Через день тот же человек с неподвижным взглядом круглых глаз попался ему на Прудах. Он сидел на скамейке и наблюдал за Бутовым поверх портативного головизора. Карл угрожающе двинулся было к соглядатаю, но в этот момент Пушистик обнаружил зубоголова, и хозяину пришлось срочно уводить малыша от возможной драки. Когда же он снова обернулся к скамейке, желтоволосого там уже не было.
В следующий раз он наткнулся на этого же типа в кафе. И тут уже бешенство прорвалось наружу: Бутов сгреб человечка — тощего и не сопротивляющегося — за грудки и, вытащив на улицу, попытался надавать ему по физиономии. К счастью для жертвы, поблизости оказался автополицейский. Бутов заплатил крупный штраф и с того дня заперся внутри собственного дома.
Желтоволосый больше не показывался.
Прошла неделя.
Пушистик играл лапками с бахромой старомодной портьеры: в свое время Бутову показалось забавным воспроизвести в кабинете обстановку старинного дома. Изображая звон старых часов, автосекретарь отбил полдень и, отвечая ему, вежливо тренькнул видеофон. Бутов раздраженно нажал кнопку ответа, уже предвкушая все, что скажет в адрес назойливых коммивояжеров. Однако на экране маячила квадратная фигура, затянутая в полицейский мундир.
— Прошу прощения, сэр, — офицер был сама корректность. — В Департамент Порядка поступили сведения о незаконно содержащемся у вас животном… Если вы не возражаете, мы могли бы осуществить неофициальную проверку. Соблюдение конфиденциальности гарантируется.
В груди разлился острый холодок. Мелькнула мысль: спрятать Пушистика, увезти в офис, оставить на время в гостинице. Следом пришло законное раздражение: угораздило же связаться с запрещенным к вывозу животным! Но Пушистик ласково чирикнул с подоконника, и Бутов понял, что расстаться со зверьком даже на день — выше его сил.
Офицер ждал ответа, застыв словно робот. Человек, добровольно выполняющий роль автосекретаря при самой идиотской организации, какую можно себе вообразить.
— Я отказываюсь, — хрипло произнес Бутов. — Я не собираюсь отвечать на глупые обвинения.
— Сэр… — полицейский казался растерянным. — Мы будем вынуждены принять… соответствующие меры.
— Подите к черту! — взорвался Карл и ударил по кнопке. Физиономию полицейского поглотила тьма пустого экрана. Бутов вскочил и принялся мерить комнату широкими шагами, пытаясь взять себя в руки. Но успокоение не шло: вместо ожидаемой тревоги его все больше охватывало негодование.
Пушистик привлек его внимание тихим чириканьем. Бутов взял малыша на руки, провел пальцами по мягкой шерстке, чувствуя, как уходит напряжение.
— Я тебя никому не отдам, — твердо сказал он.
Он не выходил из дома, не появлялся в офисе, укрывшись под защитой электронной охраны. Подловили его в тот момент, когда Карл находился в зверинце, отрезанный от внешнего мира бронированными дверями и звуконепроницаемыми стенами. Войдя в дом, Бутов оказался в плену \"паутины\", распластавшей его в пространстве прихожей. Пушистик в транспортировочной клетке тревожно вскрикивал в руках у одного из служителей порядка.
Разгневанный владелец \"Осматика\" мог сколько угодно рваться, осыпая бесстрастных полицейских отборной бранью. Впрочем, перетаскивая его к флайеру, зеленые мундиры вежливо извинялись за причиненное неудобство. Карл пришел в совершенное неистовство, подогреваемое вынужденной неподвижностью.
\"Паутина\" испарилась, когда его водворили в камеру с мягкими стенами, минимумом функциональной мебели и небьющимся экраном информатора. Теперь он мог браниться, бросаться на стены и негодовать сколько угодно. Вместо этого Бутов тяжело опустился в игрушечное кресло и тупо застыл. Бешеная ярость сменилась полной апатией.
Его кольнуло неприятное чувство, когда он вспомнил о неведомо куда увезенном Пушистике. Маленький зверек, привыкший к хозяйской ласке, напрасно ждет его — владельца и повелителя — появления. Что они сделают с ним? Нахлынула жгучая ненависть к конторе, хватающей почем зря законопослушных граждан. Скажем, почти законопослушных, а кто нынче без греха?
Карл даже не удивился, когда в возникшем проеме нарисовался все тот же желтоволосый тип. Конечно же, кем он мог оказаться, как не чиновником Департамента Порядка?
Бутов не двинулся с места, следя за прибывшим тяжелым мутным взглядом. Желтоволосый помедлил у порога, негромко отрекомендовался:
— Инспектор Департамента Порядка Грин Дори.
Прошел в комнату, присел к столу, помолчал, внимательно вглядываясь в лицо Карла. Спросил будто невзначай:
— Вы знаете, почему \"пушистики\" запрещены к вывозу с Халцеи?
— Нет, — опешил Бутов, ожидавший неких обвинений. Спохватился и добавил, — Вероятно, они являются священными для местного населения.
Инспектор покачал головой. Выудил из кармана курительную палочку, осведомился:
— Вы позволите?
Курительные палочки не выделяли в пространство ни унции вредных веществ, да и для самого потребителя были не опаснее леденца. Стандартная эта вежливость, видимо, унаследовалась еще со времен никотиновых сигарет.
Бутов кивнул.
Инспектор провел худыми пальцами вдоль коричневой трубочки, активируя механизм. Сунул палочку в угол рта, задумчиво перегнал в другой.
— В XXI веке человечество озаботилось проблемой сосуществования людей в узком жизненном пространстве. Один из вариантов решения — научить человека привязанности к окружающим. Например, методом внушения или психотропными препаратами.
Карл пребывал в странном оцепенении. Рассуждения инспектора представлялись ненужными, неуместными, но почему-то не было сил прервать их.
— Эксперименты провалились. Оказалось, человеческая психика забавно устроена: кроме привязанностей человеку обязательно нужны и антипатии. Любя членов своего семейства, человек начинал неосознанно ненавидеть остальных людей. Воспылав патриотическими чувствами, он мог наброситься на улице на представителя другой национальности — тогда еще существовало понятие национальностей и государств, как вы, вероятно, знаете. Попытки подавить подобные отрицательные эмоции, как ни странно, приводили к тому, что человек превращался в кретина, а планета кретинов, сами понимаете, никому не была нужна.
Что-то промелькнуло в мыслях, какая-то аналогия, слишком чудовищная, чтобы быть правдоподобной. Бутов в упор уставился на инспектора. Тот поспешил пояснить:
— Нет-нет, над вами никто экспериментов не проводил. Хотя… К вам попало животное, не только запрещенное к вывозу с Халцеи, но и запрещенное к исследованию без специальных мер предосторожности. Вы ведь не удосужились покопаться в архивах. Первые поселенцы назвали этих зверюшек разрушителями мозга. Это своеобразные паразиты, которые управляют подсознательными эмоциями хозяина — неосознанно, повинуясь инстинкту. Так рассудила природа: не имея других способов защиты от суровой действительности, пушистик находит более сильное существо и принимается постепенно, исподволь воздействовать на его ощущения. В результате хозяин сильно охладевает к окружающим сородичам, а зверек становится единственной его отрадой. Вам это ничего не напоминает?
Карл промолчал. Человечек с черными глазками дрессированного каукса говорил чудовищные вещи, невозможные. Этого не могло быть в устоявшемся мире владельца \"Осматика\".
— Естественно, разрушители приспособились к сосуществованию с основной разумной расой Халцеи. Но вот когда началось освоение планеты людьми, обнаружилось, что человек — существо гораздо более психологически неустойчивое по сравнению с флегматичным халцеидом. Там, где халцеид привязывался к пушистику, человек оказывался полностью подчинен ему. Вплоть до полного разрушения социальной функции мозга, которое происходило примерно через месяц непосредственного контакта. После наступления кризиса человек либо впадал в яростное безумие и бросался уничтожать себе подобных, либо впадал в глухую депрессию и кончал с собой. А пушистик отправлялся искать себе новую жертву.
Дори внимательно вглядывался в лицо подопечного:
— Вы не удосужились узнать, что произошло с группой, к которой принадлежал Петр Седых?
Бутов вздрогнул. Хотя, конечно же, Департамент знал имя контрабандиста и, наверняка, тот находился в соседней камере. Возможно, с ним тоже сейчас беседовал один из инспекторов.
— Нет, — хрипло пробормотал Карл.
— Ваш экземпляр животного — именно тот, которого приручил техник исследовательской группы. Неприязненность этого человека к окружающим списали на усталость. Через три недели техник набросился с виброножом на младшего служащего. Молодой человек в больнице — множество ранений, техник — в доме спокойствия. Пушистик перешел к одному из медиков. Как вы думаете, что случилось дальше?
Бутов молчал, ощущая себя декорацией сюрреалистической пьесы. Но инспектор и не ждал ответа.
— Он покончил с собой через одиннадцать дней — оказался менее устойчив к воздействию. До этого отказывался выдать медикаменты больным — посчитал их не нужными обществу личностями. Смерть выглядела как несчастный случай, но постмортальное исследование доказало наличие изменений, характерных для самоубийц. После этого экспедицию срочно отозвали с Халцеи. Однако Петр Седых, уже неоднократно проносивший через порталы контрабанду, прихватил пушистика с собой, надеясь выручить за него крупную сумму на Земле. Он, кстати, был одним из немногих, кто догадывался об опасной природе животного, поэтому обращался с ним чрезвычайно осторожно. Ну а здесь пушистик достался вам со всеми вытекающими последствиями. На данный момент, по нашему прогнозу, вам оставалось бы дней шесть до наступления необратимых изменений психики. Именно поэтому пришлось принимать экстренные меры, чтобы… пригласить вас сюда, за что перед вами еще будут извиняться.
Сам инспектор, очевидно, извиняться не собирался.
— Его уничтожат? — сдавленно спросил Бутов.
— Он опасен.
— Он не виноват в… в своей природе! Он не монстр! — одна мысль о том, что это очаровательное существо погибнет, была невыносима. Карл понимал, что смышленый взгляд круглых темных глаз будет преследовать его неотвязным видением.
— Он не виноват, поскольку не мыслит — лишь инстинктивно приспосабливается. Но по природе своей он смертельно опасен для любого. Даже депортировать животное обратно на Халцею — неоправданный риск. Ни за кого нельзя поручиться, понимаете?
Он понимал. Но это была чудовищная жестокость.
Дори молчал, гоняя во рту курительную палочку. Синеватый дымок свивался в воздухе в причудливые фигуры. Карл с усилием провел руками по лицу, словно стирая липкую пленку наваждения.
— Вы хотите сказать, что в моем случае также имела место немотивированная… — он запнулся, подбирая слово: \"неприязнь\", \"жестокость\"? Но инспектор понял.
— Мы проверили компанию \"Изетрон\", проверили досконально, уверяю вас. Девушек действительно нанимают для профессиональной голосъемки, видеосъемок и рекламных показов. Никакого криминала, никакой непристойности. Ваша жена добровольно прошла сканирование памяти: она также чиста перед моральным законом. Вашему секретарю она всего лишь жаловалась на невыносимые условие, создавшиеся в доме, и нет ничего предосудительного в том, что молодой человек посочувствовал жене босса — в самом, заметьте, невинном смысле. Что же касается разорванных вами контрактов, уволенных служащих… Боюсь, и здесь здравый смысл изменил вам.
Нелепо. Разлетевшаяся вдребезги жизнь — и вдруг оказывается, он сам тому виной. Ожесточившаяся Люсинда, Магда, отчаявшаяся до такой степени, что сама пошла на сканирование, Вейснер, старавшийся смягчить последствия его выходок для компании. Весь устоявшийся порядок вещей смят движением лапы чуждого существа, которое ненадолго заменило ему весь мир.
— Что со мной будет?
— Если вы о нашем департаменте, то обвинение состоит в покупке и использовании заведомо контрабандного объекта, но думаю, адвокаты добьются оправдания. Другое дело, что вся история станет — уже стала — достоянием гласности, и ваш авторитет как директора \"Осматика\"… впрочем, вы остаетесь владельцем компании.
— Это Люсинда передала сведения журналистам?
— Я не стал бы ее винить. В любом случае, это уже произошло. Что касается вашего состояния, то прогнозы врачей положительны, хотя, конечно, вам предстоит серьезное лечение.
Инспектор по имени Грин Дори выключил курительную палочку и направился к дверям. И уже с порога мягко произнес:
— На вашем месте я попытался бы обратиться к чувствам жены. Дочь вам, вероятно, уже не вернуть, но Магда Бутова производит впечатление поддающейся внушению особы. И она до сих пор верна вам.
Дверь бесшумно задвинулась, оставляя Карла наедине с его химерами. Белая дверь, белая, как оставшаяся ему пустая жизнь.
* * *
— А этого куда? — хрупкая девушка держала клетку с очаровательным рыжим зверьком. Тот смешно щурил умные глаза и держался за прутья клетки маленькими лапками с почти человеческими пальчиками.
— Написано \"передержка перед уничтожением\", — пожилая женщина пощелкала клавишами.
— Уничтоже-ением? Жалко как… — Лицо девушки приобрело умоляющее выражение. — Может, оставим его в лаборатории. Смотри, какой симпатяшка. Пуши-истик.
Пожилая в сомнении покачала головой:
— Здесь утверждается, что он социально опасен. И как ты себе это представляешь? Завтра прибудет спецподразделение, все документы…
— Да, конечно, — девушка прикусила пухлую губку, потом решительно направилась с клеткой в дальний угол помещения, за многочисленные аквариумы. Пристроив там зверька, она выудила из кармана горсть орехов.
— Сиди тихо-тихо, Пушистик. — прошептала она, протягивая на ладони угощение. — Вечером мамочка что-нибудь придумает, и мы поедем в твой новый дом.
Пушистик аккуратно взял орех и внимательно посмотрел в лицо новой хозяйки большими темными глазами.
Игорь Ревва. Сафари
Не люблю я работать с драббами, но клиентов выбирать не приходится. Как, впрочем, и им не приходится выбирать себе агентов. Наша фирма давно уже испытывает нехватку, как говорит шеф, «в хороших кадрах». А где их взять, кадры-то? Молодняк приходит, покрутится пару месяцев, побывает на двух-трех заданиях, а потом закусывает удила. Начинают думать, что все-то они могут, во всем разбираются. Ну и, натурально, влипают в дерьмо. Да причем в такое, что или вовек не отмоешься, или вообще — мыть уже нечего будет… Особенно если клиент попадется с норовом. Впрочем, в этом отношении драббы очень даже приличные клиенты — спокойные, послушные, без выкидонов. Хотя лично я все-таки предпочитаю сопровождать триллов. А с драббами просто-таки обожает работать Светка, но сегодня у нее выходной. На мое несчастье. Так что шеф запряг меня.
Драббов было двое. Вообще-то это не по правилам — на охоту положено выходить в одиночку. Но мало кто на эти правила внимание обращает. Двое, трое, пятеро — какая разница? Главное, чтобы охотником из них был один. К тому же второй драбб — молодой, можно сказать, пацан совсем, даже мех у него еще не посинел, — клятвенно пообещал, что не будет вмешиваться, а только рядом постоит, посмотрит, что и как. А первый — что постарше — робко так молчал. То ли отец он этому младшему, то ли брат старший — черт их разберет, драббов этих. Наверное, все-таки отец. Захотел сыночку развлечение устроить. Ну, у богатых свои причуды — я бы не рискнул на сафари кого-нибудь из близких брать. Опасно это. Хотя да, конечно, — защитные экраны, глушилки, паутины… Опять же — инструктор (я то есть). Но все равно опасно. Хотя мне-то какое дело? Желают вдвоем — пожалуйста. Мне — сорок процентов надбавки за сопровождение. Да и шеф не возражает — знает, что драббам доверять можно. Это вам не тиросиане, от которых вечно жди какой-нибудь гадости.
Два месяца назад водил я группу тиросиан, так не поверите, замучился с ними. Сам их убить был готов. Честное слово, всерьез уже обдумывал — кокнуть группу и на хищников свалить. Пойди разберись потом… Да и не разбирался бы никто, не в новинку такое. Потому что — сафари.
Группа тогдашних тиросиан состояла из пятерых… Особей? Гостей? Охотников? Не, из пятерых сволочей! Все нервы мне истрепали, зар-р-разы! Я так и ждал, что остальные вмешаются в охоту, — очень уж хотелось кляузу шефу настрочить. Но охотился все-таки только один из них. Правда, наследил он после себя хуже свиньи. А ведь убирать-то за клиентами мне приходится. Так что драббы — это еще не самое страшное в жизни. Хотя и не привык я с ними работать.
Сколько раз уже клялся себе, что уйду из фирмы на фиг! Слово давал, божился — все впустую. Не уйду я никуда. Нравится мне эта работа. Несмотря на все неприятности и проблемы, с ней связанные. А нравится она мне потому, что имеешь дело с хищниками. Настоящими хищниками, жестокими, беспощадными. Это вам не львов с автомобиля стрелять, это дело серьезное.
Я еще раз оглядел обоих драббов. Ничего, на вид очень даже приличные. Чем-то на людей похожи… Ну, на таких людей, которые могут при белой горячке привидеться… Я напустил на рожу сердито-озабоченное выражение, чтобы показать им, кто здесь в данный момент хозяин и от кого зависит, вернутся ли они домой. Драббы не возражали, покорно смотрели на меня, робко вздыхая.
— Оружие! — строго потребовал я.
Старший драбб торопливо выложил на стол нож с широким лезвием, кожаные перчатки и… бластер.
Хороший бластер, ЕН-2314сТ, производства Пермского завода космического оборудования. У меня самого такой есть — дома, в тумбочке.
— А это зачем? — нахмурился я.
— На ффсякий пожаркиный слутшай, — попытался сострить младший драбб. Но старший толкнул его локтем в бок и тихо сказал:
— Исфинимся, слушшайная вешш, болшше не-е-е буду… Я сверкнул глазами на младшего, и тот сразу стушевался.
— «Всякие пожарные случаи» происходят лишь тогда, когда охотники не выполняют распоряжений инструктора.
Драббы опустили глаза в пол.
— Не положено! — Я небрежно швырнул бластер в сейф, где уже лежали документы обоих драббов, и обернулся к молодому, вопросительно посмотрев на него. — Что еще у вас есть? На всякий пожарный случай…
— Нетту орушшия, — пропищал тот.
Я несколько секунд сверлил его взглядом, потом кивнул, захлопнул дверцу сейфа и загромыхал ключами. Черт его знает, есть у тебя оружие или нет? Не обыскивать же клиента, в конце-то концов. Но если есть и если ты его пустишь в ход, то вам, ребята, до смерти все наши штрафы не оплатить. Если, конечно, живы останетесь. Но уж я-то постараюсь, чтобы не остались. А если повезет вам, ребята, и удается после такой вот подлости обратно вернуться — платить вам и платить до скончания века. Те, кто пытался нарушить заведенные в фирме порядки, хорошо это знают — до сих пор на рудниках вкалывают. И долго еще вкалывать будут.
— Выходим через три часа, — строго предупредил я. — В вашей заявке указаны четыре хищника. Вы уверены, что справитесь со всеми ними?
Оба драбба послушно закивали головами в ответ, хотя я обращался только к старшему. Ох не понравилось мне это…
— В засаде сидеть тихо, — продолжал привычно говорить я. — Не шуметь, не разговаривать. Если не хотите превратиться из охотников в дичь. Вы впервые на нашем сафари?
— Ффторой расс, — ответил старший драбб и посмотрел на младшего.
— Фф перффый, — робко прошипел младший.
— Не высовываться! — строго сказал я. — Если что не так — знаете, что будет?..
Они знали. Могли бы и не кивать своими башками. Знали, уверен. И, похоже, старший станет зорко следить за тем, чтобы молодой не встревал, чтобы охота была честная. Охотник и зверь — один на один, без посредников… тьфу!., без помощников!
Это первое правило нашей конторы — борьба на равных. Чувствуешь в себе силы, готов выйти на зверя — вперед! Но — один на один. И с простым ножом, а не с бластером каким-нибудь. Чтобы шансы были равны. У обоих. И у хищника, и у охотника.
С вертолета или с автомобиля — это и дурак сможет. А ты попробуй оказаться перед зверем безо всех этих цивилизованных прибамбасов. Вот тогда-то и станет понятно, кто ты есть по жизни — охотник или дичь.
Наши — земляне то есть — тоже иногда к нам обращаются, любят кровь свою погорячить, а по деньгам у нас выходит гораздо дешевле, чем в других фирмах. Правда, мозгов у наших почему-то не хватает — не всегда умеют силы свои рассчитать. Только в прошлом месяце трое погибли. И в этом — уже двое. Лезут на рожон, не зная брода. Последний, если не ошибаюсь, сразу десятерых хищников заказал. Мишка его водил. Рассказывал, что минуты полторы тот клиент прожить успел. Нет, пришельцы — они аккуратнее. На моей памяти за восемь лет всего случаев шесть было, когда мы на космодром пластиковые мешки отвозили. Кстати, по большей части это тиросиане оказывались.
— Можете забрать. — Я кивнул на перчатки и нож, лежавшие на столе.
Старший драбб торопливо схватил их и засунул в карман. На фига ему перчатки?! Кто их разберет, драббов этих? Может быть, они только в перчатках и охотятся?.. Эх, Светку бы сюда!
Не нравится мне, что драббы с бластером приперлись. Ох не нравится. Что-то перестал я им после этого доверять. И ведь зар-р-разы какие — знали же, что нельзя, старший-то не в первый раз ведь идет. А все равно взяли! Вот тебе и драббы. Нет, Светка бы сразу поняла, стоит их выпускать или нет.
Вообще у девчонок эта работа получается лучше. Ну, это-то понятно почему… Но вот Светка — просто гений своего дела. Жалко, что у нее выходной.
Мне вдруг страшно захотелось послать всю эту работу подальше, засесть в каком-нибудь баре, выпить водки, познакомиться с девушкой, потанцевать… Бывают у меня такие минуты хандры, что ж поделать…
…В баре царил полумрак. Это хорошо, потому что в такой обстановке толком не разглядеть было окружающих лиц. Точнее — морд.
Бар назывался «Корявая пустошь». Более дурацкого названия трудно было придумать. Пустошь? Корявая?! Мозги корявые, а не пустошь! У того, кто такое название родил.
Бар располагался на окраине города, в районе новой застройки. Заселенные уже дома соседствовали тут со строительными площадками, огороженными высокими заборами из бетонных плит. Асфальт имелся только чисто теоретически. Фонарей на улицах не было. Гнусное место, одним словом.
Да и в самом баре было не менее гнусно. Куча шпаны, какие-то размалеванные девки, духота, шум. И пиво гнусное, тепловатое. И бармен. И…
Я уставился на сидевшую возле стойки девушку. Эта-то откуда здесь взялась? Если по виду судить, то таким тут как раз не место…
И вдруг я понял, что это мой шанс. И упускать его нельзя.
Быстренько снимаюсь с места, беру курс на девушку. Подхожу. Смотрю.
Длинные светлые волосы — легкие, нежные. Кажется, подуй на них — облаком взлетят;
— Не подскажете, который сейчас час? — спрашиваю.
Ну, она, естественно, окидывает меня тоскливо-утомленным взглядом — еще бы, после такой банальности, — и тычет пальцем в стену, на которой висят часы.
— Ага, — удовлетворенно говорю я, — без пяти час. А это местное время? Или по Гринвичу?
Девушка удивленно приподнимает брови.
— А то я сам не местный, я из этого… как его?., из Гринвича, — продолжаю я. — Мы тут с ним в ресторане были, а он не рассчитал своих сил и теперь не знает, который час…
— Кто не знает?! — спросила девушка. Голос у нее был тихий, грудной, совершенно не вязавшийся с внешностью.
— Кто? — глупо переспросил я. — Гринвич. Я же говорю, что мы с ним вместе приехали.
Было заметно, что она пыталась сдержать улыбку. Но получилось это у нее не очень-то хорошо. Окрыленный эффектом, я уже хотел выдать следующую порцию белиберды, но меня осторожно похлопали по плечу.
Оборачиваюсь. Двое. Стоят. Морды — хуже не встречал.
— Приятель, валил бы ты отсюда на хрен, — миролюбиво говорит один.
— Ага, — киваю я, — щас! Только шнурки поглажу.
— Это чужая женщина, не твоя, — презрительно цедит второй. Видно, что слова ему удается подбирать с большим трудом.
— Пошел ты… — отвечаю я.
— Ну, сука!.. — мгновенно звереет тот.
Первый тоже звереет, но молча, без слов. Он протягивает свою волосатую лапищу, чтобы схватить меня за грудки. И тут я его бью. Сильно бью, некрасиво, два раза. Коленом в пах и тем же коленом по морде — когда он, охнув, сгибается.
Второму я успеваю только дать по шее ребром ладони, но очень неудачно — никакого эффекта. Тогда я толкаю на него согнувшегося приятеля, перепрыгиваю через столик и бегу к двери на улицу.
Мысль о том, зачем мне все это вообще было нужно, присутствует в моей башке очень недолго и вскоре сменяется более актуальной — что такого мудака, как я, еще поискать надо. Бегаю я хорошо, дерусь тоже неплохо, но, судя по звуку, за мной устремилось все гнилостное содержимое этого бара. Интересно, чья это девушка была? Шефа этой банды? Хозяина бара?
Нет, неинтересно. Вру я, неинтересно мне сейчас это. Мне сейчас интересно, догонят ли? Ведь если догонят, больше ничто уже меня интересовать в этой жизни не будет, разве что больничная койка, да и то не наверняка.
На ходу оглядываюсь через плечо — человек шесть бегут, а мне показалось, что сотни полторы… Что-то нервничаю я. От шестерых-то я смоюсь. Тем более что двое уже подают явные признаки усталости — не резво они как-то бегут.
Я прибавляю скорости. Узкий переулок, темно. Сворачиваю направо, краем глаза успевая заметить, что двое преследователей все-таки отстали. Делаю рывок вперед, сворачиваю еще раз…
Тупик.
Останавливаюсь. Оглядываюсь по сторонам. Серые стены, серый асфальт, серые фигуры позади. Только небо — угольно-черное с мерцающими блестками звезд.
Преследователи поняли, что мне теперь не уйти. Они останавливаются и начинают расходиться, перекрывая мне выход из тупика. Четверо. Двое что-то держат в руках. Ножи? Кастеты? Камни?
Они медленно приближаются. Мне кажется, что я различаю в темноте их наглые ухмылки. Ухмылки палачей, понимающих, что жертве теперь никуда не деться. Что теперь с ней (со мной) можно делать все, что захочется. Можно избить, искалечить, изуродовать, убить — медленно, неспешно, наслаждаясь каждым мигом доставляемого мучения.
Звери. Хищники.
Я лезу в карман и достаю пульт. Нажатием первой кнопки я включаю глушилку. Нажатием второй — защитный экран. Теперь никто не войдет в этот тупик. А заглянувший сюда случайный прохожий ничего интересного не заметит — пусто тут, нет никого.
Все четверо останавливаются. Радужная пленка защитного поля, возникшая вокруг меня, приводит их в недоумение. Ночь, тишина, стоящий перед тобой человек окутывается тончайшей, словно мыльный пузырь, радужной светящейся пеленой. Должно быть, это очень красиво выглядит, думаю я, нажимая еще одну кнопку и сбрасывая маскирующую паутину.
Освободившиеся от паутины драббы вызывают у преследователей не меньшее изумление, чем пелена защитного поля. Младший драбб остается возле стены, во все глаза наблюдая за вторым. А тот неспешно приближается к одному из преследователей и делает неуловимо быстрое движение рукой.
Тишина. Слышно даже, как брызги крови, сорвавшиеся с лезвия ножа, шлепаются о стену и мостовую.
Двое из преследователей испуганно пятятся. А третий — кидается обратно, натыкается на глушилку, начинает биться в ней, словно муха в паутине. Проходящий мимо драбб небрежным и плавным движением погружает нож в его шею, и тело неподвижно провисает в невидимых силовых лучах глушилки.
Один из оставшихся в живых понимает, что теперь, возможно, наступила его очередь. Он делает шаг вперед.
Взмах рукой — драбб отшатывается, лезвие едва не полоснуло его по лицу. Мех на его голове начинает искриться — признак страха. Хорошо, что нападающий этого не знает. Он делает второй выпад, драбб подныривает под нож и наносит сильный удар ему в живот. Мне кажется, что я слышу треск разрываемой лезвием плоти.
Последний из оставшихся в живых преследователей разворачивается, подпрыгивает и бьет драбба ногой. Удачно бьет — драбб отлетает метра на полтора и грохается на асфальт, словно мешок с песком. Похоже, этот парень неплохо владеет приемами рукопашного боя, думаю я, нащупывая в кармане рукоять бластера.
Младший драбб испуганно пищит и делает движение броситься на помощь. Я выхватываю бластер, отключаю на секунду защитное поле и стреляю в землю прямо перед ним. Молодой драбб словно спотыкается перед вскипевшим асфальтовым озерцом. Нет, приятель, все должно быть честно. Один охотник. А дернешься еще раз — мозги вышибу.
Упавший драбб ворочается на земле, пытаясь подняться. А парень уже стоит перед ним в классической стойке. И едва инопланетянин оказывается на четвереньках, он с разворота бьет его ногой по голове. Драбб шипит и снова валится навзничь.
— А-а-а, падла! — хрипит парень. — Не нравится, да? Держи еще!!!
Прыжок обеими ногами на грудь драбба. Тот всхрапывает, словно смертельно раненный конь, изо рта его выплескивается зеленоватая светящаяся жидкость — странная у этих драббов кровь.
Парень нагибается, приподнимает голову драбба и с силой бьет ею об асфальт. Раз, второй… Третьего движения он сделать не успевает — драбб наносит ему ножом удар в нижнюю часть живота.
— Оуп!.. — выдыхает парень, приседая.
Драбб приподнимается — теперь они оба стоят на коленях, один напротив другого. И драбб быстрым движением перерезает парню горло, отталкивая от себя валящийся на него труп.
Я выключаю защитное поле и подхожу к драббу.
— Напрасно вы заказали четырех хищников, — сочувственно говорю я.
— Не ращ… ращщитал… — с трудом выдыхает драбб и заходится в кашле.
— Вам просто повезло, — спокойно говорю я. — И вам повезло дважды — ваш напарник пытался нарушить условия договора с фирмой. Он хотел вмешаться в охоту. Вы будете оштрафованы.
— Ш… Шс… Шсколько? — Драбб поднимает на меня глаза.
Я называю сумму штрафа. Сумма невелика, особенно для заказавшего сафари.
— Ххоррршо, — кивает драбб, поднимаясь с земли. — Я ссаплатить… У меня есссть…
Я тоже киваю и задаю вопрос:
— Трофеи?..
— Фо-о-от та хичних… — Драбб указывает на продолжающего висеть в лучах глушилки парня.
— Хорошо, — отвечаю я. — Тело будет доставлено в офис фирмы. Сейчас вам следует отправиться в гостиницу. Вам помочь?
— Не… — мотает головой драбб. — Шсам…
Ну, сам так сам, удовлетворенно думаю я. Мне же лучше. Мне еще тут за вами убирать предстоит. Ассенизационная работка, надо заметить. Приятного мало. Единственное, что греет душу, — мысль о зарплате.
Нет, хорошо все-таки, что я им ввернул про штраф! Мне больше обломится. А у них денег и так куры не клюют.
Интересно, сколько у меня сейчас на счету? Тысяч сорок, наверное, не меньше. Все-таки второй год собираю. Надо будет завтра в банк зайти, проверить. А то я давно уже что-то сам на сафари не отправлялся. В последний раз привез хороший трофей — тиросианина. Молодой, крепкий, злой… был. Сейчас-то он добрый, в виде чучела у меня в прихожей стоит, я на него иногда свою куртку вешаю. Ребята все удивляются, как это я его простым ножом взял. А вот так — уметь надо.
На этот раз хочу к драббам съездить. А что? Думаете, у них сафари не практикуется? Ошибаетесь! Хищники — они ведь повсюду есть, хоть на Земле у нас, хоть у драббов, хоть у остальных. Галактика — она ведь большая. И далеко не каждая раса умеет обуздать своих хищников. Потому и не возражают они ни против сафари, ни против фирм наподобие нашей.
Я оценивающе поглядел на драбба, возившегося со своим трофеем. Интересно, как будет смотреться у меня в прихожей чучело такого вот парня?..
Апрель, 2004
Владимир Баканов. Ирэн
Собаки умерли неожиданно. Одна за другой, через несколько секунд.
Я наблюдал это из своего укрытия — навеса из веток, который я соорудил для спасения от палящих лучей африканского солнца. Жара. Жажда. Проклятое место — вся эта страна, эта Африка.
Но собаки!.. Сперва одна, а затем и другая поднялись, дружелюбно завиляли хвостами, словно увидели старых знакомых или любимую еду, потом вдруг поникли и свалились на землю.
Проклятое место. В радиусе десяти миль ни единой живой души, не говоря уже о белом человеке. Я живу здесь один. Один.
С тех пор, как нет Ирэн.
Я вернулся в дом, смешал себе коктейль покрепче и вышел к собакам, чтобы исполнить свой религиозный долг. Кроме того, если их не зарыть, через час тела станут смердеть.
Как странно они умерли.
На полпути к спасительному навесу я вспомнил, что под утро спросонья слышал какой-то шум в курятнике — я держу несколько цыплят. Как будто что-то переполошило маленьких крошек; потом все стихло. Тогда я не придал этому значения — во дворе были собаки, способные справиться даже со львом. Но сейчас…
Курятник встретил меня молчанием. Мертвы. Все мертвы. Невероятно!
И еще одна странность. Обычно в этом африканском аду уже через несколько секунд после смерти тело облепляют большие жирные мухи. Но не сейчас.
Кругом все застыло в звенящей тишине; только моя грудь возбужденно вздымалась и опускалась, да через стиснутые зубы судорожно вырывался воздух.
Я вышел наружу. Солнце слепящим молотом ударило в глаза, вызывая головную боль, но все это отошло на задний план перед заложившей уши тишиной. Внезапной тишиной. Смолкли цикады. Не слышно птиц. Загадочная, неестественная, чудовищная тишина.
Я прожил в этом зеленом аду достаточно долго, чтобы чувствовать опасность. Она имеет свой уникальный запах. Сейчас им было пропитано все вокруг. И я инстинктивно чувствовал, что за мной наблюдают. Чьи-то холодные враждебные глаза.
Страх. Страх. Мною овладела паника.
Я заставил себя шевельнуться. Поверьте, это было нелегко.
Поблизости притаилось что-то чужое, чуждое человеческой натуре. Враг.
Повернувшись к этому спиной, я медленно пошел к дому, заставляя себя не оглядываться, каждую секунду ожидая самого страшного. По пути чуть не наступил на двух птиц, валявшихся на дороге. Мертвы.
Вам следует знать, что в прошлом я дважды покушался на самоубийство. С тех пор, как нет Ирэн, мне все равно, живу я или нет… Но теперь… Я боялся смерти.
Ружье висело на стене над нашей свадебной фотографией. Именно тогда, после свадьбы, заработав достаточно денег, мы и решили уехать от нервотрепки нашей жизни в Африку, причем в самую глухую деревушку. Ирэн…
Зарядить… Один ствол, второй. Клик — щелкнул замок. Несколько секунд я смотрел невидящими глазами на тяжелое оружие в руках, затем, глубоко вздохнув, вышел за дверь.
И солнце с новой силой набросилось на меня. Я ждал.
Внезапно на маленьком участке выжженной земли возникло какое-то движение.
Я моргнул и опустил ружье, увидев, кто ко мне идет.
Ирэн? Я, должно быть, сошел с ума. Ирэн?
Она была обнажена. Ее золотистое тело, ее гордая грудь, мягкий живот, знакомые ложбинки…
Она приближалась ко мне с улыбкой — чувственной улыбкой, которую я так хорошо знал. Она была вся улыбка, любовь и желание. Ирэн.
— Ирэн! — Это была молитва.
Она остановилась и взглянула на меня. Богиня. Моя богиня.
Она потянулась; я увидел знакомое светлое пятнышко у нее под мышкой. Она распустила ленту, стягивавшую ее длинные золотые волосы.
Она прекрасна… Я был так одинок без нее!
Длинными тонкими пальцами она погладила себя по груди, по животу. Она застонала. Застонала от желания.
Боже. Все эти годы я ошибался. Она жива. Она жива!
— Ирэн…
Настороженность исчезла — замененная нетерпением, сжигающим меня изнутри. Я шагнул ей навстречу.
Между нами пятнадцать метров, десять… И тут она заговорила.
— Вик, — сказала она. — Я так хочу тебя.
Я поднял ружье и выстрелил. Сперва из одного ствола, потом из другого. Я стрелял в оргазме огня, свинца и смерти.
Ирэн исчезла в безмолвном смерче пламени, оставив после себя на голой африканской земле нечто.
Оно лежало, покрытое рябью, студенистое, желто-зеленое. С десятком глаз и бурой жидкостью, что недавно циркулировала по венам. Мертвое. Мертвое. Как оно оказалось здесь, так далеко от своего дома?
И это было разумное существо. Оно, очевидно, прочло мои мысли, как прочло мысли собак и цыплят, — и узнало, что мы любим, а чего боимся. Собаки и цыплята любили еду. Я?.. Ирэн, конечно.
Оно материализовывало наши желания, чтобы подобраться вплотную и убить. Оно воссоздало мою любовь такой, как я ее запомнил. В ту ночь пять лет назад.
Она стояла в комнате обнаженная. Ее зеленые глаза сверкали. Ее дивное алебастровое тело дышало похотью. Ее соски встали. Она стонала от желания.
Тогда она сказала:
— Вик, я так хочу тебя.
…Я застрелил их обоих — ее и Вика, вшивого выблядка.
1973–2004
Владимир Баканов. Ореховый торт с селедочной начинкой
Никогда весна не была так прекрасна. Никогда дела не шли так хорошо, мир не был так красив, а девушки — так очаровательны.
Это верно, что за последнее десятилетие не было весны холоднее — с резким пронизывающим ветром и постоянным сырым туманом, да и дела Олега Белкина шли хуже некуда. Работать становилось все труднее, зарплату практически не выплачивали и в частных фирмах, не говоря уже о государственных конторах. Число банкротств било все рекорды, разорялись даже продовольственные магазины. Ходили слухи, что приземлились пришельцы (хотя их никто не видел) и распространяют Декларацию, согласно которой одной части человечества предстоит вымирание, а другая сохранится в качестве слуг. Обстановка была дурной, но настроение превосходным.
Белкин сам со дня на день ожидал полного разорения. Но при этом оставался счастливым.
Когда женщины так чудесны, остальное не имеет значения.
Вы только вообразите, как хороша была Яна! Очаровательная девушка с волосами, как мед. От взгляда ее голубых глаз — а порой они были фиолетовыми, зелеными, черными — таял любой мужчина. Никто не мог устоять перед такими мягкими губами и тонкой, будто изваянной, шеей. Грудь Яны — совершенство. Ноги… ноги просто неописуемы! Одним словом — дух захватывает! Вы ее не видели? Тогда ваша жизнь прошла впустую.
Может быть, я преувеличиваю? Нет, таково мнение Бориса Светлова, Василия Захарова, Ивана Кутуева и сотен других мужчин, благоговейно поклонявшихся ей с тех самых пор, как она появилась в городе.
Но Яна была не единственной. Была Валерия, вселявшая в мужчин приятное безумие, Аза — тропическая сказка, воплощение экзотических грез, Елена — искрящееся солнце, Зоя — святая белая богиня, Нелли — мужчины при встрече с ней просто слепли.
— Не могу понять, откуда взялось столько прекрасных молодых женщин, — сидя рядом с другом, размышлял вслух Олег. — Они придают жизни смысл. Динамичные, полные энергии, деловые… Ты заметил, как много стало женщин за рулем? Что-то меняется в нашем мире… Борь, одолжи мне тысячу, я хочу встретиться с Яной. Когда я увидел ее впервые, я подумал, что это галлюцинация. Ты ее знаешь?
— Да, замечательная женщина. А какая у нее дочка — изумительный ребенок! — вздохнул Светлов. — У меня у самого осталось всего пятьсот, и мы их с тобой поделим. Ты знаешь, я ведь тоже разорился — кто сейчас покупает импорт… Как хорошо жить на свете, Олег!
Мир нравился всем, кроме Ларисы Белкиной и других жен, не разбиравшихся в высоких материях. Им была недоступна высшая красота, которой наслаждались мужчины.
Они бранили мужей за то, что те не хотели работать, за равнодушие к своим неудачам, они злились на прекрасных женщин с прелестными дочурками и страстно призывали неведомых пришельцев сожрать этих красоток, сведших с ума мужскую половину человечества.
Дни шли за днями, и в разговоры даже самых зачарованных мужчин входили другие темы.
— Интересно, — спросил Кутуев Василия Захарова, — когда мы разоряемся, кто-нибудь подхватывает наши дела?
— Стоящие компании приобретаются анонимно. Знаешь, говорят, будто все это козни пришельцев.
— При чем тут пришельцы?! Страна катится в пропасть два десятка лет. Ничего удивительного. Выживают только чиновники, да и им становится труднее — с кого брать взятки, даже у нас в Москве? Пришельцы — такая же выдумка, как отсутствие бензина из-за его перерасхода на сельхозработах.
— Власти сообщают, что пришельцы среди нас. Если так, то где они?
— Зоя говорит, что мы встречаемся с ними каждый день — и не распознаем. Она говорит, что пришельцы достигнут своей цели, прежде чем мы очухаемся. До чего женщины легковерны… А что слышно в мире? Я давно не читал газет.
— Повсюду одно и то же. Все летит в тартарары, и все счастливы. По крайней мере так было на прошлой неделе — потом пришлось обменять мой семидесятидвухсантиметровый «Панасоник» на духи для Валерии. Знаешь, Олег, и я ощущаю покой и блаженство! Можешь дать мне пятьдесят рублей? Марина нашла работу, однако курьерам платят немного.
— У меня всего-то двадцать, возьми десять. Моя жена тоже работает, но для нас, похоже, работы не будет. Думал ли ты, что мы доживем до объявлений «Мужчины не требуются»? Господи, каких-то два года назад я руководил приличной фирмой, у меня работали почти семьдесят человек. А теперь вот живу за счет жены… И все же жизнь прекрасна!
— Да. И всюду изумительные девушки: в Москве и Питере, в Брянске и Рязани. Везде.
— Хорошенькие девушки в Брянске? Ты шутишь! Да, все перемешалось… Ты видел когда-нибудь такое прекрасное лето, а, Вань?
— Никогда в жизни.
Лето было мрачным и сырым, солнце не показывалось несколько месяцев. Но это были прекрасный мрак и чудесная сырость. А за тучами, несомненно, сияло великолепное солнце.
В те дни мужчины начали уходить из своих домов. Их больше не интересовала прозаичная жизнь. Разве тот, кто светится внутренним пламенем, нуждается в свечке?
Мужчины превратились в бродяг и нищих. Они горели своим огнем, и каждое утро женщины-милиционеры вывозили на грузовиках мертвые тела с застывшей счастливой улыбкой. Ведь смерть — только начало еще большего блаженства.
Олег Белкин и Василий Захаров сидели после бесплодного похода по мусорным ящикам. Они были голодны, но счастливы — осень выдалась прекрасная.
Действительно, снег пошел рано, и мужчин умерло множество. Но счастливая жизнь не обязательно должна быть долгой.
У них еще сохранились силы разговаривать. Олег держал в руках лоскут истертой газеты.
— Тут написано, что американский профессор Куинлан перед смертью от голода высказал мнение, будто пришельцы насаждали в мужчинах эйфо… Дальше оторвано.
— Олег, я видел сегодня Яну — издали, конечно, не мог же я приблизиться к такому бесподобному созданию в моем нынешнем виде… Но, Олег, ты понимаешь, чем мы обязаны этим великолепным девушкам? Ведь если бы не они, мы ничего не знали бы о внутреннем огне, о Прекрасном, разве мы так жили бы?
— Вась, одно меня в них изумляет.
— Меня в них изумляет все. Что ты имеешь в виду?
— У них у всех дочки. И ни у кого нет мужей. Почему у них нет мужей? Или сыновей?
— Никогда об этом не думал. Славный выдался год, Олег. Жалею я лишь о том, что не доживу до зимы, которая наверняка будет потрясающей. Так много было всего — нельзя ожидать большего. Неужели тебе не нравится мягкий нежный снег, который покрывает нас?
Олег не ответил, застывшим взором глядя в даль, и Светлов продолжил, обращаясь к самому себе:
— Интересно, когда умрут последние из нас — а это произойдет скоро, — девушки будут помнить, сколько света они внесли в нашу жизнь?
1975–2004
Владимир Баканов. Черное чудовище
Это был самый обыкновенный человек лет сорока пяти, с хорошо поставленным бархатным голосом, с мягкими, порой изысканными манерами, в дорогом, явно пошитом на заказ темно-синем костюме. Целый день пробродив по взморью, он наконец снял комнату с верандой в Лиелупе.
Хозяйка дома Эмма Августовна угадала в нем отставного военного: его осанка была прямой, а маленькие усики аккуратно подстрижены. Но представился он просто: Марк Григорьевич Спивак. Она еще подумала: не женат ли? Нет, скорее холостяк или даже вдовец. Возможно, одинокий офицер, приехавший в Ригу в отпуск.
Первым делом новый постоялец попросил телефонную книгу и удалился к себе. Эмма Августовна очень удивилась бы, узнав, что он выписал около десятка телефонов вместе с фамилиями владельцев. Все телефоны принадлежали женщинам.
Марк Григорьевич вышел в душно-ароматный сад, уже наполовину скрытый сумерками, вернулся в комнату и проверил, везде ли вытерта пыль. Потом распаковал чемодан, достал бутылку вина «Мурфатлар» и серебряный кубок с выгравированной надписью «Майору Спиваку М.Г. за отличную стрельбу. 1984 г.» и, захватив предложенный хозяйкой кофе, вышел на веранду.
Там были радио и телевизор, но он не стал их включать. У стены стояла книжная полка, но он не взял ни одной книги.
Он просто удобно расположился в кресле и, время от времени потягивая кофе, стал листать записную книжку. Несколько страниц были исписаны аккуратным почерком телефонами абонентов от Саулкрасты до Кемери. Первой в списке стояла Боровая Е.И.
Марк Григорьевич налил в стакан «Мурфатлара» и придвинул к себе телефон. Короткое молчание, а затем, вместе со знакомым чувством возбуждения, пришли гудки. Его рот пересох, и он с трудом сглотнул,
Кликанье, и голос произнес:
— Алло.