Ее дверь была приоткрыта, а оттуда доносился голос Кирк Тайна:

- ...твоя мертвая точка, - говорил он, - вот что я не могу понять, Уолт. Человек с твоим умом, который понимает, что настоящее можно Изменить В НАСТОЯЩЕМ, без возврата назад и изменения предрасполагающих к прошлому факторов. И ты сеешь безумие по всему миру.

Пол стоял недалеко от входа. Он и раньше это слышал от Тайна, когда тот предложил ему работу в Инженерном Комплексе. Ему стало интересно, что же ответит Блант.

- Ты запутался, Кирк, - ответил голос Бланта. - Ты совсем не думаешь. Ты как попугай повторяешь все, что тебе скажет Суп. Если прошлое нельзя изменить, то настоящее должно быть изменено, ради будущего.

- Где логика? - спросил Тайн. - Я тебе сказал, что настоящее НЕ МОЖЕТ БЫТЬ изменено без изменения прошлого. Даже Суп со своим багажом знаний не сможет вычислить конечные последствия, если даже одна модель существования будет изменена в прошлом. А это самый простой способ. И то, что ты пытаешься сделать сегодня ночью здесь - преступление.

- Кирк, - произнес голос Бланта, - ты глупец. Предрасполагающие к этому факторы формировались веками. Все, что нам нужно, так это признать их и использовать.

- Я тебе говорю: это ложь!

- Потому что твой Су... - начал Блант с ядовитой иронией, но тут появился Пол. Он вошел в комнату и очутился в шикарной комнате для отдыха.

Семь человек стояли вдоль стен около установленных там табло. Кантеле была слева. Сразу за ней, наполовину отвернувшись от входа, стоял Блант в высоком островерхом головном уборе и тяжелой черной мантии с пурпурной отделкой, волнами спадающей с его широких плеч.

Рядом стояли Бартон Маклауд и Джейс. Джейс тоже был в мантии и высотой шляпе. Он стоял спиной к голубым шторам, которые закрывали широкое окно во всю стену как раз напротив двери.

Тут же был и Этон Уайт, как маленький бесцветный силуэт. Слева от него находился секретный агент Кох-и-Нора Джеймс Батлер. На нем был черный свитер и широкие спортивные брюки - форма марширующего общества, одежда, где открытыми оставались только лицо и его белоснежные руки. В одной руке он держал легкий полицейский пистолет. На видном месте поблескивал небольшой крест из голубоватого металла.

Он и Маклауд стояли друг против друга. Их разделяли только несколько футов. Пистолет случайно прикрыл грудь Маклауда. Оба они стояли расслабившись, будто кроме них никого в комнате не было.

Ближе всех к Полу стоял Тайн. Он смотрел на фигуру Бланта. Первым Пола увидел невзрачный Этон Уайт. Внезапно расширившиеся его глаза заставили Бланта прервать речь. Все повернулись, даже Батлер. Кантеле затаила дыхание. Все они, кроме Бланта, стояли, будто явились свидетелями грубого нарушения естественных законов, согласно которым они прожили всю жизнь.

Но Блант облокотился на прямой серебряный набалдашник своей новой трости и рассмеялся. Это был жуткий смех. Казалось, он сотрясал воздух.

- Ты пришел рановато, но не очень, - сказал он, глядя на Пола. - Кирк все еще не сдался совсем. Но входи живей... - сам.

И Пол, повинуясь приглашению, увидя полностью лицо Бланта, увидел на самом деле себя...

5

Итак, Пол сделал большой шаг вперед. Глаза всех присутствующих в комнате устремились на него, но ни у кого не было такого разочарованного взгляда, как у Кантеле. Только она одна чувствовала все с самого начала, хотя и не допускала этого. Причиной было то, что ее очень тянуло к Полу. Но она все время старалась погасить эту пылкую страсть. Пол и раньше не винил ее в этом, а теперь, понимая, как поступил сейчас, осуждал ее еще меньше. Даже для него самого все казалось неожиданным.

А те, другие, были просто потрясены. Это было не физическое сходство с Блантом - оба они были высокие, широкоплечие, со строгими чертами лица. Но на этом физическая схожесть обычно и заканчивалась. Их же схожесть была потрясающей в проявлении эмоций. Это была не физическая копия. Они не должны были быть так похожи. Но оказалось иначе.

Это было странно, как если бы один и тот же человек менял два костюма и вместе с ними менял и внешность. Внешность была бы совершенно разной, но то, как он стоит, двигается, манеры поведения, отношение к другим людям все это невозможно изменить.

- Ты понимаешь, - сказал Блант, - почему я всегда избегал тебя?

- Теперь да, - ответил Пол.

При этом Кирк Тайн, наконец, пришел в себя и заговорил. И нотка, отчетливо проскочившая в его голосе, свидетельствовала о том, что поначалу он был ошарашен открытием.

- Что за чертовщина, Уолт?

- Это длинная история, - ответил Блант. Он все еще опирался на трость, разглядывая Пола настойчиво, как знаток изучает ценное произведение искусства. - Вот для чего я и пригласил тебя сюда, Кирк.

Будто магнит перетягивал взгляд Кирка с Бланта на Пола и обратно.

- Я этому не верю, - наконец произнес он.

- Ни меня, ни мир не беспокоит, что ты будешь думать после сегодняшней ночи, Кирк, - произнес Блант, не отводя взгляда от Пола.

- Сатана! - послышался голос. Все оглянулись. Это крикнул Джеймс Батлер, служащий отеля, поднимая пистолет. Дуло, направленное на Пола, повернулось к Бланту. - Противник Бога!

Что-то черное мелькнуло в воздухе, послышался мягкий звук удара, и Батлер выронил пистолет из своей неожиданной ослабшей руки. В плече агента блестела рукоять ножа. Маклауд спокойно пересек комнату. Он наклонился, поднял пистолет и положил его за пояс. Затем, держа Батлера за плечо левой рукой, правой вынул нож. Он достал из кармана бинт, перевязал плечо и поднял к груди его ослабевшую руку.

- Держи так, - сказал он. Батлер молча взглянул на него.

Маклауд вернулся на место.

- Ну, а теперь, - спросил побледневший Кирк, - вы примитесь за меня и за остальных людей?

- Ты находишь выходку этого фанатика приличной? - спросил Блант, кивнув в сторону Батлера. - О каком приличии может идти речь, если бы он убил меня или Пола? Если бы Барт не остановил его?

- Это не имеет значения, - сказал Кирк. Все увидели, как с огромным усилием воли он взял себя в руки и повторил более спокойно: - Это не имеет значения. Вас только шестьдесят тысяч. Этого недостаточно, чтобы уничтожить мир.

- Кирк, ты знаешь, я люблю с тобой поспорить, - сказал Блант. - Ты хороший, честный человек.

- Спасибо за комплимент, - сухо заметил Кирк.

- Это больше, чем комплимент, - сказал Блант, задумчиво покачав головой. - Видишь ли Кирк, я хочу сломить тебя. Если это произойдет, я смогу привлечь тебя на свою сторону и перевернуть мир вдвое быстрее. Иначе бы я не тратил время на разговоры с тобой.

- Уверяю тебя, - сказал Кирк, - у меня нет ни малейшего желания быть сломленным.

- Я в общем-то так и думал, - сказал Блант.

Кирк посмотрел на Пола в нерешительности.

- Я не верю в сверхъестественность, - ответил он.

- Я тоже, - сказал Блант. - Я верю в Альтернативные Законы. С их помощью я сотворил Пола. Так, Пол?

- Нет, - ответил Пол, - сотворение не так просто.

- О, прошу прощения. Позволь выразиться так: я построил тебя. Я вернул тебя к жизни. Что ты помнишь?

- Я помню, как умирал, - сказал Пол. - Я помню высокую фигуру в мантии и головном уборе, как у тебя. Это он вернул меня к жизни.

- Не вернул к жизни. Настоящий Пол Форман мертв... Ты это знал?

- Это открытие.

- У меня были сведения о некоторых молодых людях около пятнадцати лет, - сказал Блант, - ожидающих удобного случая. Преимущества были у меня. Раньше или позже, но один должен был умереть при удобных обстоятельствах.

- Ты мог бы его избавить от той лодки, пока он был еще жив, - сказал Пол.

- Мог бы, - Блант в упор посмотрел на Пола. - Думаю, ты знаешь, почему я этого не сделал. Я добрался до него в момент его смерти. Я взял из его тела несколько клеток, живых клеток. Под воздействием Альтернативных Законов я вырастил из каждой из них тело.

- Так их несколько? - удивился Кирк и с ужасом уставился на Пола.

Блант покачал головой.

- Тела существовали, но в них надо было еще вдохнуть жизнь. Сознательная личность - это нечто большее, чем арифметическая сумма сознаний его частей. - Он секунду помолчал, глядя на Пола, затем медленно добавил: - При помощи Альтернативных Законов я разжег его жизнь частицей своей жизни.

В комнате воцарилась тишина. Все затаили дыхание.

- Я сотворил второе Я, - сказал Блант. - Его тело, его память, его навыки - все это принадлежало тому мальчику, который умер. Но по сути своей он был мной.

- У нас было только одно общее - я был тобой, - поправил его Пол.

- Это наиболее существенно, - сказал Блант. - Вот почему твое тело отвергало донорскую руку. Клетки твоего тела уже использовали свою способность восстанавливаться, израсходовали силы на формирование тела.

- У него сейчас две руки, - заметил Кирк.

- Но это не первое тело. Мне кажется, он должен был его оставить на Новой Земле? - он вопросительно посмотрел на Пола.

- Около твоей трости.

- Да, - сказал Блант, - та трость.

- Какая? - спросил Кирк.

- Трость, которая убила Мэлорна, - сказал Пол. Он строго посмотрел на Бланта. - Трость, которой ОН убил Мэлорна.

- Нет, - вдруг сказал Маклауд, выходя вперед, - это сделал я. Требовался только человек, умевший обращаться с ней, как с оружием. Уолт только повернул Альтернативные Законы так, что они позволили мне сделать это.

- Но зачем? - крикнул Кирк. - Убийство, трость. Новая Земля! Я ничего не понимаю! - он оторопел.

- Ты славно сдаешься, Кирк, - сказал Блант, быстро повернув голову в сторону Тайна, а затем опять к Полу. - Теперь видишь, как мало ты знаешь? Даже твой Суп не сказал тебе, что использовал ускоритель для отправления Пола на планету, соседнюю с Сатурном. Я тебе сейчас расскажу остальное, и посмотрим, как ты устоишь перед этим. - Он кивнул на зашторенные окна: Открой! - обратился к Этону.

Бледный человечек стоял в нерешительности.

- Давай, давай, - резко сказал Кирк.

Этон Нажал кнопку, шторы раздвинулись. Он нажал второй раз. Все окно скользнуло вниз за уступ, горячий воздух душной ночи ворвался в прохладную комнату.

- Взгляни, - сказал Блант. - Прислушайся. - Он указал тростью в темноту Комплекса, на улицу, слабо освещенную кое-где.

Послышались крики \"Хей-Ха! Хей-Ха!\" марширующего общества. И где-то близко, с двенадцатого этажа не было видно, послышался протяжный, надрывный стон человека.

- Посмотри, - сказал Блант. Повернувшись, он выбросил трость из окна. Вращаясь вокруг оси, два крутящихся конца превратились в изогнутые крылья. Палка стала похожа на летучую мышь. Она взметнулась тенью во мраке Комплекса и вернулась назад в комнату, оказавшись опять в руках Бланта.

- Ты сказал шестьдесят тысяч, - обратился он к Кирку. - Разрозненные группы, организации и отдельные сторонники составляют одну пятую часть населения. За сорок лет Чентри Гилд подготовил их для момента окончательного распада. Одна пятая часть мира сегодня вне себя, Кирк.

- Нет, - возразил Кирк. - Я этому не верю. Нет, Уолт.

- Да, Кирк. - Блант снова оперся на трость. Его темные глаза под нависшими старческими бровями пронизывали собеседника. - Веками ты и тебе подобные держали на цепи Собаку по кличке Безумие и закрывали от всего мира. Теперь мы ее освободили, освободили ради добра. Отныне не будет уверенности в жизни. Отныне всегда будет существовать вероятность, что постоянные законы отменятся. Рассудок, накопленный опыт и порядок в обществе исчезнут как руководство, и человеку останется полагаться только на себя.

- Это не сработает, - сказал Кирк. - Те улицы за окнами в основном пусты. Мы шагали быстрее тебя, мои сотрудники и Супер-Комплекс. Отсутствие света, комфорта, услуг - люди теперь прячутся по домам, потому что мы их заставили так сделать. Они могут пока только прятаться. Но потом естественные нужды - голод, борьба со скукой - заставят их выйти. Они выйдут днем и увидят, как мало изменили их жизнь уловки дня \"всех святых\". Они наведут порядок и научатся жить рядом с твоей магией так же, как мирились с небольшими возможностями других аномальных явлений или с отключением света.

- Ты шел слишком быстро! - сказал Блант. - Ты общался только с одной из своих машин. Улицы темны, потому что я так захотел. Принуждение заставляет людей отдаляться друг от друга. Они остаются наедине со страхом, каждый в своей комнате. Это - лучшая основа для порождения Безумия. Сегодня еще не то, к чему люди могут привыкнуть. Это только первая битва в войне, которая будет долго длиться, оснащенная новым оружием, используя новые средства, пока ты и тебе подобные не исчезнут! До самого последнего момента разрушения! - Его слова, казалось, вырвались из комнаты и унеслись в ночь.

- Пока Человек не откажется от своих костылей! Пока он не встанет прямо и прочно, свободный - СВОБОДНЫЙ от вопросов, от странствий души, со знанием, что есть только две вещи: он сам и неустойчивый мир!

Отяжелевшие плечи Бланта качнулись вперед, словно он намеревался сделать прыжок в сторону Тайна. Всемирный Инженер не дрогнул от слов Бланта и даже от этого движения, но, казалось, он немного сник, и его голос слегка хрипел, когда он отвечал.

- Я не собираюсь тебе сдаваться, Уолт, я буду биться до горького конца. До тех пор, пока один из нас не умрет.

- В таком случае, ты уже проиграл, - сказал Блант почти диким голосом, - потому что я буду жить вечно, - он указал на Пола. - Позволь познакомить тебя, Кирк, с более молодым, сильным, умным человеком, чем ты. Это мой преемник, будущий глава Чентри Гилд.

Как только затихли звуки его голоса, неожиданная, невероятная тишина наполнила комнату. И вдруг ее разорвал резкий, бессознательный крик Джейса.

- Нет, - сказал Пол. - Все в порядке, Джейс. Союз перейдет к тебе. Моя обязанность несколько иная.

Все уставились на него.

- Иная? - сухо спросил Блант. - Так что же ты собираешься делать?

Пол грустно улыбнулся:

- Вы посчитаете это занятие отвратительным и чуждым вам. Я собираюсь ничего не делать.

6

В это же мгновение случилось что-то необычное, совсем неожиданное. Общественные модели имеют единый стержень, единоначалие. Их модель тоже подчинялась, приказаниям Бланта по принципу: сказано - сделано. И вдруг, хотя никто из присутствующих не сделал и движения, этот стержень рассыпался. Но модель сама находит выход. Материально ничего не изменилось. Но каждый чувствовал эмоциональное воздействие происшедшего.

А что же Пол? Но модель тут же нашла выход. Как капля сливается с другой, так же и Пол слился с ней и сразу стал центром внимания в комнате, где мгновение назад им был Блант.

Их взгляды встретились. Их отделяло небольшое расстояние. Блант смотрел молча, без эмоций. Он опирался на трость, будто ничего не случилось. Но Пол почувствовал тяжелую настороженность Бланта, постепенно наполнявшую его. Он начинал понимать, что из себя представлял Пол.

- Ничего? - спросил Джейс, прерывая тишину.

Неожиданный сигнал тревоги для Чентри Гилд был очевиден для него, очевиден даже для других, собравшихся в этой комнате. Для всех, кроме Пола.

- Потому что если я буду бездействовать, - сказал Пол, - каждый из вас пойдет своим путем. Чентри Гилд наберет силу. Технический прогресс тоже возрастет То же произойдет и с марширующими обществами и культовыми группами, - Пол встретился взглядом Бартона Маклауда, - и так далее.

- Ты этого хочешь? - с вызовом воскликнул Тайн. - ТЫ?

- Я считаю это необходимым, - сказал Пол, повернувшись к Всемирному Инженеру. - Пришло время, когда человечество должно расколоться, поэтому каждый его аспект должен развиваться самостоятельно, оставаясь безучастным к другим. Как вы сами знаете, этот процесс уже начался. - Пол посмотрел на Бланта. - Единственная сильная личность могла остановить процесс временно, только временно, потому что никто не заменит его, когда он умрет. Но даже временной остановкой он мог нанести непоправимый вред дальнейшему развитию аспектов, к которым он не расположен.

Пол обернулся к Кирку. Его лицо выражало ужас.

- Но ты так говоришь, будто ПРОТИВ Уолта! - запинаясь, произнес тот. - Ты давно уже против него.

- Возможно. Где-то внутри. Было бы примитивно сказать, что я был ЗА кого-либо, включая Бланта.

Кирк уставился на него со смешанным выражением шока и почти отвращения.

- Но ПОЧЕМУ? - наконец выговорил он. - ПОЧЕМУ?

- Это трудновато объяснить, - ответил Пол. - Я боюсь. Возможно, вы могли бы понять это, если бы я в качестве примера привел гипноз. После того, как Уолт привел в сознание мое последнее тело, было время, когда я знал, кто я. Но некоторые вещи привели меня в замешательство. Среди них то, что я не поддавался гипнозу.

- Альтернативные Законы... - начал Джейс, стоявший сзади.

- Нет, прервал его Пол. - Я думаю, однажды сторонники Гилда обнаружат то, к чему ваши Законы имеют, такое же отношение, как алхимия к современной химии. Я не поддавался гипнозу, потому что самая легкая его форма подавляет часть личности, вводит в бессознательное состояние, а для меня это невозможно. - Он обвел всех взглядом. - Потому что испытав сходство во внешности с Уолтом, я должен был неминуемо приобрести сходство с другими людьми, с кем общался.

Все смотрели на него. Он видел, что никто, кроме Бланта, его до конца не понял.

- Я говорю о разуме, - терпеливо объяснил он. - Я имел возможность приобрести внешность любого из вас, и обнаружил, что каждый из вас являет собой здоровый образец человека будущего. Но образец, в котором другие окажутся жалкими личностями, если вообще смогут в нем жить. Я не могу никого удержать от будущего, потому что они все возникнут вновь.

- Все? - спросили Кирк и Джейс одновременно.

- Вы сами, Кирк, знакомы с положением дел. Как вы сами мне сказали, общество проходит необходимую ступень раскола. Это временно, пока не изобретено лечение. Спрингборд вынуждена работать на основе практической транспортации. Когда люди разнесутся по звездам, раскол усилится.

Он остановился, давая возможность окружающим вникнуть.

- Никому из вас не стоит тратить время на борьбу друг с другом. Вам следует искать своих людей и работать с ними до своего особого будущего.

Он снова умолк, ожидая ответной реакции. Казалось, ни у кого нет желания говорить. Но вдруг неожиданно возмутился до этого молчавший Этой Уайт, тихий человечек:

- Нет основания верить всему этому, - его хриплый голос донесся со стороны открытого окна.

О. Генри

- Конечно, нет, - согласился Пол. - Если вы не верите мне, то должны найти смелое, убедительное опровержение, - он огляделся. - Вы же не думаете, что я хочу вас заговорить. Я желаю одного - выйти из игры и уверен, что остальные поступили бы так же.

Как истый кабальеро

Пол повернулся к Бланту.

Козленок Франсиско убил шесть человек в более или менее честных поединках, двенадцать (преимущественно мексиканцев) хладнокровно пристрелил без соблюдения каких-либо формальностей, а ранил столько, что из скромности их даже не подсчитывал. Все это покорило девичье сердце.

- В конце концов, - сказал он, - это переходный период в истории, как Кирк не раз уже говорил, это время стрессов и напряжения. В такие времена все кажется драматичней. Конечно, каждое поколение любит представлять себя стержнем истории, будто именно в это время решается, какой дорогой пойдет Человек. Но все не настолько серьезно. Честно говоря, путь человечества слишком велик, чтобы его можно было сразу круто повернуть. Он только меняет направление в длинной и последовательной череде многих поколений.

Козленку было двадцать пять лет, хотя по виду вы не дали бы ему и двадцати, и дотошное страховое общество, несомненно, пришло бы к выводу, что скончаться ему предстоит году на двадцать шестом — двадцать седьмом. Обитал он между рекой Фрио и Рио-Гранде и более точным адресом не располагал. Он убивал из любви к искусству, и потому что был вспыльчив, и чтобы избежать ареста, и просто забавы ради — короче говоря, в причинах у него недостатка не случалось. На свободе же он оставался потому, что всегда успевал выстрелить на пять шестых секунды раньше любого шерифа или иного блюстителя закона, и еще потому, что его караковый жеребчик знал все тропки в мескитовых зарослях и чащах опунции от Сан-Антонио до Матамороса.

Пол повернулся к Тайну.

- Кирк, я не пытаюсь убедить кого-то. Но ВЫ-то, конечно, можете понять, что я говорю разумно?

Тонья Перес — девушка, любившая Козленка Франсиско, — была наполовину Кармен, а наполовину Мадонна, в остальном же (да-да, если женщина наполовину Кармен, а наполовину Мадонна, этим обычно исчерпывается далеко не все), в остальном же, скажем так, она была колибри. Жила она в крытой камышом хижине неподалеку от маленького мексиканского поселка на реке Фрио у Волчьего Брода. С ней там жил не то отец, не то дед, прямой потомок ацтеков, старик лет эдак под тысячу, который пас стадо из сотни коз, пил мескаль и круглые сутки пребывал в пьяной одури. Сразу же за хижиной начинался дремучий лес гигантских опунций — шипастых чудовищ, достигавших в высоту двадцати футов. Через этот-то колючий лабиринт и привозил своего хозяина караковый жеребчик на свидание с его девушкой. И однажды, повиснув, словно ящерица, на жерди под островерхой камышовой крышей, Козленок слушал, как Тонья, девушка с лицом Мадонны, красотой Кармен и душой колибри, на обворожительной смеси испанского и английского убеждала шерифа и его помощников, что и слыхом не слыхала о своем возлюбленном.

Голова Кирка Тайна наклонилась, выражая согласие.

В один прекрасный день генерал-адъютант штата Техас, по должности своей также и начальник конных стрелков, написал капитану Дювалю, чья рота квартировала в Ларедо, весьма саркастическое письмо касательно безмятежного существования, которое ведут убийцы и бандиты на территории, подведомственной указанному капитану.

- Да, - резко сказал он. - Я могу. - Он перевел взгляд на Бланта, затем снова на Пола. - Все, что ты говоришь, разумно. У каждого должен быть предмет обожания. Для меня им был ты, Уолт, - он повернулся к Бланту. - Я всегда восхищался тобой. Я хотел верить тебе. И в результате ты смог заставить меня думать, что мир перевернут вверх дном и его надо поставить как следует. Для этого требовался трезвый человек, твердо стоящий на ногах, такой, как Пол. И я его вернул на Землю. Конечно, нашу многовековую цивилизацию нельзя уничтожить в течение одной ночи воздействием Черной Магии. Но ты почти заставил меня в это поверить.

Лицо капитана обрело под загаром оттенок кирпичной пыли, и, добавив к письму несколько замечаний от себя, он препроводил его через посредство конного стрелка Билла Адамсона лейтенанту Сэндриджу в его лагерь у водопоя на берегу реки Нуэсес, куда тот был откомандирован с отрядом из пяти человек для поддержания закона и порядка.

Он шагнул к Полу и протянул ему руку. Пол ответил тем же.

- Мы в большом долгу перед тобой, - сказал Кирк, пожимая руку. - Но я больше других. Я хочу, чтобы ты знал. Я не сомневаюсь в твоей правоте. Я продолжу свое дело немедленно: Пойдем, Этон.

Лейтенант Сэндридж, по лицу которого взамен обычного здорового румянца разлился прелестный couleur de rose,[1]засунул письмо в карман и отгрыз кончик золотистого уса.

Он повернулся к Бланту, с укором покачал головой и направился к двери.

Наутро он оседлал коня и, оставив своих солдат в лагере, сам отправился за двадцать миль к реке Фрио, в мексиканский поселок у Волчьего Брода.

Этон Уайт направился следом. Проходя мимо Пола, он остановился и хотел было что-то сказать, но раздумал и быстро вышел. Джейс последовал за ним.

Ростом в шесть футов два дюйма, белокурый, как викинг, тихий, как баптист, опасный, как пулемет, Сэндридж заходил в одну хижину за другой, терпеливо расспрашивая о Козленке Франсиско.

- Джим, - мягко сказал Пол, глядя на агента отеля все еще державшего свою руку у груди, - тебе, наверное, надо выполнять свои обязанности.

Но представителей закона мексиканцы страшились куда меньше, чем беспощадной и неотвратимой мести одинокого всадника, которого разыскивал лейтенант конных стрелков. Козленок нередко развлекался, стреляя в мексиканцев, «чтоб поглядеть, как они дрыгают ногами»; и раз уж он обрекал их на предсмертные антраша лишь потехи ради, то каким же невыразимо ужасным будет воздаяние, если его прогневать? А потому они все как один разводили руками, пожимали плечами, бормотали «quien sabe»[2]и всячески отрицали какое бы то ни было знакомство с Козленком Франсиско.

Батлер встрепенулся, будто разбуженный, услышав свое имя. Его глаза, как дуло ружья, нацелились на Пола.

Однако в поселке держал лавочку некий Финк — не человек, а смесь самых разных национальностей, языков, интересов и замыслов.

- Да. Обязанности. Но не то, что ты имеешь в виду. Для меня ты был инструментом откровения открытием Нового Иерусалима. Будущее может вместить больше, чем многие предполагают.

— Да чего расспрашивать мексикашек! — сказал он Сэндриджу. — Они ж его боятся. Этот hombre,[3]которого они называют Козленок — его фамилия Гудолл, верно? — раза два заходил ко мне в лавку. И думается, вам надо бы поискать его в… Нет, мне, пожалуй, лучше в это дело не встревать. Я теперь вытаскиваю револьвер на две секунды медленнее, чем бывало, а при такой разнице призадумаешься. Но тут есть одна девочка-полукровка, и этот ваш Козленок к ней заглядывает. Она живет в сотне ярдов дальше по реке, там, где начинаются заросли. Так, может, она… Да нет, от нее вы навряд ли чего-нибудь добьетесь, а вот за ее лачугой понаблюдать стоит.

Он повернулся и направился к двери, продолжая придерживать руку.

Сэндридж поехал к жилищу Переса. Солнце заходило, и на крытой камышом крыше лежала широкая тень колючей кактусовой чащи. Козы были уже заперты в загоне из жердей, и по его верху, пережевывая листья чапарраля, бродило несколько козлят. Неподалеку на траве в обычном пьяном забытьи лежал, завернувшись в одеяло, старик мексиканец и, быть может, грезил о тех давних вечерах, когда они с Пизарро сдвигали кубки и пили за удачу, поджидающую их в Новом Свете, — такой глубокой старостью веяло от его морщинистого лица. А на пороге хижины стояла Тонья. А лейтенант Сэндридж сидел, застыв в седле, и смотрел на нее завороженным взглядом, точно гагара на моряка.

- Прощай, Уолт, - послышался голос. Пол и Кантеле увидели, как Маклауд подошел и положил руку на плечо Бланта. Тот искоса глянул на эту руку.

Козленок Франсиско был тщеславен, как все выдающиеся убийцы, которым сопутствует успех, и, несомненно, его самолюбие было бы сильно уязвлено, узнай он, что стоило двум людям, чьи мысли он только что занимал, всего лишь обменяться взглядами, и они сразу же забыли о самом его существовании — пусть даже на время.

- И ты тоже? - спросил он отрывисто.

Тонье еще не приходилось видеть подобных мужчин… Он, казалось, был сотворен из солнечного сияния, багряной ткани и ясного неба. Его улыбка озарила сумеречную тень чащи, словно вновь взошло солнце. Все знакомые ей мужчины были невысоки ростом и смуглы. Даже Козленок при всей своей славе был тщедушен и одного с ней роста, а его черные прямые волосы еще больше подчеркивали холодную мраморность лица, способного остудить полуденный жар.

- У меня все будет нормально, Уолт. Правда. Я думал об этом последние шесть недель... Я знаю, - сказал Блант с волчьим рыком. - Нет, нет, иди, Барт. Незачем уже здесь оставаться.

Ну а Тонья… Язык слишком беден для ее описания, но возместите его нищету богатством своего воображения. Сходство с Мадонной ей придавали разделенные на прямой пробор, туго стянутые на затылке иссиня-черные волосы и огромные, полные латинской грусти глаза, а во всех ее движениях сквозили скрытый огонь и жажда чаровать, которые она унаследовала от гитан Басконии. То же, что было в ней от колибри, то, что обитало в ее сердце, оставалось для вас тайной, если только алая юбка и синяя кофта не подсказывали вам символический образ этой шаловливой пичужки.

Барт сдавил прикрытое мантией плечо, взглянул с участием на Пола и пошел к двери.

Новоявленный солнечный бог попросил напиться. Тонья налила ему воды из глиняного кувшина, висевшего под жердяным навесом. И Сэндридж поспешил спрыгнуть с коня, чтобы избавить ее от лишних хлопот.

Трое оставшихся в комнате смотрели ему вслед.

Я не люблю подглядывать и не претендую на умение проникать в глубь человеческих сердец, однако по праву летописца я утверждаю, что не прошло и четверти часа, как Сэндридж уже учил Тонью плести сыромятный ремень из шести полос, а она рассказывала ему про английскую книжечку, которую ей подарил странствующий падре, и про хроменького chivo,[4]которого она выкармливает из бутылочки, — без них она совсем, совсем загрустила бы.

Когда Барт вышел, Блант покачался немного на свое трости и сардонически посмотрел на Пола:

Из чего как будто следует, что бастионы Козленка нуждались в ремонте и что сарказмы генерал-адъютанта пали на бесплодную почву.

- Мне тоже надо тебя любить?

- Нет. Конечно, нет! Я бы этого не хотел.

Вернувшись в лагерь у водопоя, лейтенант Сэндридж торжественно объявил о своем намерении либо уложить Козленка Франсиско в черноземную почву долины Фрио, либо представить его пред лицо судьи и присяжных. Все это звучало очень по-деловому. И с этих пор он дважды в неделю отправлялся верхом к Волчьему Броду, чтобы вести тоненькие, с легким лимонным отливом пальчики Тоньи по хитросплетениям медленно удлиняющегося ремня. Научиться вязке из шести полос не так-то просто, но учить этому очень легко.

Лейтенант знал, что может в любую минуту повстречаться здесь с Козленком. Он держал свое оружие наготове и то и дело косился на чашу опунций за хижиной. Так он рассчитывал одним камнем сразить коршуна и колибри.

- Тогда проклинаю тебя! Сгинь! И можешь провалиться в преисподнюю еще до страшного суда!

Пол грустно улыбнулся.

Пока солнечновласый орнитолог вел эти исследования, Козленок Франсиско также занимался своим профессиональным делом. Он хмуро учинил стрельбу в питейном заведении крохотного скотоводческого поселка на Кинтана-Крик, убил наповал местного шерифа (аккуратно всадив пулю в самый центр его бляхи) и угрюмо ускакал, недовольный собой. Какое удовлетворение может ощутить истинный художник, сразив пожилого человека со старомодным «бульдогом» тридцать восьмого калибра?

- Почему ты улыбаешься? - спросил Блант.

И вот на пути от Кинтана-Крик Козленок внезапно впал в тоску, которая охватывает всех мужчин, когда попирание закона перестает дарить им прежнее острое наслаждение. Он жаждал услышать от любимой женщины, что она принадлежит ему, несмотря ни на что. Ему хотелось, чтобы она назвала его кровожадность мужеством, а его жестокость — рыцарственностью. Ему хотелось, чтобы Тонья напоила его водой из глиняного кувшина под жердяным навесом и рассказала, усердно ли chivo сосет из бутылочки.

- Если бы я мог, - ответил Пол, - я бы сделал это. Но все дело в словах. У меня нет слов для тебя.

Козленок повернул каракового жеребчика к чаще опунций, которая протянулась на десять миль по долине Хондо до Волчьего Брода на Фрио. Караковый жеребчик испустил радостное ржание, ибо чувством направления и местности мог бы потягаться с лошадью, влекущей конку, и прекрасно знал, что вскоре будет щипать густую траву, нисколько не стесненный сорокафутовым ремнем, как бывало всегда, когда Улисс преклонял голову в крытой камышом хижине Цирцеи.

- Да, - сказал Блант тяжело, будто силы покидали его. Я мог бы поверить, будь немного великодушней. Он неожиданно выпрямился и взглянул с острым любопытством на Пола.

- Вникай, - сказал он. - Мне надо было раньше догадаться. Но откуда взялся этот талант?

Жутко и одиноко путешественнику в глухих дебрях Амазонки, но еще более жутко и одиноко всаднику в кактусовых зарослях Техаса. Повсюду в прихотливом и унылом разнообразии, точно неведомые чудища, изгибаются стволы кактусов, их мясистые усаженные шипами отростки загораживают путь. Эти дьявольские растения, которые словно не нуждаются ни в почве, ни в дожде, дразнят истомленного жаждой путника своей тусклой, но сочной зеленью. Их бесформенные нагромождения вдруг расступаются, и всадника манит открытая дорога, но стоит ей довериться, как он оказывается «в мешке» — перед непроницаемой, ощетинившейся иглами стеной — и вынужден кое-как выбираться оттуда, теряя последнее представление о том, в какой стороне север, а в какой юг.

Того, кто заблудится в чаще опунций, почти наверное ожидает смерть распятого разбойника — колючки гвоздями впиваются в тело, а меркнущий взор не видит вокруг ничего, кроме образов ада.

- Ты так задумал, - ответил Пол. - Я сказал правду. Высокая стена разделяет суть одной личности от другой. Но ведь между мной и тобой нет стены! Испытав на себе это, я мог бы научиться разрушать стены между мной и другими людьми.

- Но почему? Почему тебе этого хотелось бы?

Но Козленку это не угрожало. Караковый жеребчик уверенно кружил, петлял, выписывал немыслимые узоры, и с каждым поворотом и зигзагом расстояние, отделявшее их от Волчьего Брода, уменьшалось.

Пол снова улыбнулся:

- Отчасти потому, что неограниченная энергия или сила дается в долг. Вначале кажется, что ею можно всего достичь. Но когда ты получил ее, то понимаешь, что ее возможности тоже ограничены. Иногда она тоже бывает бессильна. Ты можешь высечь пошлость на изящном кусочке нефрита?

Блант покачал головой.

- Я не вижу связи, - сказал он.

- Это я в общем. А Кирк был близок к истине. Невозможно изменить будущее, не изменяя настоящего. А единственный путь изменить настоящее это вернуться в прошлое и изменить его.

- Вернуться? - спросил Блант. - Изменить? Его глаза стали мягче. Они ожили. Он оперся на трость и в упор посмотрел на Пола. - Кто смог бы изменить прошлое?

- Возможно, кто-либо с интуицией.

- Интуицией?

А Козленок тем временем пел. В его репертуаре была только одна песня, и он пел только ее, так же, как жил только по одному правилу и любил только одну девушку. Он мыслил однозначно и придерживался общепринятых понятий. Его голосу не позавидовал бы и осипший койот, но когда ему приходила охота спеть свою песню, он ее пел. Это была одна из тех песен, которые принято петь на привалах и в седле, и начиналась она примерно следующими словами:

- Да. Тот, кто смог бы представить себе дерево в саду. И кто бы знал, что если это дерево срубят, то несколько лет настоящего и прошлого жизни другого человека изменятся. Человек, владеющий интуицией, способный сразу же оценить последствия поступка. Только он сможет шагнуть назад во время и произвести изменения без риска ошибиться.



Эй, не приставай к моей милашке,
А не то узнаешь, что к чему…



Лицо Бланта было совершенно спокойно.

Ну, и так далее. Караковый жеребчик давно утратил к ней восприимчивость и пропускал ее мимо ушей.

Ты не я, отнюдь, - сказал он. - Ты никогда не был мной. Мне кажется, что не я, а ты оживил тело Пола Формана. Кто ты?

Но рано или поздно даже самый скверный певец с собственного согласия перестает вносить свою лепту в мировой шум, и когда до хижины Тоньи оставалось мили полторы, Козленок, наконец, скрепя сердце умолк — не потому, что производимые им звуки перестали чаровать его слух, но потому лишь, что утомились его голосовые связки.

- Когда-то я был профессиональным солдатом.

Караковый жеребчик продолжал вытанцовывать сложные фигуры среди опунций, словно на цирковой арене, и вскоре по некоторым приметам его хозяин убедился, что до Волчьего Брода уже недалеко. Чаща начала редеть, и он увидел за кактусами камышовую крышу хижины и каменное дерево над обрывом. Еще через несколько шагов Козленок остановил коня и внимательно всмотрелся в просветы между колючими стволами. Потом спешился, бросил поводья и пошел дальше пешком, пригнувшись и ступая бесшумно, как индеец. Караковый жеребчик, отлично зная, что от него требуется, стоял как вкопанный.

- А интуиция? А теперь еще и проникновение? - голос звучал резко, неприятно. - Дальше что?

Козленок неслышно подкрался к самой опушке и продолжал вести наблюдение из-за двух тесно растущих опунций.

- Личность, - медленно сказал Пол, - должна развиваться. Если она останавливается, то становится беспомощной внутри своей общественной модели. Это человек должен помнить всегда. Но если личность развивается, она может изменить свое существование.

В десяти шагах от этого укрытия его Тонья, сидя в тени хижины, безмятежно плела сыромятный ремень. Это ей еще можно было бы простить — ведь женщины, как известно, находят порой и менее безобидные занятия. Но если уж договаривать до конца, необходимо будет прибавить, что головка ее удобно прислонялась к широкой груди желто-красного великана и что его рука обвивала ее талию, направляя движения гибких пальчиков, которые никак не могли выучиться хитрой вязке из шести полос.

Блант кивнул медленно, как старик. Неясно, понял ли он, согласен ли, или он отказался от попытки понимать.

Сэндридж быстро оглянулся на темную стену кактусов, откуда донесся слабый пискливый звук, в котором ему почудилось что-то знакомое. Так может скрипнуть кобура, когда человек внезапно хватается за рукоятку шестизарядного револьвера. Но звук не повторился, а пальчики Тоньи требовали неусыпного внимания.

- У каждого будет свое будущее, - сказал он. - Ты так, кажется, им сказал? - Он замолк и впервые посмотрел прямо на Пола. Его глаза немного поблекли. - У них, но не у меня.

- И у тебя, конечно. У тебя была величайшая мечта, но слишком далекая от осуществления. Вот и все.

И в эту минуту, когда на них лежала тень смерти, они заговорили о своей любви. В тишине безмятежного июльского дня каждое их слово отчетливо доносилось до ушей Козленка.

Блант снова кивнул.

- Не при жизни. Нет.

— Так помни, — настаивала Тонья, — ты не должен больше приезжать, пока я не пришлю за тобой. Он скоро приедет сюда. Один вакеро говорил сегодня в tienda,[5]что видел его на Гваделупе три дня назад. Когда он так близко, он всегда приезжает. А если он приедет и увидит тебя здесь, он тебя убьет. Так что ради меня ты не должен больше приезжать, пока я не пришлю тебе весточку.

- Извини, но это так.

— Ну хорошо, — сказал лейтенант. — И что тогда?

— А тогда, — ответила девушка, — ты приведешь сюда своих солдат и убьешь его. Не то он убьет тебя.

- Да, - сказал Блант. Он глубоко вздохнул и выпрямился, у меня были планы в отношении тебя. Они основывались на невежестве. Я все создал для тебя. - Он взглянул на Кантеле. - Это было похоже на... - он остановился, откинул голову и крепко сжал трость. - Я планировал уйти навсегда после этой ночи, в любом случае.

Он медленно повернулся и немного ссутулился. Затем в нерешительности обернулся на Кантеле.

— Да, он не из тех, кто сдается, — согласился Сэндридж. — У того, кто хочет сладить с сеньором Козленком, выбор невелик: убить или быть убитым.

- Я не допускаю... Нет, - прервал он себя, опять распрямился, словно трость, упиравшаяся в ковер под ногами. Он расправил плечи и какое-то время стоял так, словно помолодел.

- Это была мне наука, - сказал он и отсалютовал Полу своей тростью. Повернувшись, он вышел. Кантеле сделала чуть заметный жест руками ему вслед, а затем опустила их и глаза. Она стояла с опущенной головой, глядя на ковер у ног, как пленница, склоненная пред копьем незнакомца.

— Надо, чтобы он умер, — сказала девушка. — Иначе ни тебе, ни мне не знать в жизни покоя. Он убил много людей. Так пусть и его убьют. Приведи своих солдат, чтобы он не мог спастись.

Пол посмотрел на нее:

— А ведь раньше он тебе нравился, — сказал Сэндридж.

- Ты любишь его.

- Любила всегда. Очень, - ответила она чуть внятно, не поднимая глаз.

Тонья бросила ремень, повернулась и обняла плечи лейтенанта бледно-лимонной рукой.

- Тогда глупо оставаться, - сказал Пол.

— Но ведь тогда, — прожурчала она по-испански, — я еще не видела тебя, высокого и могучего, как красная скала! И ты ведь не просто сильный, ты добрый и хороший. Как же можно выбрать его, если знаешь тебя? Пусть он умрет, и тогда я не буду днем и ночью бояться, что он причинит зло тебе или мне.

Она ничего не ответила. Но чуть позже опять заговорила, неуверенно, все еще уставясь в пол:

— А как я узнаю, что он приехал? — спросил Сэндридж.

- Возможно, ты ошибаешься...

— Когда он приезжает, — сказала Тонья, — то гостит тут не меньше двух, а то и трех дней. У мальчика Грегорио, сына прачки Луизы, есть лошадка, очень быстрая. Я напишу тебе письмо и пошлю с ним, а в письме расскажу, как лучше всего будет его подстеречь. Письмо привезет тебе Грегорио. И приведи с собой побольше солдат, а сам будь очень-очень осторожен, милый мой, красный мой, потому что даже гремучая змея жалит не так быстро, как этот El Chivato посылает пулю из своего pistola.

- Нет, - ответил Пол. Она не видела вековой боли, которая появилась у него в глазах. - Я никогда не ошибаюсь.

— Да, Козленок стрелять умеет, ничего не скажешь, — признал Сэндридж. — Но когда я приеду переведаться с ним, я приеду один. Я разделаюсь с ним либо так, либо вовсе никак. Капитан понаписал мне такого, что я должен теперь все сделать сам, без всякой помощи. Только сообщи мне, когда сеньор Козленок явится сюда, а уж об остальном я позабочусь.

— Я пошлю тебе весточку с мальчиком Грегорио, — сказала Тонья. — Я знаю, ты храбрее этого маленького убийцы, который никогда не улыбается. И как только я могла думать, будто он мне нравится?

КОНЕЦ РАЗУМА?

В будущем жизнь на Земле прекрасна. Болезни побеждены, голод закончился, война и страдания уничтожены. Справедливость доступна всем, и ни один человек не покушается на волю другого.

Лейтенанту было пора возвращаться в лагерь у водопоя. Но прежде чем вспрыгнуть в седло, он обвил одной рукой тонкий стан девушки и приподнял ее с земли для прощального поцелуя. Сонная тишина знойного летнего дня по-прежнему окутывала все вокруг душным покрывалом. Дым от очага в хижине, на котором в чугунке варились frijoles,[6]поднимался из обмазанной глиной трубы прямо в небо. Ни единый звук, ни единое движение не нарушили безмятежного спокойствия густой чащи кактусов в десяти шагах от хижины.

Уолтер Блант непременно хочет разрушить это. Его Союз, Чентри Гилд, провозглашает девиз: \"ГИБЕЛЬ\" и своей силой над Альтернативными Законами проникает в самое сердце человеческого общества с разрушительным эффектом. Безвольное орудие его зла Пол Форман, калека, чье психическое взаимодействие с Альтернативными Законами выделило его, как наследника Бланта. Но Форман, испугавшись, начал подозревать, что его желание получить эту власть исходит из души, целиком ему не принадлежащей...

Когда рослый соловый конь Сэндриджа размашистой рысью спустился с крутого берега Фрио и исчез под обрывом, Козленок бесшумно прокрался к своему жеребчику, вскочил на него и поехал обратно тем же извилистым путем, каким приехал.

Но вскоре он остановился и терпеливо выждал полчаса в безмолвной чаще опунций. А затем Тонья услышала пронзительные фальшивые ноты, вырывавшиеся из его немузыкального горла. Пение все приближалось, и она побежала на опушку навстречу певцу.

Козленок улыбался редко. Но тут, увидев ее, он улыбнулся и замахал шляпой. Едва он спешился, как Тонья бросилась к нему на шею. Козленок посмотрел на нее с нежностью. Густые черные волосы облегали его голову, как измятая суконная шапочка. В первое мгновение их встречи на его гладком смуглом лице, обычно недвижном, как глиняная маска, мелькнула тень какого-то чувства.

— Как поживает моя девушка? — спросил он, прижимая ее к груди.

— Я совсем больна от того, что тебя так долго не было, милый, — ответила она. — У меня глаза ослепли, высматривая тебя среди этих дьяволовых иголок. Там ведь в двух шагах ничего не видно. Но ты приехал, возлюбленный, и я не стану браниться. Que mal muchacho![7]Так редко навещаешь свою alma.[8]Иди отдохни в хижине, а я напою твою лошадь и привяжу ее на длинную веревку. В кувшине тебя ждет холодная вода.

Козленок ласково поцеловал ее.

— Нет, ни под каким видом не могу я допустить, чтобы дама привязывала мою лошадь, — сказал он. — Но я буду весьма благодарен, chica,[9]если ты поставишь вариться кофе, пока я займусь caballo[10].

Козленок гордился не только своим умением стрелять без промаха, но и галантностью. Он всегда держался с представительницами прекрасного пола как истый кабальеро — muy caballero, по выражению мексиканцев. С ними он неизменно бывал учтив и заботлив. Он ни за что не сказал бы женщине резкого слова. Беспощадно убивая их мужей и братьев, он был не способен поднять руку на женщину даже в гневе. И потому многие из тех, кто принадлежит к этой интересной половине человеческого рода, испытав на себе обаяние его изысканной вежливости, наотрез отказывались верить ходившим о нем историям. Все это только пустые слухи, заявляли они. А когда отцы, мужья и братья в негодовании представляли им неопровержимые доказательства жестоких и гнусных деяний их кабальеро, они отвечали, что ему, вероятно, не оставили иного выхода и что он, во всяком случае, знает, как следует обходиться с дамой.

Памятуя об этой маниакальной учтивости Козленка и о том, как он любил ею щеголять, легко понять, с какими трудностями было сопряжено для него решение задачи, поставленной перед ним тем, что он увидел и услышал из своего укромного убежища среди опунций, — по крайней мере, в отношении одного из участников драмы. С другой стороны, поверить, будто Козленок способен оставить это незначительное дельце без последствий, было и вовсе невозможно.

Когда короткие сумерки сменились ночным мраком, они при свете фонаря уселись в хижине ужинать вареными бобами, жареной козлятиной, консервированными персиками и кофе. После еды дряхлый пращур, чье стадо уже было заперто в загоне, выкурил папиросу, завернулся в серое одеяло и превратился в мумию. Тонья мыла щербатые чашки и миски, а Козленок вытирал их полотенцем из мешковины. Ее глаза сияли, и она подробно описывала события, приключившиеся в ее крохотном мирке с того времени, когда Козленок был у нее в последний раз. Все происходило точно так же, как в любой другой его приезд.

Потом они вышли на воздух, и Тонья, опустившись с гитарой в сплетенный из камыша гамак, начала петь печальные canciones de amor[11].

— Ты меня любишь по-прежнему, старушка? — спросил Козленок, шаря по карманам в поисках бумаги для папиросы.

— По-прежнему, мой маленький, — ответила Тонья, не опуская устремленных на него темных глаз.

— Надо сходить к Финку, — сказал Козленок, поднимаясь. — За табаком. Я думал, что прихватил с собой еще один кисет. Я вернусь через четверть часа.

— Возвращайся быстрее, — попросила Тонья. — И скажи, долго ли на этот раз я смогу называть тебя моим? Уедешь ли ты завтра, оставив меня тосковать, или побудешь со своей Тоньей подольше?

— Да нет, денька два-три я тут побуду, — ответил Козленок, зевая. — Я уже месяц кружу, пора и отдохнуть.

Он вернулся с табаком только через полчаса. Тонья все так же покачивалась в гамаке.

— Странное у меня чувство, — сказал Козленок. — Мерещится и мерещится, что за каждым кустом кто-то залег и вот-вот меня подстрелят. Прежде со мной такого не бывало. Вроде как вещее знамение. Пожалуй, уеду-ка я завтра с рассветом. По всей Гваделупе черт-те что делается оттого, что я прикончил этого немчуру.

— Ты ведь не боишься? Моего маленького храбреца никто не испугает!

— Ну, когда доходило до дела, заячьей душой меня вроде еще ни разу не называли. Только я не хочу, чтобы погоня накрыла меня в твоем доме. А то, глядишь, шальная пуля угодит в кого не следует.