Философское Общество уставилось на нее, открыв рты. Глухой Боб схватился за ворот.

— Вырезать глаза?!

— Однажды, — сказала Санди, — им почти удалось…

Она обхватила руками плечи. Воспоминания о жуткой ночи в Красном Замке были еще слишком яркими.

— Ну, ты не бойся, — сказал Глухой Боб. — Мы в обиду тебя не дадим. Где ж это видано — у живых людей глаза вырезать? А?

Он оглядел приятелей.

— Э… Ну да, — сказал Андреас. — Нехорошо. Прям датчане какие-то.

Санди вздохнула. Знали бы они, о чем говорят. Три увечных старика и — братцы. Как-то господин Иволга в одиночку разделался с пятью вооруженными полицейскими — Санди собственными глазами видела, что с теми стало. А если дело дойдет до господина Ворона… Нет уж. Это ее война, ее жизнь и ее королевство. У нее нет права впутывать в эту историю кого-то еще.

Санди расправила плечи. Нужно уходить, пока братцы снова не вышли на след. Господин Воробей разлетелся, но можно не сомневаться — он вернется. И скорее всего не один. А эти люди были слишком добры к ней, чтобы подвергать их такой опасности.

— Я, наверное, пойду, — сказала Санди. — Мне уже пора, и спасибо…

Одноглазый Юстас поднял руку.

— Погоди, — сказал он. По морщинистому лицу скользнула тень. Юстас вытянул шею. И вновь в выражении его лица Санди почудилось что-то нечеловеческое.

— Сюда кто-то идет, — сказал Юстас. — Собирается спуститься по насыпи.

Санди сжалась точно пружина. Сама она ничего не услышала, но… Вспомни о братцах, и они тут как тут.

— С какой стороны моста?

Пока невидимый гость спускается, она успеет подняться по другой стороне. Обычная рокировка.

— Не спеши, — сказал Юстас. — Уйти всегда успеешь. Но сейчас, поверь, тебе лучше остаться здесь.

— Здесь?! — Санди едва не рассмеялась, но замолчала, наткнувшись на взгляд Юстаса. Сверлящий, как буравчик.

— Да, — сказал Юстас. — Пока стоит этот мост, здесь с тобой ничего не случится. Обещаю.

5

— А потом, — сказал Юстас, — он схватил ее за шею и давай душить…

— Да ты что! Хуже, чем в Дании!

По насыпи со стуком скатилось несколько камней. Спустя секунду послышались шаги — тяжелый скрип гравия под ботинками. Вся троица повернулась на звук.

По правде говоря, Юстас ожидал увидеть того невысокого типа, господина Воробья или как его там? Однако гость оказался настоящим великаном, ростом куда выше двух метров. Худой и нескладный, словно собранный сплошь из острых углов и прямых отрезков. Не человек, а ходячее пособие по геометрии — вздумай кто-нибудь написать его портрет, как ни старайся, получился бы чертеж. Свет падал так, что худое лицо великана выглядело совсем зеленым. Но противнее всего был стеклянный глаз, который почти вываливался из глазницы.

Юстас засопел. У него и самого был один глаз, но ему полагалось. Великан же явно гордился увечьем, чуть ли не хвастался им. И Юстас прекрасно видел почему — гость хотел, чтобы его боялись, ему это нравилось.

— Добрый день, товарищи.

— И тебе всего хорошего.

Великан спустился к реке. Присев на корточки, он коснулся воды, понюхал пальцы и поморщился.

— Давно сидите? — спросил великан.

— Ну, давно, — сказал Юстас. — Тебе-то чего?

— Вчера ночью здесь были?

— Сказали же — давно сидим, — сказал Глухой Боб. — И вчера, и на прошлой неделе, и в прошлом году. Живем мы тут.

— Хм… — сказал великан. Задрав голову, он уставился на гнутые балки. — Ничего странного не видели?

Философское Общество озадаченно переглянулось.

— Нет, — сказал Андреас. — А должны были?

— Девушка прыгнула с моста. Около полуночи.

— Тьфу, ты про это, — сказал Юстас. — Что ж здесь странного? Каждую неделю кто-нибудь с моста прыгает. Сам или сбрасывает кто.

— Чего здесь искать? — сказал Глухой Боб. — Спустись по течению, там будет песчаная отмель. Туда утопленников и выносит.

— Утопленники меня не интересуют, — сказал великан.

— Ты ж сам сказал — с моста прыгнула. — Андреас сплюнул.

Было слышно, как скрипнули суставы великана, точно несмазанные дверные петли.

— По моей информации, она жива.

Бледные губы скривились в усмешке — излом прямых линий.

— Что, если подумать? — сказал он, шагнув к бочке. — Вы видели, как она выплыла?

Рука с длинными костлявыми пальцами исчезла в кармане плаща. Юстас напрягся — он очень живо представил, как великан вынимает из кармана нож или чего похуже. Вместо этого великан вытащил фотокарточку.

— Посмотрите, — сказал он, передавая снимок. Взял Андреас. — И у меня есть кое-что, чтобы освежить память…

Он достал новенькую банкноту в пятьдесят марок, расправил, держа за уголки. Купюра хрустнула. Юстас не помнил, когда в последний раз держал в руках такие деньги.

Андреас вертел в руках снимок, то смотря издалека, то поднося к самому носу. Юстас толкнул его локтем.

— Ты другим дай посмотреть.

Он отобрал у Андеаса фотокарточку. Громко присвистнул. Фотография получилась расплывчатой, но это была Санди, вне всяких сомнений.

— Ишь какая, — сказал Глухой Боб, заглядывая через плечо.

— Ну? — спросил великан. — Вы ее видели?

Нищие выпучили глаза.

— Не-а, — сказал Андреас. — Откуда? Думаешь, такие фифы к нам заходят?

— Я б был не против, — хихикнул Глухой Боб.

Великан сложил купюру пополам и бросил в костер. Рыжие язычки пламени жадно набросились на деньги.

— Эй! — вскрикнул Андреас. — Ты что делаешь?!

Усмешка великана переломилась.

— Я не люблю, когда мне врут.

Он выкинул руку и схватил Юстаса за шею. Сжал так, что у того лицо пошло красными пятнами.

— Давайте попробуем снова, — сказал великан, цедя каждую букву. — Вы видели эту девушку?

— Пусти… — прохрипел Юстас. — Никого мы не видели…

Еще чуть-чуть, и сильные, очень сильные пальцы сломают ему гортань. Юстас забрыкался, вырываясь.

— Ты! — нервно сказал Глухой Боб. — Пусти его!

Краем глаза Юстас заметил в руке Глухого Боба ржавый обрезок водопроводной трубы. И откуда только взял…

— Хочешь, чтобы я свернул ему шею? — спросил великан. — Мне не сложно.

— Пусти его, — повторил Глухой Боб, опуская оружие. — Мы же ничего тебе не сделали.

— Отпущу, — пообещал великан. — Когда вы мне расскажете, как все было.

— Что рассказывать? Ну, прыгнул кто-то с моста, нам что с того?

Великан оттолкнул Юстаса, тот упал, хрипя и хватаясь за горло. Не удостоив его взглядом, великан прошел к опоре моста — туда, где у каменной стены грудой лежало грязное тряпье. Ноздри великана затрепыхались; он шумно втянул воздух, принюхиваясь. Усмешка вновь переломилась.

— Врете, — протянул он. — Здесь была женщина. Пахнет духами с мятой…

И он с силой пнул груду тряпок. Потом еще раз и еще, расшвыривая их по берегу. Юстас постучал пальцем по виску — быстро, но чтобы великан успел заметить. Едва тот повернулся, старик зашелся в громком кашле.

Великан оглядел всю троицу — внимательно, словно не хотел упустить даже самую маленькую деталь.

— Меня зовут Дуг, — сказал он. — Некоторые зовут меня Дуг Каннибал.

— Зачем нам знать, как тебя зовут? — прищурился Глухой Боб.

— Пригодится, — сказал великан. — Когда я вернусь.

Пнув напоследок разбросанные тряпки, он направился к насыпи. В полном молчании Философское Общество слушало скрип гравия под его ботинками.

— Псих, — сказал Андреас спустя какое-то время.

— Вот кого надо в дурной дом отправить, — подтвердил Глухой Боб. — Пусть знает.

— Сильный, зараза, — сказал Юстас, разминая шею. — Дайте выпить, что ли…

— Как? — сказала Санди, отходя от стены. Она вытерла выступившие на лбу капельки пота. — Он смотрел прямо на меня… Не мог не заметить.

Она замотала головой. Странные вещи случаются, Санди это знала, как никто другой. Но все же… Всякий раз у Санди появлялось чувство, словно у нее выдернули землю из-под ног. Или как на американских горках, когда тележка взобралась на самый высокий гребень, и ты вдруг понимаешь, что у нее напрочь сорвало тормоза.

— Ну, — улыбнулся Юстас. — Я обещал, что с тобой здесь ничего не случится?

— Это наш мост, — сказал Глухой Боб. — Мы держим обещания.

6

Ломая пыльные стебли чертополоха, Дуг Каннибал выбрался на берег. Та самая хваленая отмель, куда выносит утопленников. Должно выносить… Река делала крутой изгиб, и течение намыло длинную песчаную косу. Пляж усеивали мелкие цепочки птичьих следов. Следов много, но человеческих — ни одного. Да и заросли чертополоха и тростника по краю песчаной косы стояли нетронутыми. Единственную тропинку, которая вела сюда и отсюда, протоптал он сам.

Дуг заметил темное пятно. Он присмотрелся. Кошка. Дохлая.

— Добрый день, товарищ Дуг, — послышалось за спиной.

Дуг выхватил нож. Лезвие застыло в считаных миллиметрах от кривой усмешки господина Воробья. Солнце тусклым пятном сверкнуло на темной стали, отразилось в блестящих черных глазках.

Проклятие… Этот-то откуда взялся? Следил за ним? Заранее знал, что Дуг сюда явится? По спине пробежал неприятный холодок. Чувство было Дугу в новинку.

Нажав кончиком пальца на острие, господин Воробей отвел нож.

Стражи последнего неба

— Погляжу, товарищ Дуг, успехами похвастаться вы не можете. Как неприятно разочаровываться.

— Я ищу, — сказал Дуг. — И я найду. От меня еще никто не уходил, товарищ Воробей.

русская еврейская фантастика

Нож исчез в кармане плаща. Господин Воробей дернул головой.

Составитель Даниэль Клугер

— Да, да. Мне говорили. Но я не могу понять, почему вы ищете ее здесь? Я сказал, что делать это нужно под мостом? Надеюсь, у вас все в порядке со слухом? Или вас подводит память?

От издательства

С песчаной косы мост был едва различим — темная полоска на фоне желто-серой дымки. Дрожит в зыбком мареве и того и гляди исчезнет.

— Я был под мостом, — сказал Дуг. — Ее там нет и не было. Всех, кто падает с моста, выносит сюда.

На лице господина Воробья отразилось искреннее изумление.

После выхода в свет сборника американской еврейской фантастики «Дибук с Мазлтов-IV» мы решили, что естественным продолжением его должен стать выход такого же сборника русской еврейской фантастики. Оказалось, что составить его гораздо труднее. По нескольким причинам. Во-первых, в фантастике советской тема практически отсутствовала. Мало того: неофициально считалась крамольной — и не только собственно еврейская, но и формально близкие к ней. Например, за роман «Ур, сын Шама» классики советской фантастики Е. Войскунский и И. Лукодьянов были обвинены в «сионизме», в том смысле, который придавали этому определению советские цензоры, сочтя появляющихся в романе древних шумеров завуалированными евреями. Понятно, что в такой обстановке в советской литературе не могло появиться ничего, подобного «еврейским» рассказам Уильяма Тенна или Роберта Силверберга. Во-вторых, еврейская культурная традиция в советское время была прервана, и то, что для американских писателей-евреев становилось данью семейным традициям, знакомству с идишской литературой, еврейской историей, наконец, с библейскими сюжетами, у советских писателей отсутствовало почти полностью. Лишь изредка появлялись тщательно скрытые, но все-таки угадываемые отсылы к Холокосту (М. Емцев и Е. Парнов «Оружие твоих глаз», С. Гансовский «Демон истории», Т. Гнедина «Беглец с чужим временем»), к библейским временам (Л. Обухова «Лилит» или И. Варшавский «Петля гистерезиса») и совсем уже редко — к «безродно-космополитской» кампании (М. Емцев и Е. Парнов «Море Дирака»).

— Боюсь, вы невнимательно смотрели. Я ожидал от вас большего усердия. Вот здесь — ее нет, могу вам гарантировать.

Он пнул торчащую из земли черную веточку, выбив фонтанчик песка.

Так что, составляя этот сборник, мы столкнулись с известными трудностями, из-за которых в нем отсутствуют произведения «золотого века советской фантастики» — 60-х годов.

— Нет, товарищ Дуг, искать ее стоит там. Под мостом.

Дуг Каннибал осклабился.

В отличие от советской, в современной русской фантастике еврейская тема время от времени возникает. Не так широко, как в американской, но вполне ощутимо, а главное — по-своему, оригинально. Тут не только и не столько переосмысление идишской культуры или местечкового фольклора (хотя и это присутствует), сколько интерес к еврейской истории в контексте истории мировой (особенно — к двум знаковым событиям XX века: Холокосту и возникновению Государства Израиль), к еврейской мистической традиции — каббале, к мессианским мотивам иудаизма, унаследованным более молодыми мировыми религиями.

— Что ж вы сами ее там не ищете, товарищ Воробей?

Борис Штерн, Павел Амнуэль, Мария Галина, Хольм ван Зайчик, Г. Л. Олди, Даниэль Клугер и другие писатели, чьи произведения мы отобрали для этой книги, демонстрируют широкий спектр сюжетов, так или иначе связанных с еврейской темой.

— Есть места, — сказал господин Воробей, — путь куда мне заказан. Не всякое правило можно нарушить, как бы того ни хотелось.

Четырнадцать авторов.

— И все-таки ее там нет, — упрямо повторил Дуг. — Я свое дело знаю. Никого там нет, кроме компании бездомных калек.

Двенадцать рассказов.

— Почему ж бездомных? — сказал господин Воробей. — Дом у них есть — тот самый мост. Для таких, как они, лучшего дома и не придумаешь.

Двенадцать путешествий в еврейскую историю, еврейскую мистику, еврейский фольклор.

Дуг коротко хохотнул.

Добро пожаловать!

— Так что, товарищ Дуг, постарайтесь вспомнить, что вы там видели.

— Да ничего. Мост как мост, балки всякие, камни. Ну и эта троица — жгут костер да байки травят… про негра-маньяка.

— А еще?

И Дуг Каннибал вспомнил.

— Вот зараза!

7

Борис Штерн

— Ты уверена, что хочешь уйти? — спросил Глухой Боб, изучая свои ботинки.

МИШЕЛЬ И МАША, ИЛИ ДА ЗДРАВСТВУЕТ НИНЕЛЬ!

— Да, — сказала Санди. Она посмотрела вверх по насыпи. — Так надо.

ИЗ АРХЕОЛОГИЧЕСКИХ СКАЗОК ЗМЕЯ ГОРЫНЫЧА

— Но он где-то рядом, — сказал Юстас. — Ищет тебя. Знаешь, какие у него руки? Чуть шею мне не свернул — ходил бы потом с головой набок. Неудобно.

— Может, переждешь? — предложил Андреас. — Оставайся — мы тебя в обиду не дадим.

Философское Общество согласно закивало. Вид у всех был донельзя боевой.

Два события современной еврейской истории оказали серьезное влияние на мировую историю. И оба произошли в XX веке: Холокост (или, как его называют евреи, — Шоа, Катастрофа) и возникновение еврейского государства — Государства Израиль. Понятно, что эти события не могли остаться в стороне от внимания писателей-фантастов. Борис Штерн в своем рассказе рисует такой Израиль, какого никогда не было и, наверное, никогда не будет. Эта странная, слегка сумасшедшая страна с неопределенными границами, поистине вавилонским смешением народов, обычаев и религий всего лишь плод воображения. Но… Самое интересное, что сквозь невероятные одежды этого фантастического «Израиля» нет-нет да и выглянет Израиль настоящий. А заодно — что еще более удивительно — и страна нашего детства. Такая, какой мы ее запомнили, но какой она никогда не была.
— Спасибо, — сказала Санди. — Но мне и вправду надо идти. Честно-честно.

Санди замялась, а затем подошла и обняла их по очереди. Старики остались стоять в крайнем смущении.

— Ну, если что, — сказал Юстас. — Ты…

«Какая б ни была Совдепья — здесь рос и хавал черный хлеб я, курил траву, мотал в Москву… Тут — КГБ и пьянь в заплатах, но и Христос рожден не в Штатах; прикинь: в провинции, в хлеву. Какая б ни была имперья — иной выгадывать теперь я не стану, ибо эту жаль. Где, плюрализмом обесценен и голубем обкакан, Ленин со всех вокзалов тычет вдаль. И я, вспоенный диаматом, грущу о Господе распятом — еврее, не имевшем виз. Что Богу был нехудшим сыном, бродя по грязным палестинам, как призрак (или коммунизм). Не обновить Союз великий. Не обовьются повиликой кремлевские шарниры звезд. Какая б ни была Совдепья — люблю ее великолепья руину, капище, погост». Эпиграф к книге Мишеля Шлимана «Какая б ни была Московья» (Перевод с древнеросского Игоря Кручика)
— Да, — сказал Глухой Боб.

Наш знаменитый археолог-самоучка Мишель Шлиман-второй, лауреат Нобелевской премии «За наведение мира между народами» и однофамилец великого Шлимана-первого (того самого, Генриха, раскопавшего Трою), родился в пригороде Иерихона рядом с 4-м иерихонским кладбищем в небогатой семье потомственных земледельцев, предки которых будто бы иммигрировали в древности из легендарной страны, читавшейся зеркально как слева-направо, так и справа-налево:

Андреас глубже натянул свою нелепую шапочку.

— Еще раз — спасибо. Огроменное.


РЕСЕФЕСЕР
ЬЕСЕФЕСЕЬ


Санди стала взбираться по насыпи. Обернулась на полдороге. Задрав головы, старики смотрели ей вслед, не обращая внимания на то, что из бочки-костра густо повалил черный дым.

Житие семейства Шлиманов-вторых состояло из всяких разных «будто бы». Мишелев прапрапращур, распродавший мебель и уехавший в Иерихон из древней полумифической Одессы, находившейся где-то на юге Ресефесер, будто бы преподавал там славянскую филологию в Причерноморском университете. Успешно выдержав головоломный компьютерный тест-NASA и въедливое собеседование, бывший профессор филологии будто бы выиграл головокружительный соискательский конкурс и вроде бы получил работу второго помощника могильщика на 4-м иерихонском непривилегированном кладбище, где честно пропивал свои «судьбу-индейку и жизнь-копейку» — как он загадочно выражался. Недостоверно известно, что прадед Мишеля будто бы сажал апельсиновые деревья на Голанских высотах, дед копал канавы для кабельного телевидения на Аравийском полуострове, а отец-землепроходец постоянно пребывал в подземных служебных командировках, прокладывая длиннейшую в мире ветку метрополитена «Тель-Авив — Иерусалим — Дамаск — Тегеран — Кушка — Кабул» — и далее, до границы с Индокитаем; Израиль в те времена (кто помнит историю) еще не вышел ни к Индийскому, ни к Тихому океанам.

— Мы еще увидимся. Обещаю.

Простая будто бы жизнь, простые будто бы люди. Все ковырялись в земле, жили просто, долго и будто бы счастливо — ни одно из этих многочисленных «будто бы» не поддается проверке.

Санди перелезла через помятое ограждение и выбралась на шоссе. Впереди виднелся город, укутанный желто-лиловой дымкой смога. Пора возвращаться домой. Мимо проехал тяжелый грузовик с рекламой растворимого кофе на грязном тенте. Мост задрожал под ногами. Грузовик притормозил и призывно погудел, но Санди махнула — езжай дальше. Засунув руки в карманы, она зашагала по обочине. Потрескавшийся асфальт слегка пружинил под теннисными туфлями.

Одно несомненно: страсть к лопате, тяга к земле, любовь к легендам и мифам зеркальной страны Ресефесер передались мальчику по наследству от филолога-могильщика вместе с лопатой. Гены есть гены. Всю свою сознательную жизнь Мишель Шлиман-второй, выражаясь фигурально, «рыл носом землю», начиная с совковых игр в пасочки в детской песочнице, что рядом с 4-м кладбищем за авеню Бар-Кобзона. Играли со сверстниками в иерихонских катакомбах в «жмурки-жмуриков» и в «казаков-разбойников», в подкидного дурака на погоны до самых тузов и, конечно, гоняли в футбол на резервном кладбищенском пустыре консервными банками или, что являлось особым шиком, невостребованными и бесхозными твердокаменными неандертальскими черепами, которые после тропических январских ливней вымывались из-под ограды и взирали на мир Божий пустыми глазницами.

Что-то не клеилось в этой истории. Великан явно был не из братцев. Любого из них Санди бы узнала сразу. Этого же типа она видела впервые — хотелось надеяться, что и в последний раз, но Санди не обольщалась. Хуже того, она совершенно не представляла, кто он. Великан знал, где ее искать… Значит ли это, что он связан с господином Воробьем? До сих пор братцы предпочитали действовать самостоятельно, не впутывая посторонних в свои делишки. Тогда ведь придется делиться. Но если великан действовал самостоятельно, вопросов становилось больше. Не хватало, чтобы за ней начал охотиться кто-то еще. Когда речь шла о братцах, Санди знала, чего ждать, а здесь… Если тот тип пожаловал из Другой Калифорнии, то вообразить невозможно, на что он способен. Санди поежилась. Одно хорошо — он выглядел как человек. Хотя, глядя на вываливающийся стеклянный глаз, можно было предположить обратное.

Окна панельной пятиэтажки выходили прямо на кладбище. Возможно, именно здесь, на иерихонской окраине, располагался когда-то райский сад с божественной яблоней — район в общем-то соответствовал библейской экспозиции, недаром неандертальцы в древности облюбовали это благодатное местечко для своих покойников. Но с тех времен здесь все изменилось. Садовника не нашлось, фруктовые деревья вырубили, пыль стояла столбом, и детство Мишеля проходило под непрерывный аккомпанемент медно-зеленых труб траурного марша Шопена. Мишель каждый день наблюдал, как рыли могилы и тягали покойников, да и сам принимал посильное участие в этом вечном природном круговороте — подносил могильщикам на позиции хлеб, колбасу и водку. Его карманы, туфли, носки, уши всегда были забиты песком, землей, глиной, грунтом, — за что ему крепко доставалось от мамочки Эсфири Борисовны, не отличавшей благородную почву от низменной грязи.

Санди сбавила шаг, присматриваясь. Впереди, у обочины, стоял потрепанный черный седан — ничем не примечательная машина с заляпанными грязью номерами. По тонированным стеклам расползлись желтые пятна. Перед машиной поблескивал треугольный стоп-сигнал, но рядом никого не было.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, откуда взялась эта машина. Без причины здесь никто останавливаться не станет. Братцы, как ни крути, техникой пользоваться не могли — променяли одно на другое. Седан, без сомнения, принадлежал давешнему великану. Простенькая машина для человека, который запросто бросает в костер пятьдесят марок.

— Ой, что делать, что делать… — привычно причитала она, выбивая из сына пыль.

И что теперь? За темными стеклами не разглядеть, есть ли кто в машине. Но Санди чуть ли не кожей чувствовала взгляд. Она прикусила губу. Бежать? Возможно, это был лучший вариант, но Санди пошла дальше.

Долго ждать подтверждения догадкам не пришлось. Когда до седана оставалось не более пяти метров, дверь распахнулась. Мелькнуло бледно-зеленое лицо. Великан скалился, точно пес над костью.

Но дурь, в отличие от пыли, не выбивалась. Отец, дед и прадед Шлиманы, сообразив в субботу на троих (пращур-одессит, дожив до ста одного года и дослужившийся к тому времени до полного могильщика с профессорским окладом, решил, что жизнь сделана, вырыл сам себе в подарок на день рождения хорошую могилу, выпил бутылку водки «с горла», улегся поудобней, уснул и преспокойно помер во сне в обнимку с лопатой, которую потом отдали Мишелю), — так вот, сообразив на троих, эти потомственные земледельцы мечтали о том, как оторвут Мишеньку от грязной земли и выведут «в люди», но у них из этого ничего не получилось — Мишель сделал, слепил себя собственными руками без помощи родственников — сам, сам и только сам вышел из грязи в князи.

— Ух ты, — сказал он, выбираясь из машины. — Птичка летит прямо в руки!

Великан шагнул навстречу, стеклянный глаз сверкнул, поймав солнечный блик. Пока у нее все шансы сбежать… Санди осталась стоять. Она должна знать.

По воспоминаниям современников, уже в пять лет Мишель заработал свой первый долларо-шекель, докопавшись совочком в уже упомянутой иерихонской песочнице с резными деревянными петушками до крохотной черно-зеленой монетки с непонятной надписью и с «оруэлловским» годом на аверсе:

— Кто вы?


«1 копейка 1984»


Губы великана сломались в усмешке.

Мишель почистил странную монетку об белые штанишки, монетка засветилась тусклой латунью, и на ее реверсе проявился ни на что не похожий старинный герб с изображением земного глобуса, обрамленного колосьями с ленточками и припечатанного серпом, кузнечным молотом и литерами «СССР», которые Мишель прочитал на аглицкий манер: «ЦеЦеЦеПе» (умел уже читать по-английски, подлец! — но не знал, что означает это «ЦеЦеЦеПе»). И он, не зная «что делать», предложил латунную монетку местному ювелиру мсье Курицу, совершавшему променад вдоль кладбища по авеню Бар-Кобзона, нагуливая аппетит перед пасхальной вечерей:

— Меня зовут Дуг. Кое-кто зовет меня Дуг Каннибал. Хочешь, можешь звать меня Дуглас.

— Купите монетку, мсье! Дешево отдам.

— Не хочу. Что вам от меня нужно?

— Зеленая, как моя жизнь, — пренебрежительно отвечал ювелир Куриц, скрывая жадное изумление. — Где ты взял копейку, малыш?

— Мне? Да, собственно, ничего…

— Где взял, где взял… — передразнил Мишель, стоя по колено в песочнице, крутя гребешок деревянному петушку и тоже удивляясь про себя: «Ужель та самая „жизнь-копейка“?»

— Вы меня искали.

Где взял — и так было ясно.

— Есть такое, — кивнул великан.

Быстрый торг состоялся — тем более, Эсфирь Борисовна уже кричала сыну из форточки:

— И?

— Ой, что делать! Миша, иди кушать!

Великан посмотрел себе под ноги, потом на небо и метнулся навстречу Санди, одним прыжком преодолев разделявшее их расстояние. Крепко вцепился в плечо и в руку и дернул к себе. Санди споткнулась.

— Кому-то ты очень нужна, — выдохнул великан, заламывая Санди руку. — И он заплатил очень хорошие деньги. За часть тебя… Как думаешь, что мне делать с остальным?

Нельзя уверенно утверждать, что мсье Куриц обманул несмышленого мальчика (хотя ресефесеровская копейка стоила по тем временам никак не меньше сотни американских долларов), — похоже все же, ювелир взял монетку «как бы» в залог, «будто бы» на хранение. Вообще, мсье Куриц был честным если не ювелиром, то человеком. По уходу Мишеля домой кушать, мсье нагулял себе аппетит, перекопав и просеяв весь песок в иерихонской песочнице, но больше ничего драгоценного не обнаружил — кроме огрызка яблока неизвестного сорта и насквозь проржавевших женских наручных часов «Победа» со слабой фосфорной радиацией. Через двадцать лет, когда Шлиман-второй прославился, мсье Куриц торжественно вернул ему эту копейку, а жене Мишеля, Марине Васильевне Сидоровой, преподнес отреставрированные ресефесеровские часы, которые шли получше любых японских. Тогда же Куриц предложил Мишелю на паях искать легендарную Платонову Атлантиду, но не встретил сочувствия. Он же, Куриц, исписал скучнейшими воспоминаниями о семье Шлиманов две стандартные ученические тетрадки, но издателя не нашел и положил эти тетрадки в швейцарский банк на сохранение, где их до сих пор никто не востребовал.

Санди чуть не вывернуло от плотного запаха вареной капусты.

— Атлантида не Москва, Куриц не птиц[1], — так вздохнул о нем Мишель Шлиман, равнодушно полистав в преклонном возрасте эти розовые тетрадки с портретом моложавой Голды Меир.

Но, похоже, тот, кому она очень нужна, не озаботился предупредить великана, с кем предстоит иметь дело. Иначе он бы не распинался.



Санди расслабилась. Когда тебя хотят убить, перво-наперво учишься трем вещам. И в итоге дело всегда доходит до последнего пункта.

А в тот день Мишель вернулся домой со своим первым честно заработанным долларо-шекелем в кулачке и с полными карманами геологических образцов песка и почвы — явился прямо к праздничному столу с пасхальной индейкой, мацой и расписанными под хохлому куриными яйцами[2].

Удар — короткий и сильный, чуть левее грудины. Не отклонись великан самую малость, Санди сломала бы ему ребра. Одновременно она крутанулась, выворачивая руку. Хватка ослабла. Санди выскользнула из рук великана и отскочила к перилам моста.

— Ой, что делать! Он меня убьет и в гроб закопает! — запричитала Эсфирь Борисовна.

— Ах, ты… — Великан попятился, глотая воздух.

Санди со всех ног бросилась бежать. Великан замешкался на долю секунды и припустил следом. До Санди долетел обрывок грязного ругательства.

— О! Явилшя не жапылилшя! — прошепелявил беззубый прадед.

Справа, за оградкой моста, темнела коричневая гладь реки. Но повторять вчерашний прыжок Санди не рискнула. Да и без толку, так или иначе она все равно окажется под мостом. Юстас обещал, что здесь с ней ничего не случится…

— Почему штаны красные? — спросил дед (штаны были испачканы не красной, а зеленой монеткой; но дед почему-то так ненавидел красный цвет, что ему везде мерещилось красное).

На мост вскарабкался очередной грузовик. Радостно загудел, едва водитель заметил девушку. А вот и кавалерия… Санди выскочила на шоссе.

— Куда за стол с ггязными гуками?! — отец сделал замечание с легким французским прононсом, который он подцепил на службе в Иностранном легионе на линии раздела по Уральским горам между Европой и Азией, когда там шла очередная племенная резня между аборигенами.

Из приоткрытого окна высунулся тощий мужчина в красной кепке. Что-то прокричал — Санди не разобрала ни слова. И тут же за спиной сухо громыхнул выстрел, словно сломали толстую ветку. Санди обернулась: великан стоял широко расставив ноги, в вытянутой руке чернел пистолет.

«Ужель та самая „судьба-индейка“?» — думал голодный ребенок, протягивая жадные ручонки к жареной птице и привычно не обращая внимания на странности предков.

Пуля попала в боковое зеркало. Брызнули осколки — сверкающая россыпь драгоценных камней. Водитель мигом спал с лица. Юркнул в машину так быстро, что уронил кепку — она палым листом закружилась в потоках воздуха.

Это была она, его судьба, — надутая птица с красными соплями и с плохим характером.

— Стойте! — крикнула Санди, но водитель уже прибавил скорости. Мотор взревел, из трубы вырвалось сизое облако выхлопных газов. Санди еле успела отскочить к перилам. Кавалерия позорно бежала с поля боя.

Мишель немедленно получил по грязным рукам и выронил на цементный пол свой первый долларо-шекель, вызвав тихое изумление отца, деда и прадеда. Тут же был учинен допрос с пристрастием.

От досады Санди выругалась. Но времени на обиды не осталось. Внизу уже была насыпь, хотя и довольно далеко. Но ведь бывало и хуже? Санди схватилась за перила и перепрыгнула на другую сторону.

— Где взял, где взял… — отвечал обиженный мальчуган, но пришлось выложить все: «жизнь — копейка, судьба — индейка, куриц не птиц» и так далее.

Прыжок вышел совсем неудачным. Санди не сгруппировалась и приземлилась грубо и неряшливо. Не смогла даже удержаться на склоне и, кувыркаясь, покатилась вниз. Успела только зажмуриться.

Отец, дед и прадед Шлиманы, наскоро хлопнув для храбрости по рюмке зубровки, наспех перекусив старым, несъедобным, но кошерным индюком и по-быстрому перекрестившись на позолоченные кресты новой синагоги, как были босиком направились к мсье Курицу с требованием вернуть ихнему мальчику ресефесеровскую копейку, иначе они в его Курицевой ювелирне окна побьют, — но ювелир не стал слушать речи этих выживших из ума мафусаилов, вытер жирные от пасхального поросенка губы и заливисто засвистел в полицейский свисток, вызывая с авеню Бар-Кобзона дежурного фараона из полиции нравов Егора Лукича Коломийца — того еще Держиморду!

Налетев на бочку, Санди ее опрокинула. Горящие угли рассыпались по берегу. От удара из легких выбило воздух. В ногу словно вонзили раскаленный гвоздь — прямо до кости.

Трем почтенным старцам под предводительством деда-дальтоника пришлось удирать от фараоновой дубинки через авеню на свое кладбище прямо на красный свет светофора — аж пятки сверкали!

Опираясь на руки, Санди приподнялась, кашляя и отплевываясь. В ушах стоял звон, глаза наполнились слезами. И, кажется, она вывихнула лодыжку.

Старики уставились на нее в полном изумлении.

— Ух ты! — сказал Юстас. — Наша принцесса вернулась!

Хорошо, что свет оказался зеленым. Когда фараон Коломиец ушел, Мишины предки прихватили пращурову погребальную лопату и сито для опиумного мака, вернулись к месту находки и в свою очередь перерыли и просеяли песочницу на большую геологическую глубину до самого палеолита — но, кроме очередного окаменевшего неандертальского черепа с громадными надглазными валиками, двух окурков (один со следами красной помады) и одного использованного презерватива, ничего не нашли — нашли они также все тот же огрызок яблока и, даже не выяснив, антоновка это или белый налив, отбросили огрызок в сторону.

8

(Если в этой песочнице и росла когда-то яблонька, то под ней, судя по находкам, в самом деле происходило нечто вроде первородного греха, но райский сад за просто так не отдавал своих тайн.)

— Красавица, — спросил Глухой Боб, шагнув к девушке. — Что случилось?

Пропустим детство.

Ответить Санди не успела. Наверху громыхнул выстрел. Пуля попала в опрокинутую бочку — звук вышел одновременно гулкий и звонкий. Взвизгнув, Глухой Боб отскочил.

В школе Мишель учился спустя рукава и кроме как соседкой по парте, девочкой из приличной еврейской семьи, Машей Сидоровой, ничем не интересовался. Впрочем, на одном из уроков истории Древнего мира его конечно же поразила биография великого Генриха Шлимана, раскопавшего Трою, — не то, собственно, поразило Мишеля, что Шлиман раскопал именно Трою, а то, что Трою раскопал именно Шлиман, — пусть и не родственник, пусть случайный однофамилец, но что поразительно: значит, и среди Шлиманов могут встречаться не-лоботрясы?!

Дуг Каннибал не спешил. Наоборот — спускался медленно, растягивая удовольствие. С каждым шагом походка становилась все более упругой. Как у хищного зверя, приближающегося к обреченной жертве. Будто давал еще один шанс — ну давай, попробуй сбеги, — хотя уже ясно, что шансов никаких.

Понятно, историю Троянской войны Мишель тут же выбросил из головы (застряли в памяти лишь простоватые ахейцы-троянцы, которые ни с того ни с сего, как незадачливые второразрядные шахматисты, хапанули в затяжном эндшпиле деревянного коня) и беззаботно занялся партейной соседкой Машкой — принялся пихать, пинать, лезть в трусы и дергать ее за многочисленные косички с бантиками.

— Опять этот, — сказал Юстас, хватаясь за шею.

И все-таки биография Генриха Шлимана явилась для Мишеля откровением. Возможно, уже тогда, в юные годы, как свидетельствует его добровольный биограф-ювелир, у Мишеля впервые возникла неясная мысль: «Вот бы откопать Москву!» Все, конечно, возможно — но позволим себе не поверить мсье Курицу, потому что у каждого человека в душе захоронена своя Москва и каждый находит (если находит) свою Москву в зрелом возрасте и по-разному.

— Явился, — сказал Андреас.

Санди провела рукой по лбу, чувствуя под пальцами что-то влажное. Кровь… Вся ладонь в крови. Санди усмехнулась. Рассеченная бровь была меньшей из ее проблем.

Миша Шлиман с Машей Сидоровой, как последние ученики, обитали на последней, камчадальской парте и были последними учениками не только в классе, но и, наверно, во всех хедерах от Мадрида на Западе до Ташкента на Востоке, что и делало им честь: быть последними лоботрясами от Стокгольма на Севере до Аддис-Абебы на Юге — тоже все-таки достижение. Зато с той самой старомодной честью, которую «береги смолоду», у Мишеля с Машей обстояло неважно: по версии семьи Сидоровых, Мишель насильно испортил Машу; по версии Шлиманов — все было наоборот: Маша коварно соблазнила Мишеля. Где и когда произошел у них первородный грех, уже не узнает ни один Держиморда из полиции нравов. Мало ли… Прогуливая уроки, Мишель с Машей спускались в отцовский метростроевский штрек, простиравшийся аж до Кабула (находили там проржавевшие гильзы, каски и автоматы Калашникова; однажды даже откопали сцепившиеся намертво скелеты танка и вертолета — что не поделили между собой эти бронтозавры в глубокой древности?); загорали в прадедовской апельсиновой роще на Голанских высотах; смотрели крутую порнуху в эксклюзивных репортажах из шейховских гаремов по дедовскому кабельному телевидению…

— Так-так, — сказал Дуг Каннибал. — И снова — добрый день, товарищи.

Дело молодое…

— Мы тебе не товарищи, — подал голос Глухой Боб.

Где-то и сами попробовали — в штреке ли метрополитена, в райской ли роще под апельсинами…

Великан отмахнулся пистолетом.



— Получается, я был прав, — сказал он. — Я к вам со всей душой, а вы меня обманули. Знаете, мне не нравится, когда мне врут.

Однажды Мишель вернулся будто бы из школы весь какой-то притихший, задумчивый, с подозрительными белесыми пятнами на брюках, и Эсфирь Борисовна проницательно посоветовала сыну то, что советуют подросшим сыновьям любящие матери во всех частях света:

— Со всей душой? — сказал Юстас. — Да ты мне чуть шею не сломал!

— Ой, что делать… Когда кушаешь мороженое, снимай штаны, сынок.

Дуг Каннибал кивнул.

А дед-дальтоник добавил:

— Мы это исправим. И шею, и кости переломаю — по одной. Знаешь сколько в человеческом теле костей?

— И никогда не ходи на красный свет, а только на зеленый, внучек.

Юстас не ответил.

— И я не знаю, — вздохнул великан. — Зато у нас появляется потрясающая возможность узнать, товарищ.

В общем, в свои четырнадцать лет Мишель был уже далеко не мальчиком, а Маша — совсем не девочкой, но мужчиной и женщиной в биологическом смысле они еще тоже не были, не созрели еще; за что их и турнули из школы без аттестата зрелости, несмотря на торжественное обещание Мишеля жениться на Маше.

Санди всхлипнула. Опираясь на бочку, она поднялась. Нога пульсировала, каждый удар сердца отдавался тупой болью. Но Санди заставила себя выпрямиться.

— Оставь их в покое, — сказала она. Голос прозвучал совсем тихо.

Наверно, проницательный читатель уже решил, что Мишель обманул Машу?

— Что-что? — Дуг приставил ладонь к уху. — Тебя ждет особый разговор. Ты меня ударила.

Санди сжала кулаки. Андреас подхватил с земли крупный камень и швырнул в великана.

Проницательный читатель еще не знает Мишеля.

— Проваливай отсюда, — выкрикнул он. — Это наш мост!

Шлиман-второй сдержал обещание и женился на Маше гражданским браком без регистрации в мэрии или в Божьем храме (в синтетическую религию Яхве-Иисуса-Аллаха они не верили и в православную мусульманскую синагогу не ходили) — дело в том, что Шлиман-второй не то чтобы всегда плыл по течению и делал то, что полегче — когда надо он разгружал вагоны и пер на красный свет, — но все, что он делал, Мишель делал как-то спонтанно, «с понтом», не задумываясь, легко обходя всякие неразрешимые проблемы и безнадежно запутываясь в мелочах, понятных любому ребенку. В общем, жениться на Маше ему было легче, чем не жениться — исчезали, например, проблемы с едой мороженого.

Бросок никудышный — камень стукнулся о насыпь шагах в пяти от Дуга. Великан опустил взгляд. Излом губ дрогнул. Дуг поднял пистолет и выстрелил в старика.

Схватившись за плечо, Андреас завалился на бок, громко скуля. Глухой Боб с криком бросился к нему. Кое-как подхватил на руки, приподнимая голову. По грязной одежде старика расползлось темное пятно.

С тех пор Мишель и Маша всегда вместе. Завидная получилась пара. Да и как иначе — в молодости Марина Васильевна была настоящей еврейской красавицей — приземистая, с крепкими икристыми ногами, широким тазом, узкой талией, с плоскими, как лепешки, грудями, с зелеными узкими глазками на плоском и круглом, как полная луна, курносом лице с оранжевыми веснушками (ее еврейские прародители, предположительно, пешком пришли в Израиль с Чукотки через Уральские горы и Дарданелльский пролив) и с превеликим множеством тоненьких косичек-канатиков в парадной прическе. Эта прическа напоминала бы гадючник, если бы не вплетенные в каждую косичку разноцветные бантики — на такую весеннюю тундру на голове тратилось до черта времени и до хрена денег, но парадные прически и дипломатические приемы были у них потом, потом, а пока время швырянья денег для Маши еще не пришло — есть время швырять и время зарабатывать деньги, как сказал мудрый Экклесиаст. Мишель же в юности был под стать жене: худющий, волоокий, рыжий, лохматый, с впалой грудью и с ятаганным носом на пол-лица — но все же главным в облике Мишеля был и не шнобель, а ни с чем не сообразный белоснежный пучок седины, обрамлявший пониже живота его выдающееся мужское достоинство — женщины, сподобившиеся этот пучок лицезреть, сходили, что называется, с ума.

— Больно! — простонал Андреас. Глаза заблестели от слез.

— И будет больнее, — пообещал Дуг Каннибал.



— Тихо, — сказал приятелю Глухой Боб. — Это наш мост. Здесь с нами ничего не случится.

Итак, со школой покончено.

— Думаешь, мне от этого легче? — хрипло ответил Андреас.

Без аттестата зрелости все дороги были закрыты, кроме Крайне-Дальнего-Северо-Востока, который супруги исходили вдоль и поперек, забредая даже на Северный полюс к оси Земли (однажды Мишель справил там большую нужду, повесив шубу на эту ось), — торговали подержанными компьютерами в Улан-Уде, коммивояжировали в стране Коми, мыли золото на Колыме в гостях у пугливого, но себе на уме, племени зека; у воинственных гэкачепистов выменивали за тульские нарезные двустволки соболиные шкурки, а у гордых бичей и бомжей за устаревшие гранатометы — металлические «рубли» зеркальной Ресефесер с чеканными профилями легендарных бородатых богатырей этой исчезнувшей страны.

Санди сглотнула.

— Оставь их в покое, — повторила она.

Подволакивая ногу, Санди шагнула навстречу великану. Голова кружилась. Ее повело, и стоило огромных трудов не упасть. Из горла Дуга вырвался сухой смешок.

Торговали мачтовым кедром, икрой, рыбой, солью, спичками, огненной водой, чистой водой, белыми медведями, льдом, углем, прошлогодним снегом, целебными грязями, сибирскими рудами, нефтью, якутскими алмазами — короче, «пахали», не чуждались любой работы. Приходилось даже пахать в буквальном смысле этого слова: выжигали лес, корчевали пни, возделывали делянки для опиумного мака и красных гвоздик, ценившимися коммуняками на вес латунной копейки, выращивали картофель и помидоры, заводили свинофермы, завозили лекарства и апельсины, приучали туземцев к систематическому труду и к цивилизованной пище и насаждали мир и благоволение в человеках. (Кстати, Маша так и не взяла фамилию мужа — потому, наверно, что не хотела менять привычную и солидную еврейскую фамилию «Сидорова» на сомнительного происхождения «Шлиман».)

— Надо же, какая смелая!

— Погоди. — Юстас схватил ее за руку. — Мы обещали тебя защитить. Мы всегда держим обещания.

Первая встреча с аборигенами в районе Нижней Варты в среднем течении великой сибирской реки Ёби ярко описана самим Шлиманом на крутой холостяцкой вечеринке в ресторанчике шведской академии по поводу вручения ему гуманитарной Нобелевской премии «За наведение мира между народами». В отличие от троянского Генриха Шлимана, старого, близорукого, нелюдимого, разобиженного людским непризнанием, Шлиман-Московский был человеком «как-с-гуся-вода» — толстым, рыжим, жизнерадостным, склонным к розыгрышам и дружеским попойкам. Все ему было «по барабану», как он выражался. Мишель нетрезв в половину третьего ночи, тем лучше — ему слово.

Санди с грустью посмотрела на старика. Да что они могут против размахивающего оружием бугая? По лицу Юстаса скользнуло то же нечеловеческое выражение — точно отражение в кривом зеркале. Старик повернулся к великану.



— Чего ты хочешь, Дуг Каннибал? — спросил он.

Начало записи: