного прошлого. Айлэ вдруг обнаружила, что хихикает вместе со всеми, хотя особых поводов для веселья у нее нет — должно быть, сказывалось коварное действие выпитого хауранского муската, чьи достоинства возобладали над достоинствами шемского красного (впрочем, приступили уже и к красному). Вернулся отлучившийся мэтр Делле и гордо предъявил компании пузатую бутыль из толстого зеленого стекла, оплетенную кожаными ремешками. Рейе и Иламна переглянулись, дружно и загадочно хмыкнув, а баронетте Монброн бутыль напомнила кое-что, уже виденное прежде.
- Главная его ошибка в том, что он хотел перепрыгнуть пропасть в два приема. (Остроумно, ничего не скажешь.)
— Так ведь это как будто… — начала она, догадавшись.
— Оно самое.
С большой тоской - о спивающемся лондонском джентльмене.
— Эй, но откуда?!
О водке: \"Там-то и стал я к ней, мамочке, привыкать. За собакой палка не пропадет\".
— Оттуда, то есть из Рунеля, — самодовольно пояснил Ариен, выковыривая упрямую пробку. — Когда его светлость велел собираться и уходить в Токлау, мы успели прихватить возок, набитый дарами от покойного Князя посланникам. Два бочонка стояли среди подарков, и еще две бутыли хранились в подвалах поместья. Да мне мои друзья и ученики в жизни не простили бы, оставь я такое сокровище на произвол судьбы! Если повезет и мы отсюда выберемся — отвезу в Тарантию и попробую выяснить, из чего изготовляют сию невиданную усладу для души.
Ушел, вышел из запоя при помощи уколов.
— Но… но ведь… Ваше величество! — жалобно воззвала баронетта Монброн, тщетно пытаясь собрать остатки здравого смысла. — Мы же сейчас напьемся… а если нападение… дуэргар… Они нас голыми руками возьмут! Нужно хотя бы кого-то оставить на страже…
О Байкальском целлюлозном комбинате:
— Опомнилась! — хохотнул варвар. — Протри глаза, девица! Мы в самом сердце чужих земель, нас всего-то дюжина, и треть из нас не ведает, с какого конца берутся за меч! Да если дуэргар задумают напасть, мы даже не успеем понять, отчего умерли, хоть бы мы и были трезвее самого святого Эпимитриуса! Но что-то мне подсказывает, что ничего с нами не сделается… во всяком случае, пока. Если уж гули знают о нашем походе, то, надеюсь, знают и то, что мы хотим спасти жизнь Хасти. А этот одноглазый кудесник для Рабиров слишком ценен. Так что вряд ли нам станут мешать на пути туда, а уж обратно как-нибудь, с именем Крома и Митры-Заступника… Где моя кружка?..
Тонкая струйка бледно-зеленого цвета с тихим бульканьем пролилась из наклоненного горлышка бутыли в подставленные кружки. Первая чаша, само собой, досталась правителю Аквилонии, и девица Айлэ (впрочем, не только она) затаила дыхание, предвкушая — что-то сейчас будет? Рабирийское зелье, пахнувшее полынью и ягодами можжевельника, отличалось весьма своеобразным резким вкусом. На иного человека оно могло подействовать как внезапный удар лошадиным копытом, мгновенно свалив с ног.
- Да, это неприятная хреновина.
Гулявшие при тарантийском дворе сплетни не лгали: глотка у короля-варвара оказалась луженой. Однако светло-синие глаза на миг приобрели задумчивое и даже слегка отсутствующее выражение, после чего Конан уважительно протянул:
— Мда-а…
Павленко был циник. И великолепный рассказчик (устно).
Содержимого пузатой бутыли хватило еще на полколокола…
Провожания до дому. \"Соседний\" пес - Сексот. Узнав, что в Александровском централе лечебница для психов и алкоголиков:
В небе над лагерем плыл по своим загадочным делам белый лунный полумесяц, еле различимо пищали мечущиеся над травой летучие мыши. Дружественные беседы становились уже изрядно бессвязными. Эйкар в третий раз пересказывал Ариену подробности переправы через Алиману. В ответ мэтр декламировал длинные периоды из «Путешествия по Серым Равнинам», нарочно выбирая самые мрачные. Иламна опять исчезла. Рейенир да Кадена, совершенно трезвый с виду, взялся на спор с киммерийцем метать кинжалы на десяти шагах и два клинка потерял, после чего вернулся к угасающему костру и присоединился к нестройному хору из полудюжины пуантенских егерей. Тут выяснилось, что да Кадена обладает прекрасным слухом и приятным, хотя и не особенно сильным голосом. Егеря из уважения к чужому таланту немедленно примолкли, а Рейе продолжал петь.
- Что вы говорите? Может, там еще встретимся? Может быть.
Песни у него выходили все как на подбор грустные.
Айлэ еще долго преследовали незамысловатые строчки баллады, пропетой рабирийцем, и сухие щелчки пальцев, которыми он отмечал ритм. Баронетта и на следующий день мурлыкала про себя, когда отдохнувшие кони шагали по влажной от росы траве:
Москву, оказывается, собирались переименовывать. Холопы хотели назвать ее Сталин. Не согласился сам.
Твардовский при чтении биографии Сталина.
В сером небе пылает темная звезда,
Не любит три слова: силуэт, майонез и романтика
странная звезда,
глубокая звезда.
О том, как он проснулся на волостном комсомольском собрании.
В мокром сером тумане я еду в никуда,
еду в никуда,
Пьет и кается. \"Водка отнимает у человека семью, природу... дочь Олю\".
я еду в никуда.
Грудью раздвигая сырую пелену,
Белла Ахмадулина в гостях у Марьи Илларионовны. Ахмадулина гуляет здесь с таксой, прекрасно одета, красивая, в самом деле. Пьет, видимо, по распущенности. Скорбей у нее быть не должно.
сплошную пелену,
тумана пелену,
О том, как он читал \"Страну Муравию\". Ермилов и Святополк Мирский. Ермилов - тогда редактор \"Красной нови\".
я еду и еду на великую войну,
великую войну,
- Почему не печатаете?
на великую войну.
Дни протекают незаметно, как во сне,
- Нет, нет, вопрос о поэме у нас стоит. Давно стоит.
в серой пелене,
в зыбкой пелене.
- Стоять у вас стоит, да ничего не получается.
Я еду, размышляя о великой войне…
Регистан - редактор \"30 дней\" - взял у него, тогда неизвестного, стихотворение и тут же выдал.
…Где-то в середине дня между деревьями обозначился просвет. Заблестела под солнцем далекая еще вода, жавшаяся вдоль края давно заброшенной вырубки тропа вильнула под уклон, запрыгала по камням, по руслу еле заметного ручья. Возмущенно заржала впряженная в повозку лошадь, которой предстояло спускаться по крутому склону, шелестело трепещущее мелколесье, и путешествие к озеру Синрет подошло к концу.
Чек на 30 рублей. Тогда же пригрел его Ефим Зозуля (в \"Огоньке\").
После успеха \"Муравии\" он немедленно купил шубу, в которой поехал домой в деревню.
Глава вторая
Родари Джанни
Топор брата - \"злой как собака\"
Трость
Джанни Родари
Весной ездил хоронить мать. На кладбище - шекспировские ребята.
Школа магии
Трость
Симонов у Бунина.
Однажды маленький Клаудио играл в подворотне, а мимо по улице шел почтенный старик в золотом пенсне. Он шел, ссутулившись, и на каждом шагу тяжело опирался на толстую трость. Когда он поравнялся с подворотней, трость выскользнула у него из руки и упала на землю. Клаудио скоренько подбежал, поднял трость и подал ее старику. Но тот улыбнулся и сказал:
13 день Второй летней луны.
Ехали из Минска. Он, Прокофьев и Симонов.
- Спасибо, но она мне не нужна. Я еще прекрасно могу ходить и без трости. Если она тебе нравится, возьми ее себе.
На волостном слете комсомола. Какой-то секретарь Исаковскому:
Сказал так и, не дожидаясь ответа, пошел дальше. И странно, теперь он как будто даже меньше сутулился. А Клаудио остался в подворотне с тростью в руках и не знал, что с ней делать. Это была обыкновенная деревянная трость с загнутой ручкой и железным наконечником. Трость как трость, ничего особенного.
Спуск к берегам озера чудом обошелся без падений и увечий среди двуногих и четвероногих путников. Дважды едва не опрокинулся возок, который еле успевали подхватить и удержать, но всех подбадривала мысль о почти достигнутой цели. Иламна сказала, что идти теперь совсем недалеко, и не ошиблась — узкая тропинка влилась в песчаную дорогу, а та где-то через перестрел уткнулась в запертые ворота.
- Захотел шашку поточить - сказал бы. У нас тут вот они - сидят львицы. Сделали бы по-партийному.
Он ударил ею о землю, посмотрел, как втыкается в песок железный наконечник, ударил еще раз, потом не для чего-нибудь, а просто так, сел на нее верхом - и вдруг... трости не стало, а Клаудио оказался на великолепном скакуне, черном, как смоль, с белой звездочкой во лбу. Скакун гордо изогнул шею и помчался галопом вокруг двора. Из-под копыт у него летели снопы искр, и он громко ржал на бегу.
Самые настоящие, срубленные на нордхеймский манер — тяжелые створки в медных оковках, витые столбы и широкий двускатный навес от дождя. Поверх драночного скоса красовалась здоровенная дубовая доска, слегка траченная непогодой и украшенная глубоко врезанным гербом: раскрытый фолиант, под которым лежит сломанный пополам клинок. В обе стороны от ворот уходила, петляя между деревьями, добротная плетеная изгородь высотой человеку по грудь. Присмотревшись, можно было заметить непонятную вещь — над изгородью, словно пылинки в лучах солнца, плясали золотые и красные искорки. Порывы ветра не трогали их с места — должно быть, искорки служили дополнительной преградой для тех, кто вздумает незваным проникнуть на земли колдовской школы. Айлэ уже собиралась подобрать шишку и бросить поверх стены, чтобы посмотреть, что получится, но вовремя одумалась. А вдруг огоньки окажутся хищными и кинутся без разбора жалить всех пришедших?
Спор - \"кто виноват\".
Еще на левом столбе ворот висело на длинном штыре позеленевшее бронзовое кольцо. Под ним — баронетта в изумлении протерла глаза — на расстоянии ладони покачивалась в пустоте короткая витая цепочка, но сигнальный колокол, к языку которого ей следовало бы крепиться, отсутствовал. Толстые звенья просто обрывались в воздухе.
Вот чудеса, так чудеса! Клаудио даже немного испугался и, как только скакун замедлил бег, скорее соскочил на землю. И только он соскочил, как трость опять стала тростью. У нее не было больше звонких копыт, от них остался только тронутый ржавчиной наконечник, а вместо густой гривы загибалась обыкновенная ручка.
— Ну да, как же. Веревка без колокола, замок без дверей… М-магия, — с отвращением пробормотал киммериец. Подозрительно осмотрев кольцо с цепочкой и не найдя в них явных подвохов, он протянул руку и крепко подергал из стороны в сторону. Где-то в отдалении приглушенно зазвякал колокольчик.
Редакторский фатализм: \"Все идет правильно. Хороших вещей вне печати нет\".
- А ну-ка еще попробую, - сказал Клаудио, когда пришел в себя и опять набрался храбрости.
Минуло около двух десятков ударов сердца. Поскрипывал, шелестел, перекликался птичьими голосами лес, за воротами и изгородью не замечалось никакого движения.
Сказано - сделано. Сел на трость, и та... Нет, на этот раз она превратилась не в коня, на этот раз она стала величественным верблюдом с двумя горбами, а двор раскинулся беспредельной пустыней. Клаудио обязательно надо было пройти ее всю из конца в конец, но он нисколько не боялся и с надеждой всматривался в даль, не появится ли оазис.
Об Ильичеве.
— Зачем тут вообще поставили ограду? — поинтересовался Кламен, ни к кому в особенности не обращаясь. — От лесных животных, чтобы не забредали внутрь?
Вучетич существует специально для того, чтобы подписываться под доносами.
\"Конечно, эта трость волшебная\", - решил Клаудио, когда сел на нее в третий раз. Теперь она стала гоночным автомобилем, красным, как огонь, и с большим белым номером на капоте, двор превратился в огромный трек, а сам Клаудио - в гонщика, и не в какого-нибудь новичка, а в настоящего гонщика, который приходит первым.
— Да. А еще для вящей безопасности тех, кто по случайности окажется в этих краях, — теперь за кольцо подергала Иламна. — Тут творят чары начинающие колдуны, и магия не всегда их слушается. Выйдет очень неловко, если какого-нибудь невезучего путника случайно превратят, к примеру, в жабу. Неужели в усадьбе никого не осталось? — гулька озабоченно нахмурилась. — Как же нам войти? Через изгородь лезть ни в коем случае нельзя, Эллар всегда об этом предупреждал, а ворота заперты изнутри и наверняка защищены заклятьем…
Винокуров - круглый милый человек. Честный. Стихи - умозрительны. Взглянул на обложку, на обрезанный портрет (нет лба) - возмутился.
Потом трость стала скутером и понеслась по спокойной зеленой воде большого озера, которое разлилось на том месте, где только что был двор. А потом она превратилась в сверкающую ракету, летящую в беспредельных просторах космоса среди ослепительных звезд.
— Вот и проверим, такие ли уж эти ворота неприступные, — варвар отошел к своему коню, и из притороченного к седлу чехла явилась, поблескивая граненым сапфиром в навершии и синевой хищно изогнутых лезвий, чрезвычайно грозная на вид секира — подарок двергов Пограничья. — А ну, разойдись!
\"Дневники\" Байрона интереснее (сейчас), чем его стихи.
За этими играми незаметно пролетело время. К вечеру Клаудио случайно выглянул на улицу и вдруг увидел синьора в золотых очках. Клаудио с любопытством уставился на него, но ничего особенного не увидел. Навстречу ему шел самый обыкновенный синьор, может быть, немного усталый после прогулки.
— Опять за свое, — пробормотал Рейе. — Что за манеры…
- Ну, нравится тебе трость? - с улыбкой спросил старик.
Разговор о древних людях.
Клаудио сразу подумал, что он хочет взять трость обратно, покраснел до корней волос и протянул ее синьору. Но тот отрицательно покачал головой.
— Предложи что-нибудь получше, — слух правителя Аквилонии с возрастом отнюдь не ухудшился. Он слегка подкинул оружие, поудобнее перехватывая черную в серебряных заклепках рукоять, и предложил: — Хочешь, возьмем тебя за руки-ноги и перебросим на ту сторону? Отопрешь замок и впустишь нас, как оно и положено.
Закончена статья о Бунине. Запой. Статьей недоволен.
- Нет, нет, оставь ее себе, - сказал он. - К чему мне теперь эта палка? Ты можешь на ней ездить, летать, а я? В крайнем случае я только обопрусь на нее, и все. Но я могу опереться о стену, это одно и то же. - И, сказав так, он пошел дальше и был очень доволен, потому что нет на свете счастливее старика, который может хоть что-нибудь подарить ребенку.
— Давайте подождем еще немного! — взмолилась гулька, зная, что у грозного людского правителя слова не расходятся с делом, и от ворот магической школы скоро останется гора мелко нарубленных щепок. — Может, они не расслышали колокола!
Летом собирается в Сибирь. С удовольствием разделяет возмущение Шолоховым, Паустовским и другими - они никогда не бывали в Сибири.
— Некому там слышать. Сама говорила, все или перемерли, или разбежались, — напомнил киммериец, примериваясь, в какое место створок лучше нанести первый удар. Готовящийся сокрушительный замах предотвратил только голос из-за ворот, предательски срывающийся от страха:
— Эй, там! Уходите отсюда! Ступайте лучше в Эспли, там вас приютят. Сюда никого пускать не велено, тут чародейская школа…
В Чите, говорят, у него был роман.
— Ну наконец-то, сила демонская! Да знаем мы, что школа! — обрадованно гаркнул в ответ король Аквилонии. — Отпирайте, мы вашего магистра привезли! Протухшего малость, но еще живого!
- Не бросать жену. Надо искать в ней все хорошее и проч.
— Что?! — за створками завозились и забренчали железом, затем другой голос, постарше, недоверчиво спросил: — Какого магистра?
— С выжженным глазом и кривой демонячьей рожей, — предельно точно обрисовал давнего знакомца Конан. — Водится у вас такой? А еще у нас имеются герольд вашего покойного князя и его же сынок. Князя сынок, не герольда. Рейе, подай голос, может, они тебя признают?
Очень хвалит \"Театральный роман\" Булгакова. В шестом номере обещается опубликовать.
Короткая фраза, произнесенная Морадо да Каденой, прозвучала не на принятом в Рабирах наречии, родившегося из смеси аквилонского и зингарского языков, а на некоем ином диалекте, и оказала нужное воздействие. В просвете между верхним краем ворот и навесом вынырнула темноволосая голова, осмотрела стоящих внизу и сгинула обратно. Что-то протяжно заскрипело, лязгнуло, и створки, вздрогнув, плавно открылись вовнутрь.
Мою фамилию вышучивал, как все, кто ее вышучивал. Вампилов - Вампиров. Драматург, укротитель травести (примерно так).
Сторожей и впрямь оказалось двое — девочка-подросток и молодой парень. На вошедших в пределы Школы они уставились с равным недоверием и ужасом, особенно когда поняли, что из десятка приехавших рабирийцами являются только трое, а все остальные — люди. Присутствие Рейе да Кадена обеспокоило их еще больше: обитатели уединенного поместья последние три седмицы жили в непрерывной тревоге, гадая, что за напасть обрушилась на Рабиры. Караульным разрешили заглянуть в повозку, отведенную Хасти, чтобы они убедились в истинности слов человека, уверявшего, будто в поместье вернулся его законный владелец.
Узнав Одноглазого, сторожа немного успокоились и перестали дичиться. Парень остался закрывать ворота, а девочка повела незваных гостей дальше — между красноствольных сосен, за которыми мелькали очертания невысоких строений, на ходу рассказывая о злоключениях прислуги магической школы.
Конфуз с Вильгельмом Журавлевым. (Тот в \"Октябре\" опубликовал стих Ахматовой, написанный в 15-м году.)
В начале лета, когда ученики разъехались, Эллар оставил здесь десятерых. После Грозы уцелели только шестеро, самых юных по возрасту. Придя в себя и отлежавшись, челядинцы снарядили двоих посланцев в Эспли, поселок в полудюжине лиг от «Сломанного меча», за новостями. Поселковые жители ничего толком объяснить не смогли, посоветовав гонцам вернуться, запереть ворота усадьбы покрепче и ждать, чем обернется дело. Никто их не навещал, и они уже начали подумывать, что о них напрочь забыли…
О Фурцевой. (Вскрыла вену, потому что вывели из Президиума.)
Очередной поворот, небольшой пригорок — и перед путниками распахнулся Синрет, спокойное и величественное озеро в длинном распадке между лесистыми холмами, по крайней мере вдвое больше Рунеля. Лес здесь уступал место цветущему лугу, плавно нисходившему к желтому береговому урезу. На краю луговины, ближе к воде, поднимался дом непривычных человеческом глазу очертаний, с резкими уступами драночной крыши и островерхой башенкой, прилепившейся сбоку. На лугу паслись самые заурядные козы, белые с черными и рыжими пятнами, и одинокая тощая лошадка.
Грудной голос - для всех.
Завидев появившуюся на опушке группу, лошадь резво припустила навстречу, высоко подбрасывая тонкие ноги и игриво мотая головой. Когда животное подбежало ближе, выяснилось, что это — жеребенок, немногим больше года от роду. Конек оказался редкой масти, пепельной с дымчатым отливом и в черных чулочках. Вид незнакомых людей заставил его остановиться и боязливо принюхаться, широко раздувая ноздри. Девочка позвала конька, и тот, осмелев, подошел знакомится.
— Вылитая зверюга, что раньше ходила под седлом у Хасти, только молодая, — заметил Конан. — Потомок того коня? Или Хасти отыскал в чьей-то конюшне похожего как две капли воды?
Об Овечкине, Симонове, Алигер. Две страницы о Хрущеве из текста Вучетича.
— На моей памяти Эллар никогда не покупал новых лошадей и не занимался их разведением, — безмятежно поделился Рейе. — Это и есть Локаграх, тот самый конь, которого ты имеешь в виду. В данный миг он проживает свою то ли третью, то ли пятую жизнь. У Хасти все руки не доходят составить заклинание, позволяющее Граххи не стареть. Это существо доживает до почтенных лошадиных лет, умирает и рождается снова. Почему это происходит — не знаю, понять не пытаюсь и тебе не советую.