Илья Михайлович смотрел на доктора и не заметил, как побледневшая Мура незаметно тронула руку сестры и прошептала ей: «Надо ехать домой, и как можно скорее».

– Извините, что вмешиваюсь в ваш разговор, – пропела Брунгильда, стараясь отвести взгляд от магнетической синевы глаз нового знакомца, – здесь душно, у меня разболелась голова. Мы должны вас оставить.

– Был рад знакомству, – сухо ответил, пытаясь преодолеть чувство острой неприязни, доктор Коровкин и вместе с барышнями пошел к выходу.

– Я еще не ухожу, – архитектор тронул за рукав глядящего вслед барышням Холомкова, – я вернусь, только помогу им сесть в экипаж.

Быстрым шагом Андрей Григорьевич нагнал доктора и барышень и вместе с ними вышел на улицу.

Пока доктор у края тротуара останавливал извозчика, Андрей Григорьевич с легкой улыбкой говорил барышням:

– Никак не ожидал встретить здесь этого неприятного типа. Надеюсь, он не очень испортил вам впечатление от выставки. Молва о нем дурная...

Тут подкатил извозчик. И пока Клим Кириллович поддерживал под локоть Брунгиль-ду, взбирающуюся по ступенькам в коляску, архитектор наклонился к уху Муры и прошептал: «Вы обронили перчатку, возьмите ее». Мура почувствовала, как в ее руке оказалась незаметно вложенная мягкая ткань, свернутая в комочек. – Она схватила ее судорожно, еще не понимая происходящего, и поспешила сесть в экипаж.

– Надеюсь, наше знакомство продолжится, Андрей Григорьевич, всегда к вашим услугам. – Доктор Коровкин светло улыбнулся понравившемуся ему новому знакомому и велел кучеру ехать.

Мура обернулась, архитектор глядел вслед удаляющемуся экипажу.

Она судорожно сжимала руками, в мягких лайковых перчатках, еще одну перчатку, такого же неопределенно-темного цвета, из той же материи, с легким, едва уловимым запахом жасмина. Как эта потерянная перчатка оказалась у архитектора?

Глава 15

Пановский полностью отдавал себе отчет, что во всем Петербурге, да что там, в Петербурге, в России, только он, шеф сверхсекретного бюро Департамента полиции точно знал, какие основательные причины удерживали Государя Императора в Ливадийском дворце, заставляя его скрываться в Крыму и сказываться больным. Государь был недоволен и боялся возвращаться в столицу. Последняя шифрограмма, полученная оттуда и доставленная Пановскому, содержала всего несколько слов: «Осталось три дня. Торопитесь».

Лапидарность сообщения свидетельствовала о крайнем беспокойстве Императора. Пановский впервые подумал, что в случае невыполнения им взятых на себя обязательств ему может грозить смерть. Кто поручится, что Император не создал другого сверхсекретного . бюро – убирать таких, как он. Случись с ним, с Пановским, что-то – никому в голову не придет, что это отмщение царя Николая.

Пановский сидел в явочном пунцовом кабинете ресторана «Семирамида» и опять ждал появления Ильи Холомкова, за ним послали с требованием немедленно явиться. Золотоволосые амурчики с расписного потолка двусмысленно подмигивали: один, с задранной до колен рубашонкой, прикладывал к улыбающимся губам розовый пальчик, а другим грозил ему – в чем Пановский видел неприятный намек.

Шеф сверхсекретного бюро перебирал в уме события последних дней. Он мысленно сверял их с тайной, весьма скудной информацией, которую когда-то при личном свидании Государь заставил его выучить чуть ли не наизусть. Часть ее, определенная, конкретная, пригодилась ему в расследовании и поисках, туманные намеки только начали приобретать четкие очертания, – начали, да тут же стали ускользать прямо из-под носа. И добро бы он, Пановский, имел дело с искушенным противником, осмысленно и хитроумно противостоящим ему. Так нет, какие-то случайные люди оказывались на дороге, и своими непросчитываемыми действиями превращали и превращают его миссию во что-то кособокое.

Что удалось установить?

Первое. У князя Ордынского все-таки был ребенок, сын. Его выкрали из дома, зачем-то подбросили в витрину ширхановской булочной, и он замерз. Возможно, он умер раньше. Где же его похоронили? Или где он находится сейчас, если доктор Коровкин ошибся и ребенок был жив?

Второе. Фальшивое захоронение на Волковом кладбище посещал некто, переодевшийся в монаха Благозерского подворья. Или настоящий монах, спрятавший ребенка и взявший из его покровов документ, за которым шла охота, своими службами на могиле пытался скрыть, что захоронение фальшивое, отвести глаза следствию.

Третье. Монах мог взять только ребенка – живого или мертвого, – а документ мог находиться и в иконе, украденной из особняка. Он, Пановский, теперь почти уверен, что тайник, который они так безуспешно искали при обыске, находился в окладе иконы. Значит, если не икону, то документ оттуда могла взять и барышня Муромцева, которая проникла в кабинет князя. Может быть, по наущению монаха. Но зачем ей понадобился попугай? Агент Сэртэ чего-то недоговаривает, верно, была минутка, когда эта девица осталась в кабинете одна. Икону мог взять и сам Сэртэ, с него станет, – вещь дорогая. Итак, документ мог побывать в руках девчонки или еще в ее руках и находится, но нужен он монаху, если ребенок жив и теперь у него. Монаха найти не удалось, но девчонка может на него вывести, они непременно встретятся.

Слава Богу, есть еще исполнительные быстрые агенты – недаром получают немалое жалованье. Через извозчика удалось выяснить, что девчонка из семьи профессора Муромцева, друга Дмитрия Менделеева. Следовало, конечно, ворваться в профессорскую квартиру и перевернуть там все вверх дном – да очень это топорно, грубо. Можно ничего не найти, а шума потом в газетах не оберешься. Один Менделеев чего стоит. Заступится за своего друга, начнет копать да и вычислит, не дай Бог, истинную подоплеку. Великий ученый! Великий! А вот если установить денное и нощное наблюдение за профессорской дочкой, то можно аккуратно выйти на тех, кто препятствует успешному завершению императорского поручения.

Оставалось не вполне ясным – участвовал ли в деле доктор Коровкин. Случайно его вызвали в ту ночь в ширхановскую булочную или нет? Поставил он точный диагноз, ошибся или умышленно дал ложное заключение о смерти ребенка? Знал ли он, что ребенок – сын князя Ордынского? Агенты донесли, что доктор присутствовал при отъезде княгини с домочадцами. Наблюдал издалека, стоя на улице. Боялся попасться на глаза филерам? Правда, Холомков утверждает, что доктор Коровкин никогда не общался с князем Ордынским. Но что значат утверждения безмозглого Холомкова? Барышня Муромцева тоже с Ордынским не общалась, однако, под подозрением.

И самое главное, абсолютно достоверное. Княгиня приближается к своему ярославскому имению, в окружении челяди, никаких посторонних людей вблизи ее не видно. И ребенка при ней нет. В Москве ее догнал камердинер Григорий. Тоже без ребенка. Очень странно.

Если серьезно отнестись к ее словам, сказанным Холомкову, – а сказала она, что не уедет из Петербурга, пока не найдет своего ребенка, – значит ли ее отъезд, что она его нашла? Или узнала о его смерти? Где же ребенок? Жив? Мертв?

Конечно, наблюдение за княгиней и ее окружением будет продолжено. Но ограничиваться этим нельзя. Ребенка могут скрывать в другом месте. Тем более, если знают или догадываются, что мы, а может и не только мы, за ним и за документом, который должен быть с ним, охотимся.

На всякий случай следует сохранить наблюдение и за подворьем Благозерского монастыря. Иеромонах Амвросий явно что-то скрывал, вел себя странно. Там тоже может всплыть нечто интересное. Особенно, если на подворье пожалуют барышня Муромцева или доктор Коровкин. Тогда не останется никаких сомнений.

Пановский вспомнил рослого послушника, коловшего на подворье березовые поленья, потом мелькнула мысль о березовом полешке в детском гробике. Но подобная логическая связь ни о чем не говорила, березовых поленьев по городу – в любом дворе найти можно.

Осталось три дня, вспомнил он государево напоминание. Как будто он и сам не знал, что сроки проходят и приближается решающий день!

Да появится ли когда-нибудь, наконец, красавчик Холомков, херувим несчастный?

Илья Михайлович появился, стараясь скрыть неудовольствие и раздражение. Сколько можно заставлять его бегать в мерзкий кабинет, где он достаточно натерпелся унижений и оскорблений. Уговор, когда-то состоявшийся между ним и Пановским, на взгляд Холомкова, потерял свою силу. Он, Илья Михайлович, обещал служить у князя Ордынского и следить за его общением и почтой? Обещал – и свое обещание выполнил. Князя больше нет на белом свете. Служба окончена. В кои-то веки он, молодой и красивый мужчина, почувствовал себя свободным, начал возобновлять прежние знакомства и заводить новые, в чем по требованию Пановского долгое время отказывал себе, – и вот опять. Опять срочные вызовы, опять тайные свидания в опостылевшем кабинете ресторана «Семирамида»!

– А, дорогой Илья Михайлович! – Расплывшись в широкой улыбке, Пановский встал из-за стола и направился к мрачному Холомкову. – Наконец-то я вас дождался. Понимаю, понимаю, вам уж и не очень хочется со мной встречаться. Но я-то должен поблагодарить вас за службу на пользу Отечеству. Раздевайтесь, присаживайтесь рядышком – отметим нашу встречу. Отметим, потому что все самое неприятное для вас позади, а впереди, если и есть что-то, то только приятное.

Растерявшийся от непривычно дружелюбного тона Пановского Илья Михайлович насторожился и изучающе уставился на своего тайного мучителя. Потом медленно снял пальто, шапку, шарф, бросил их на кресло у входа и, ласково влекомый под локоток улыбающимся Пановским, последовал к столу.

– Решайте, дорогой Илья Михайлович, чем желаете усладить свою плоть? – Что закажем? Ради такого праздника, как сегодня, стоит и покутить. Я – угощаю. Не желаете ли телятину с вишнями? И к ней красного хорошего винца. Ах, жаль сейчас не время для моего любимого блюда – майской пулярочки! А то б непременно отведал и вас угостил. Но ничего, мы и так выберем что-нибудь стоящее, здешний повар всю каншинскую энциклопедию освоил. Мастер! – И Пановский, кривляясь, скрипучим тонким голосом фальшиво запел:

Бывало, подадут обедать, Уха стерляжья, соус, крем, Лимоном бланманже приправлен, Сижу и ничего не ем.

Он рассмеялся и похлопал обмякшего Холомкова по плечу.

– Нет, нет, братец, это не про нас. Мы-то все сметем и запьем хорошенько.

– Покутить я не прочь, – осторожно согласился Холомков, – но предполагаю, что встретились мы не только для этого. Кроме того, я и так вам очень обязан – злоупотреблять вашей добротой мне бы не хотелось. Пожалуй, ограничусь я сегодня простым комплексным обедом.

– Мудро, весьма мудро, – не стал спорить шеф сверхсекретного бюро, – сделаем заказ.

Посмотрим, что у нас в меню. Да, простенько.

Но и неплохо по цене. Что же нам предлагают на целковый? Суп марилуиз. Консоме легюм.

Пирожки разные. Стерлядь по-русски. Седло дикой козы с крокетами. Соус Поврат. Жаркое куропатки. Салат. Сыр баварский.

Пока официант выполнял заказ, Пановский продолжал развлекать Холомкова кулинарными байками и анекдотами, время от времени подливая ему в рюмку «Мартель». Но как только собеседники приступили к трапезе, Пановский прекратил паясничать и начал разговор, ради которого и вызвал на свидание агента. – Илья Михайлович, дорогой, понимаю, что вам пора остепениться, подумать о своем гнезде, найти достойную невесту. Конечно, Вам надо чаще бывать в свете, и я подумаю о выгодной для вас партии. Нет-нет, – успокоил Пановский Холмакова, явно испугавшегося открывающейся пред ним перспективны вступления в брак по требованию Пановского, – только в качестве доброго совета, рекомендации, дружеского участия. Вы – по вашим данным – заслуживаете самой блестящей невесты. Пора покончить с вдовством. Есть ли у вас кто-то на примете?

– Я совсем одичал на службе у князя Ордынского, – пожалел себя Холомков, – не мог завязать длительных отношений с нужными фамилиями. Времени не хватало.

– Теперь, – обнадежил Пановский размякшего от «Мартеля» агента, – его у вас будет предостаточно. В любом случае, если у вас возникнет необходимость получить точную информацию о той или иной претендентке на вашу руку и сердце, – не стесняйтесь, непременно обращайтесь, поможем всенепременно. Брак – дело серьезное, важно не ошибиться. Это я вам как старший друг говорю, вовсе не для морали, да вы и сами знаете. Мне бы хотелось, чтоб в нашей доверительной дружеской беседе сегодня не осталось никаких неясностей или подозрений. Поэтому я, друг мой, прямо вам сообщаю, что просил прийти вас сюда, чтобы обратиться к вам с личной просьбой. Нет, нет, это не приказ, не поручение – речь идет о маленькой услуге, и ничего больше.

– Если речь идет о маленькой услуге лично для вас, я рад буду ее оказать, – с сомнением в голосе произнес Холомков.

– Рад, рад, давайте выпьем за то, что, невзирая на всякие неприятности в прошлом, мы сохранили в себе и истинно христианское братолюбие, – воодушевлено улыбался Пановский, подняв рюмку.

Илья Михайлович начинал подозревать какую-то ловушку.

– Что я должен сделать? – спросил он, осушив очередную порцию «Мартеля» и чувствуя, что его снова охватывает раздражение.

– Ничего, практически ничего. Прошу вас отложить на три дня ваши наполеоновские планы по покорению женских сердец. Всего на три дня. Ненадолго, не правда ли?

– И чем я должен заниматься в эти три дня? – нетерпеливо спросил Холомков. – В сущности, тем же, – рассмеялся Пановски, откинувшись на спинку дивана, – покорять женское сердце.

– За три дня? Вы переоцениваете мои чары, – самодовольно улыбнулся Илья. – кто она?

– Не сомневаюсь, она станет для вас легкой добычей, – заверил возгордившегося Холмакова шеф сверхсекретного бюро, – не дама высшего света, не аристократка. Не избалованная вниманием богатых поклонников актриса. Всего-навсего профессорская дочка. Недавняя гимназистка. Вам и надо-то лишь познакомиться с ней и постараться извлечь из нее как можно больше информации. Какой – я скажу позже. Видите, совсем необременительная просьба. Ее выполнение займет всего-навсего три дня, ни часом больше. И мне по-человечески будет огорчительно и обидно, если вы откажете мне в пустяковой просьбе.

– Что за девица? Как ее фамилия? Где живет? – Холмаков заинтересовался.

– Девицу зовут Мария Муромцева, младшая дочь профессора Муромцева. Она случайно впуталась в одно дело по глупости детской, а я человек гуманный. Зачем невинное дитя мучить, лучше тихо и незаметно помочь ей выбраться из опасной зоны.

– Муромцев, – протянул в раздумье Холомков, – а я знаком с его дочерьми. Сегодня днем на выставке декадентов с ними разговаривал. Несколько часов назад. Да, припоминаю. Мария – младшая. Нет, старшая мне больше по вкусу.

– Вот как? Уже знаком? – Пановский резко дернулся. Неужели они давно знакомы и в сговоре? Он быстро понял, что это подозрение надо скрыть и продолжил спокойнее. – Что ж, оно и к лучшему. Значит, я правильное решение принял – обратиться к тебе. Это – перст божий. С кем были барышни?

– Их сопровождал какой-то доктор со смешной фамилией, кажется Кобылкин или Лошадкин...

– Может быть, Коровкин?

– Похоже.

– Ты с ним разговаривал?

– Совсем немного, он нервничал, что я оказываю знаки внимания Брунгильде – необычное имя у старшей, запоминающееся.

– Надо полагать, – выдержал паузу Пановский, – ты, представляясь барышням, упомянул, что служил секретарем у князя Ордынского?

– Да, а почему я должен был это скрывать? Вы меня об этом и не просили, – забеспокоился Холмаков.

– Нет-нет, все правильно. И что, задавали они какие-то вопросы о князе?

– Их больше интересовала княгиня – и доктора, и младшую Муромцеву. Да, они любопытствовали, была ли она гречанкой, был ли у нее ребенок и что-то еще в этом духе.

– Тебе не показалось это странным?

– Не показалось, – развязно усмехнулся Холмаков, – в газетах много писали о князе, о его смерти, об отъезде княгини. Что ж здесь удивительного? Иной раз и извозчики на эту тему рассуждают, и половые в ресторанах – грамотные все стали, газеты почитывают.

– Ах, Илья, Илья, – вздохнул Пановский, – нет у тебя интуиции, нюха, чутья. Были б – цены бы тебе не было. Тебе нужен такой человек, как я, чтобы направлял тебя на верный след. Вот залюбовался ты на старшую сестрицу, а младшая-то покрепче орешек будет. Тихий омут. Там и черти водятся, как знаешь. Коли уж ты согласился попробовать пленить ее сердце, надо тебе быть во всеоружии. А то ведь ты небось ничего странного в ней не заметил.

– Почему ж, заметил. Неумеренно пользуется духами, на разные части туалета выливает разные благовония. Отсутствие вкуса, или растяпа. Нюх у меня есть, а на запахи особенно тонкий, – похвастался довольный собою агент.

– Как знать, как знать, – засомневался Пановский, – не удивлюсь, если она это сделала умышленно. С какой-то тайной целью.

– Не пойму, в чем ее можно подозревать, – обиделся Холомков, – обычная девушка.

– Дорогой мой, эта самая обычная девушка нашла способ проникнуть в кабинет князя Ордынского и – возможно! весьма вероятно! – похитила там из тайника документ, которого мы с тобой де смогли обнаружить.

– Вот те раз, – присвистнул Холомков, сложив свои чувственные губы в скорбную дугу, как на трагедийной маске. – Никогда бы не подумал. Зачем ей этот документ?

– Правильный вопрос. Кто-то ее подослал. Понимаешь, нам важно ее не спугнуть, проследить пути перемещения документа. Сама барышня нам не нужна. Хотелось бы, чтобы ты заслужил ее доверие, может быть, через тебя она выведет и нас к тем, кого мы ищем. Понимаешь?

– Понимаю. Но как же я проникну в их дом, если я не знаком с профессором? Меня не примут, если я явлюсь с неожиданным визитом.

– Я все обдумал. Дом Муромцевых взят под постоянное наблюдение. Обо всех перемещениях обитателей дома меня уведомляют. Дежурит там за углом и постоянный извозчик с нашим человеком. Барышни, как я понял, на святках вовсю развлекаются. Развлекайся с ними и ты, следуй за ними на всякие увеселения. Случайная встреча – лучший способ продолжить знакомство, напроситься в гости. Постарайся быть внимательным, обо всем подозрительном немедленно сообщай мне. Только умоляю тебя – старшую пока оставь в покое, займись младшей.

– Хорошо, хорошо, – торопливо согласился Холмаков, – я все исполню наилучшим образом. Но ровно три дня.

– Уговор дороже денег, – пошутил Пановский, – ни часом больше.

– А через три дня и старшая уже не станет для меня запретным плодом?

– Разумеется, дорогой Илья Михайлович, воля ваша. Но я надеюсь, вы не поведете ее под венец? Девушка-то без приличного состояния.

– Нет, я предпочитаю более легкие способы наслаждения, – засмеялся Холомков. – Завтра с утра жду вашего гонца. И – по следу, по следу! За сладкой добычей!

В этот момент раздался условный стук в дверь. Мужчины замолчали.

– Войдите, – громко крикнул Пановский. В дверь заглянул стоящий на посту его человек.

– К вам посетитель, – сказал он и, получив разрешение, пропустил в кабинет агента Сэртэ. Тот выжидательно перевел взгляд с Пановского на Холомкова.

– Говори, можно, – скомандовал шеф сверхсекретного бюро.

– Порученное наблюдению семейство профессора Муромцева в полном составе покинуло квартиру и прибыло в Палату мер и весов. Удалось установить, что они ужинают в семье директора палаты Менделеева. Наблюдение установлено за домом и за квартирой.

– Кто еще зван на ужин? – спросил Пановский, мельком глянув на Холмакова.

– Насколько мне известно, в квартире только сотрудники Палаты.

– Имена всех переписать. Наблюдение продолжать. Всех посторонних, если таковые будут, проследить до места жительства.

Когда агент Сэртэ удалился из кабинета, Пановский устремил серые острые глазки на Холомкова.

– Вот видишь, Илья, мы немало сил бросили тебе в поддержку. Наши люди контролируют все дороги, подозрительные личности подвергаются тщательному досмотру. Каждый полицейский проинструктирован относительно поиска нашего документа. Не сегодня-завтра результат будет получен.

– Вы так часто говорите об этом документе, а я не имею представления, как он выглядит, что в нем написано. Вдруг он попадется мне на глаза в доме Муромцевых? Как я его узнаю?

– Что в нем написано, знать тебе не обязательно. Да ты и прочитать его не сможешь, как, впрочем, и никто из полицейских. Потому что написан он по-арабски на пергаменте. И украшен неповторимой тугрой. Ты его ни с чем не спутаешь. Увидишь – сразу поймешь, что это он!

– Да, пожалуй, прочитать по-арабски мог бы только покойный князь Ордынский, да еще два-три чудака из Общества любителей древностей, – подтвердил Холомков. – Но такие документы обычные люди в России с собою в кармане или в саквояже не таскают.

Глава 16

С выставки трое молодых людей возвращались в странном настроении, мысли их бродили далеко от живописи. Мура, сжавшись в комочек в углу экипажа, продолжала напряженно размышлять о безвозвратно, казалось бы, утерянной перчатке. Клим Кириллович пребывал в тягостном недовольстве собой, он считал, что не сумел защитить доверенных ему барышень от гнусных двусмысленных комплиментов развязного нахала. А Брунгильду ранил утонченный облик красивого молодого человека...

В доме Муромцевых Клим Кириллович задерживаться не стал, несмотря на любезное предложение Елизаветы Викентьевны отобедать с ними. Сославшись на неотложные дела, тщательно скрывая мрачное настроение, он отправился домой.

Вечером, во главе с Николаем Николаевичем, семейство Муромцевых в полном составе отправилось к Менделеевым. После петербургских улиц, тонущих в сыроватом зимнем мраке, после Забалканского проспекта – конечного пункта маршрута – широкого, уходящего вдаль, грохочущего конкой, правда, немноголюдного в вечерний час, после холодного пронизывающего ветра, налетевшего на Муромцевых из-под арки, когда они, уже оставив экипаж, направлялись в глубь двора, квартира Менделеевых показалась им особенно уютной.

В гостиной их радушно приняла Анна Ивановна Менделеева, кроме нее возле стола хлопотала молодая женщина, красивая, с копной пышных рыжих волос и нежным бело-розовым цветом лица, со смешливыми ямочками в уголках губ, представленная как сотрудница Палаты – Ольга Озаровская. Она помогала Анне Ивановне разливать чай и улыбалась, охотно включаясь в разговор.

– Елизавета Викентьевна только давеча интересовалась, как вы устроились на казенной квартире, – принимая чашку чая, гудел несколько в нос Николай Николаевич.

– Разместились, – приговаривала Анна Ивановна, проверяя, удобно ли расположились ее гости, – комнаты сравнительно небольшие, но помещение для кабинета обширное, расставили и полки, и шкафы для книг и бумаг, у нас их громадное количество. И работать Дмитрию Ивановичу там никто не ме-|Шает, не ходит над головой – последний этаж он сам выбирал... Сегодня Дмитрий Иванович Ј утра расстроен, – Анна Ивановна перевела разговор на далекую от квартирного устройства тему, – опять что-то прочитал о том, что Рамзай, тот, который открыл гелий по солнечной линии спектра, предполагает наличие элементов с таким ничтожным весом, что места им в периодической таблице не находится. Хорошо, что с Дмитрием Ивановичем сейчас разговаривают «валерьяновые капли».

Видя замешательство гостей, Озаровская пояснила:

– Так мы между собой называем Сапожникова, нашего сотрудника. Он один может успокоить Дмитрия Ивановича. Милый человек... Признаюсь, я когда поступила сюда на службу, Дмитрия Ивановича боялась, загляну в его кабинет тихо – сидит грозный, в клубах папиросного дыма, на стенах, на столах, на полу книги и инструменты – ни дать ни взять, Параде лье...

– Вы смелая женщина, – искренне восхитилась Елизавета Викентьевна, – как вы решились служить на научном поприще?

– Пока не знаю, окончательно мое решение или нет. Впрочем, сейчас Дмитрий Иванович принял на службу в Палату еще несколько женщин, все они прекрасно справляются со счетной работой.

– Эмансипация! Я, например, не хотел бы, чтобы в моей лаборатории появились женщины, им не место среди реактивов, да и вредно это, – высказал свое мнение по женскому вопросу и профессор Муромцев. – А как вам удается ладить с Дмитрием Ивановичем – характер-то у него не сахар!

– Ладим, ладим, – Озаровская ослепительно улыбнулась, – нам теперь даже нравится, когда он нас хвалит: «Хорошо посчитали, справились... Сразу видно – голова у вас не редькой».

Барышни фыркнули, лицо Николая Николаевича озарилось широкой понимающей улыбкой.

– Присутствие сотрудниц в Палате вынуждает Дмитрия Ивановича быть деликатным.

– Помнишь, Олечка, про собаку? – лукаво улыбнулась Анна Ивановна.

– О, это было великолепно! Мы потом полдня смеялись. – Озаровская напустила на себя важный вид и стала с помощью мимики и голоса изображать Менделеева. – Заходит он как-то к нам с новым сотрудником и говорит ему: «Если вам надо что-либо вычислить по формулам Чебышева, вы обращайтесь к барышням, к барышням, они на этом уж.... – тут он замялся, как бы подбирая слова, – они на этом собачку скушали!» Видно, слова «собаку съели» показались ему чересчур грубыми для таких деликатных существ, как мы...

– У вас блестящий артистический дар, – признал восхищенно профессор Муромцев. – Очень похоже. Вы созданы для сцены.

– Благодарю вас, – прищурила смешливые глаза Озаровская, – я подумаю.

– А чем, милая Елизавета Викентьевна, занимаются ваши чудесные девочки?

Анна Ивановна ласково взглянула на слегка засмущавшихся девушек.

– Брунгильда показывает хорошие успехи в музыке, собирается стать виртуозкой, много работает за инструментом, – горделиво ответила Елизавета Викентьевна, – а Машенька еще не решила, чем заняться, в раздумье.

– Не собирается ли на Бестужевские курсы? – Теплый взгляд Озаровской обратился к младшей дочери профессора: – Вы не интересуетесь науками?

– У меня нет таланта, – огорченно сообщила Мура, понимая, что нельзя к серьезным занятиям наукой отнести ее опыты с падающими вниз маслом бутербродами.

– А есть ли у барышень женихи? – лукаво поинтересовалась хозяйка.

– Официально никто еще не просил руки, – Елизавета Викентьевна охотно поддержала разговор, принимающий интересный оборот, – мала еще Маша, а вот Брунгильда привлекает внимание поклонников. А ваша Любочка обручена ли уже?

– Еще нет, – вздохнула хозяйка, – но, кажется, я знаю, за кого она выйдет замуж. Внук Бекетовых, Александр, часто бывает в нашем доме, да и летом из Шахматова в Боблово к нам чуть не каждый день жалует...

– Полагаю, тема не для мужских ушей, – воскликнул профессор Муромцев, чувствуя, что есть повод встать из-за стола. – Вы не будете возражать, Анна Ивановна, если я пойду засвидетельствую свое почтение Дмитрию Ивановичу?

– Разумеется, не возражаю, дорогой Николай Николаевич, и у нас будет возможность посплетничать, а то вы нас стесняете.

Николай Николаевич шутливо погрозил всем пальцем и вышел из гостиной.

«Но я не создан для блаженства, ему чужда душа моя, напрасны ваши совершенства...» – пропел он, удаляясь в коридор, который вел к кабинету Менделеева.

Женщины рассмеялись и продолжили разговор, правда, уже на другую тему.

– Я беспокоюсь за мужа – поделилась своей тайной тревогой Анна Ивановна. – Теряет зрение. Почти ничего не видит, не расстается с сильной лупой. Как дальше будет? Ему и писать надо, и читать, и все своими глазами видеть.

– Что говорят доктора? – участливо спросила Елизавета Викентьевна.

– Ничего утешительного, – с грустью ответила Анна Ивановна, – прогнозов хороших не дают. Правда, нам сказали, что в Военно-медицинской академии есть блестящий специалист, который может провести операцию. Но боязно. А вдруг совсем ослепнет? Опасно, да и не согласится он, я думаю...

– Как бы я хотела увидеть Дмитрия Ивановича, – воскликнула Мура, внимательно слушавшая разговор старших, пока Брунгильда с Ольгой говорили вполголоса о своих театральных впечатлениях. – Выйдет ли он к нам?

– Да вот Дмитрий Иванович, похоже, идет. – В наступившей на минуту тишине ясно слышались звуки приближающихся веселых мужских голосов. – Не бойтесь, – улыбнулась Анна Ивановна Муре, – он не страшный.

В дверях показался Николай Николаевич Муромцев, а чуть позади Дмитрий Иванович, придерживаемый под локоть длиннолицым брюнетом лет тридцати. Худощавый, глаза навыкате, движения замедленные, верно, это и есть Сапожников – «валерьяновые капли» – догадались Муромцевы. Брунгильда машинально выпрямила и без того натянутую, как струна, спину, изящно повела точеным подбородком в сторону «валерьяновых капель».

Внимание Муры было обращено только на Дмитрия Ивановича – большой, рослый, плечи чуть приподняты, в правой руке он нес стеклянную шкатулку с папиросными принадлежностями, левой жестикулировал, продолжая начатый ранее разговор. Крупное лепное лицо, обрамленное пышными каштановыми с проседью волосами, длинная седая борода, мощные надбровные дуги при отсутствии бровей... Саваоф, или Зевс, определила для себя Мура.

Одет был Дмитрий Иванович в широкую суконную куртку темно-серого цвета. Он остановился, обвел глазами присутствующих и направился к Елизавете Викентьевне.

– Дорогая Елизавета Викентьевна, всегда рад вас видеть, вы все так же прекрасно выглядите. Вы меня простите, я не мастер на комплименты. Ваши дочери, Николай Николаевич? – Он подошел к барышням, потрепал их по плечу, легонько и с опаской. – Выросли! Невесты! Хороши, очень хороши!

Мура смотрела снизу вверх на великого ученого, поражаясь темной синеве его молодых глаз. Дмитрий Иванович резко повернулся и прошел к столу, сел, взял чашку чая, приготовленного по специальному для него рецепту самой Анной Ивановной, отхлебнул и сказал:

– Надеюсь, девушки не занимаются науками. Хорошо, если так, уберегите их, Николай Николаевич, от наук. Стоит только женщине заняться наукой, как она ничем остальным не

Интересуется.

– Дмитрий Иванович, – перебила его

Озаровская лукаво, – я, например, интересуюсь театром.

– Вы не в счет, – отрезал Менделеев, – а вот на ваш пример два других. Химик Волкова имела редкий талант, а превратилась в аскета, заболела психически. Или вот Лермонтова – тоже аскет. Женщина должна заниматься искусством, она для этого создана. – А как же Софья Ковалевская и Мария Складовская? – подзадорила Дмитрия Ивановича Елизавета Викентьевна.

– Из Софьи Ковалевской тоже толку не было в жизненном смысле, – упорствовал Менделеев, – а о Складовской мне не напоминайте. Что она придумала? Элементы испускают какие-то лучи, свечение? Такое мифическое свечение отдает духами, призраками...

Дмитрий Иванович насупился, длинные его выразительные пальцы задвигались, он взял было печенье, но тут же отложил его. И утвердительно сказал:

– Дамы меня простят, если я закурю папироску.

Никто не возражал, зная, что возражать Менделееву опасно, – разволнуется, может закричать, профессор Муромцев еще в экипаже разъяснил дочерям, что перебивать речи Менделеева вопросами не рекомендуется.

– Пожара не устрою, пока бодрствую, – продолжил тут же ученый, вынув из стеклянной шкатулки листок бумаги и скручивая папиросу. – А вот если засну, все на свете могу проспать. Был такой случай, ехал за границу. В купе со мной разместился англичанин. В вагоне случился пожар. Поезд остановился, началась беготня и суета, крики и тушение. Я проснулся, когда все было кончено, спрашиваю у англичанина: «Почему же вы меня не разбудили?» И знаете, что он мне отвечает? «Да еще рано было, до нашего купе пожар не добрался».

Шутливый тон хозяина дома прибавил Муре решимости.

– Дмитрий Иванович, – расхрабрилась она, – а правда ли, что вы думаете о полете в мировое пространство?

– Нет, милая Маша, лететь я уж стар, мне и аэростата хватит. А вот вы или ваши дети, наверное, полетят – Константин Эдуардович, наш калужский затворник, сообщил мне в письме, что вот-вот будет готов проект ракеты. Только найдется ли еще один граф Олсуфьев, чтобы деньги дать на это? У нас, знаете как, на самое необходимое денег нет. Он затянулся папиросой и выпустил вверх огромный клуб дыма, взял со стола графинчик и плеснул себе в чай красного вина. – Я читала вашу книжку о спиритизме, – робко сказала Мура. – Мне кажется, что у спиритизма есть простые причины, и вы так пишете. – Слышу достойные речения достойной дочери достойного профессора, – одобрительно закивал могучей головой Менделеев. – Чудеса разные бывают. Несколько лет назад один американский химик создал синдикат «Аргентариум» и быстро начал писать в газетax, рассчитанных на дураков, что из серебряных мексиканских долларов может получать золотые слитки. Мошенник, а величает себя химиком, – Менделеев положил на блюдце погасшую папиросу, – его купили владельцы серебряных рудников, чтобы товар свой ловчее сбывать. Вот и все чудо алхимическое.

– Дмитрий Иванович, – Мура спешила, чувствуя, что хозяин вот-вот уйдет вновь в свой кабинет, – вы великий ученый, скажите, пожалуйста, а есть ли что-то, в чем вы ошибались, или что-то – в науке или в жизни, – что разгадать невозможно?

Дмитрий Иванович серьезно посмотрел на девушку:

– Были, были и у меня ошибки, и будут, не сомневаюсь. Это не значит, что правильного решения не существует. Оно всегда есть.

– А как, как его найти? – взволнованно продолжала Мура.

Менделеев налил себе в рюмку немного красного вина, медленно опрокинул его в рот, облизнул красиво очерченные губы и снова обратился к забавной девчушке:

– Отвечу вам как автор докторской диссертации, посвященной спиртовым растворам. Явления науки и явления жизни требуют хорошего растворителя. Только тогда открываются новые свойства вещества или жизненного события. Открывается их суть. Разгадать и понять можно все. Запомните, милая Машенька, это в человеческих силах.

– А периодический закон вы открыли тоже с помощью растворителя? – не отставала Мура.

– Да, девочка моя, я его мысленно увидел. Своего рода озарение.

– Озарение – удел великих, – заметил профессор Муромцев.

– Ничего подобного, – возразил Менделеев. – Попробую объяснить. Озарение каждому доступно. Секрет в том, что надо развивать слух. Не обычный слух и не музыкальный, а... как бы точнее выразиться? Надо уметь слушать, что подсказывает тебе ход событий, обращать внимание на знаки, какие-то метки, постоянно попадающие в твое поле зрения – если ты на правильном пути, конечно. Иногда эти вестники кажутся мусором, чем-то лишним, ненужным, досадным, а все их значение открывается полностью только тогда, когда их количество переходит в качество – тогда и случается озарение. Понятно ли я объяснил? Вовремя понять сигналы, расслышать их. Как будто кто-то незримый ведет вас за руку по темной дороге. Так понятней?

– Не волнуйся, Дмитрий Иванович, – жена попыталась его успокоить, – это ведь и понимать не надо, это ведь чувствуется.

– Спасибо, Дмитрий Иванович, – подхватила, пытаясь скрыть волнение, Мура, – я запомню. И этот разговор, и этот вечер.

– Ну, ну, – Дмитрий Иванович встал из-за стола, – рад был повидаться. Не оставляйте старика, не забывайте...

Глава 17

Полина Тихоновна радовалась – наконец-то Климушка дома. Вчера вернулся после поездки с барышнями Муромцевыми мрачный, весь обед тягостно молчал, а потом поехал с визитами, в лабораторию – поздно вернулся, поздно лег. Ей так и не удалось выяснить причину беспокойства племянника.

– Дорогой, – Полина Тихоновна зашла издалека, – тебе не кажется, что современные дамские прически и шляпы опасны для здоровья? В волосах гребни, гребешочки, шпильки без числа и сверху на них еще и шляпа с цветочками, бантами, птичками... Я думаю, такой убор вреден, он может вызвать головные боли, приливы, головокружения. Я не ханжа, и признаю моду, но...

– Тетушка, – вздохнул невесело Клим Кириллович, – вы, женщины, так часто меняете моду, что любые излишества в ваших туалетах не успевают принести слишком серьезный вред.

– А вуаль, не слишком ли она изнеживает кожу, а потом дамы и барышни жалуются на пятна и прыщи, на плохой цвет лица...

– Прыщи не так страшны, как катары, насморки, воспаления уголков рта. Вуаль может защитить от жары, она уместна на Востоке, а нашим дамам следует вести себя осторожнее, зимой при дыхании остывающий воздух дает неприятный осадок на внутренней стороне вуали, отсюда болезни.

Уловив чутким ухом в терпеливых, хмурых разъяснениях Клима Кирилловича обычные для него спокойно-добродушные интонации, Полина Тихоновна решила, что пора сменить тему разговора.

– Понравилась ли тебе выставка? Пишут, что ничего значительного не было, а яркие декорации затеяны, чтобы хоть как-то привлечь внимание к заурядным картинам...

– Я не согласен с этим мнением. Конечно, я не знаток в живописи, но то, что я увидел, необычно и неординарно.

И Клим Кириллович стал рассказывать тетушке о выставке. Спокойный доклад племянника окончательно придал Полине Тихоновне решимость пойти в более волнующем ее направлении.

– Брунгильда чудо как хороша, – осторожно начала она, – тоненькая, грациозная...

– Да, Брунгильда очень грациозна, – признал доктор Коровкин и с грустью добавил: – Она привлекает внимание, к сожалению, и недостойных ее людей тоже.

– На выставке вы встретили знакомых? – безразличным тоном задала очередной нужный вопрос тетушка Полина.

– Знакомых не встретили, а вот новые знакомства завели – одно приятное, с архитектором. Другое неприятное – некий развязный хлыщ навязывал нам свое общество, смутил своими комплиментами и расспросами Муру, слишком пристально, до неприличия, разглядывал Брунгильду.

Лицо Клима Кирилловича приняло вчерашнее, мрачноватое выражение, но тетушка Полина радовалось, что ее Климушка высказал вслух печалящие его мысли. Он приревновал Брунгильду – так поняла она по его ответу. Теперь следовало направить разговор в более безопасное русло.

– Я все думаю и не решаюсь спросить. Брунгильда, есть ли это имя в святцах? Почему Муромцевы так назвали дочь? У младшей имя вполне православное – Мария.

Но Клим Кириллович не успел ничего ответить – раздался звонок в дверь, мальчишка-посыльный принес записку. Развернув листок бумаги, Клим Кириллович увидел поспешно нацарапанные слова:



«Дорогой Клим Кириллович! Никому не показывайте эту записку, никому не говорите. Прошу вас, срочно приезжайте сегодня – как бы случайно – к нам, мне непременно надо с вами поговорить наедине по важному секретному делу. Не раньше 7 часов вечера.

Мура».



Клим Кириллович, сказав тетушке о нежданном срочном вызове и сославшись на необходимость порыться в справочниках, прошел в свой кабинет, разорвал на мелкие клочки записку и сел за письменный стол.

Что случилось? Почему такая таинственность? Прилично ли ему откликаться на приглашение юной девушки? Что скажет профессор Муромцев, Елизавета Викентьевна?

Вопросы не имели четких ответов. После некоторого раздумья доктор решил исполнить просьбу, изложенную в записке. Он не представлял себе цели предстоящего визита и пытался отгадать – о каком секрете шла речь в записке младшей профессорской дочки?

Не появился ли в окружении Брунгильды кто-то, кто может пленить ее сердце, – его соперник? Нет, вряд ли. Возможно, девочка хочет сделать сюрприз папе или маме, подготовить святочную шутку, не посвящая в нее старшую сестру, хочет с ним посоветоваться – похоже на Муру. Но почему с такими предосторожностями? Вчера в экипаже Мура была непривычно молчалива, впрочем, Брунгильда говорила за троих – как тонко она понимает музыку, живопись…

В конце концов доктор так взволновался от неопределенности, что едва дождался указанного часа и в непроходящем нетерпении добрался до квартиры Муромцевых.

Дверь ему открыла горничная Глаша, сообщившая, что профессор с женой и Брунгильдой уехали на благотворительный университетский вечер, дома лишь барышня Маша, которая неважно себя чувствует. Глаша явно обрадовалась неожиданному визиту Клима Кирилловича, в ее глазах он обладал непререкаемым авторитетом, с тех самых пор как помог ей удачно избавиться от болезненного нарыва на среднем пальце правой руки – и потребовалось-то всего приложить распаренную луковицу, никакого хирургического вмешательства, так пугавшего Глашу. Девушка сказала, что доктор, может быть, зайдет к барышне, лекарства ей порекомендует?

Клим Кириллович, подивившись про себя изобретательности Муры, подал Глаше пальто и шапку, снял галоши и проследовал в гостиную. На диване полулежала под пледом несчастная Мура. Глаза ее горели, щеки казались покрытыми нездоровым румянцем, она теребила в руках какую-то книгу.

– Добрый вечер, Мария Николаевна, – сдержанно приветствовал ее доктор, ощущая за спиной взгляд довольной Глаши, – никак вы заболеть вздумали? Совсем лишнее, уверяю вас. Хорошо, что я случайно заехал – совсем забыл, что вы собирались на благотворительный вечер. Давайте-ка я посмотрю своим медицинским взглядом, чем можно вам помочь.

Он взял стул, присел на него рядом с диваном. Мура смотрела на него паническим взглядом. Он взял ее руку, чтобы пощупать пульс, – рука ее дрожала. Потрогал лоб – нет, температуры у девушки не было. И все-таки он, решив до конца продолжить предложенную Мурой игру – да и игру ли? – обернулся к почтительно замершей Глаше.

– Простуда, пока в легкой форме. Надеюсь, удастся остановить. – Он снова повернулся к мнимой больной. – Милая Маша, откройте рот. Покажите язык. Так, язык чистый. У вас что-нибудь болит? Дышать трудно? Вы не могли чем-нибудь отравиться?

Мура мотала головой, в глазах застыла безмолвная просьба о помощи.

– Глаша, – обернулся Клим Кириллович к привставшей на цыпочки горничной, – приготовьте клюквенный или брусничный морс, да побольше. Кроме того, в мисочке разведите уксус с кипяченой водой и принесите парочку бязевых или льняных салфеток для компресса.

Глаша удалилась исполнять распоряжения доктора.

Как только она скрылась за дверью, Мура приподнялась, села, схватила за руку доктора и быстро зашептала.

– Доктор, придумайте что-нибудь, чтобы ее услать, мне надо поговорить с вами без свидетелей, только вы мне можете помочь, прошу вас.

Она снова откинулась на высокие подушки и прижала палец к губам, закрыв глаза.

Клим Кириллович взял стул и передвинул его к столу. Он пребывал в недоумении. Что значат все эти уловки? Зачем? Он поглядывал на Муру, не зная, что предпринять. Заслышав легкие шаги Глаши, быстро взял свой саквояж, вынул из него бланк рецепта и начал на нем писать.

– Куда прикажете поставить, доктор? – спросила горничная, держа на подносе миску, кувшин и стакан. Через руку у нее были перекинуты салфетки.

– На стол, пожалуйста, сюда, – Клим Кириллович не поднимал глаз. – И еще. Инфлюэнца нынче опасная – мягко стелет, да жестко спать. При первых признаках надо предпринимать экстраординарные меры. Я выписал рецепт на сильное и дорогое лекарство, к сожалению, оно есть только в аптеке Пеля, далековато. Но не откажитесь, сударыня, сходить за ним. Возьмите деньги. Я пока займусь компрессами. И буду наблюдать состояние больной.

Глаша взяла деньги и рецепт, глянула на Муру, которая полулежала с закрытыми глазами, и заторопилась выполнять распоряжение доктора. Доктор намочил салфетку водой с уксусом, сложил ее в несколько слоев и положил на лоб девушки. Входная дверь хлопнула, и Мура тут же скинула компресс со лба, привстала и быстро заговорила:

– Милый доктор, простите за комедию, спасибо, что вы мне помогли и поверили. У нас мало времени. Не думайте, это не бред, не причуды, не капризы – я сегодня всю ночь думала, глаз не сомкнула и поняла, что только вам могу довериться. Я все продумала, утром пошла с Брунгильдой в кондитерскую, полакомиться пирожными и там в удобную минуту передала посыльному записку. Где записка?

– Я ее разорвал.

Из монолога Муры Клим Кириллович понял только, что Мура не на шутку встревожена.

– Ах, я надеялась, что вы ее сожжете. Вдруг ее кто-то прочитает? Это опасно. – Мура в отчаянии вплеснула руками.

– Успокойтесь, милая Машенька, никто ее не прочитает, я разорвал ее на мелкие-мелкие кусочки.

Лихорадочное состояние Муры не нравилось Климу Кирилловичу, он уже подумывал, не дать ли ей брому.

– Хорошо, хорошо, я вам верю, – продолжала с беспокойством Мура, – сейчас я все расскажу. Мне нужен ваш совет, ваша помощь. Но обещайте мне, что это останется нашей тайной?

– Обещаю, клянусь именем Гиппократа, – торжественно заверил доктор.

– Клим Кириллович, вы напрасно шутите, все так серьезно, – досадливо поморщилась Мура, недовольно приподнимая черную, словно нарисованную, бровку, – и даже опасно.

– О чем вы говорите? – Клим Кириллович недоумевал, он все еще ничего не понимал.

– Обо всем, решительно обо всем. Я открою тайну вам – об этом не знает никто, ни мама, ни папа, ни сестра. Но вы обещали мне ее сохранить. Не только потому, что меня будут бранить, если узнают, но и потому, что всем нам может грозить чудовищная опасность. Я это поняла сегодня ночью, когда мы вернулись от Менделеевых и я никак не могла заснуть. Тайные знаки, которые накапливаются, поиск простого решения, озарения. Всякая всячина кружилась в моей голове – просто метель какая-то – и вдруг все остановилось, знаете, как в калейдоскопе – кучка разноцветных стеклышек складывается вдруг в четкий прекрасный геометрический рисунок. Я вдруг все увидела, и все поняла. И поняла, что Менделеев прав... Глаза Муры горели.

– Подождите, подождите, я ничего не понимаю. – Клим Кириллович начинал чувствовать, что беспокойство Муры передается ему, но как можно терпеливее сказал: – Давайте по порядку. Какую тайну вы хотите мне открыть? Постарайтесь не уклоняться от существа.

– Милый Клим Кириллович, – Мура вскочила с дивана и села за стол напротив доктора, – я начну с попугая. Мы с сестрой сказали родителям не всю правду. Попугая нам предложил сторож особняка князя Ордынского. Это так. Но взяла попугая я сама – сторож провел меня в особняк и показал, как пройти в кабинет князя. А сам вернулся к коляске, к Брунгильде. И я оказалась в этом странном кабинете одна. Признаюсь, мне было очень страшно. Особенно, когда произошло непонятное превращение с иконой. Вы читали в газете, что из особняка украли икону? Нет?

Она исчезла в ночь именно после моего посещения.

– Но вы не причастны к краже иконы? Вас не могут заподозрить? – испугался Клим Кириллович, – Вы не брали икону? И вышли из особняка только с попугаем в клетке? Правильно?

– Да, да, именно так. Но, Клим Кириллович, слушайте дальше. Я подходила в кабинете к этой иконе – к образу Богоматери с младенцем. Обычная икона, но она показалась мне странной, знаете, безотчетное чувство, мгновенно возникшее ощущение, не знаю почему. – Мура снова вздернула недовольно бровку. – Не улыбайтесь, я просто пытаюсь вам объяснить, почему я до нее дотронулась. Почему мне захотелось погладить рукой серебряный оклад. Лучше бы я этого не делала! – Мура в отчаянии закрыла лицо руками.

– Продолжайте, продолжайте, я внимательно слушаю, – доброжелательный, ровный голос Клима Кирилловича успокаивал.

– Клим Кириллович, поверьте мне. – Мура отняла руки от лица. – Я провела рукой по окладу и вдруг услышала странный звук. Отдернула руку и увидела, что изображение поползло вниз, а за ним стало открываться другое, совсем другое.

– Тайник? – вопросительно-утвердительно предположил доктор.

– Не знаю, я не смотрела, я испугалась и убежала. Но открывшая картина до сих пор стоит у меня перед глазами – образ святого царя Феодора Борисовича на фоне горы с храмом.

– Царя Феодора Борисовича? – переспросил доктор. – Святого царя? Не могу такого припомнить. Вы не путаете?

– Нет, доктор, нет, – уверенно подтвердила Мура, – вокруг нимба шли слова: «Василий Смиренный, Феодор Борисович».

– Но что вас так напугало? – сочувственно спросил Клим Кириллович.

– Не знаю, – понурилась Мура, – я убежала и не возвратила изображение Богоматери на прежнее место, я же не знала тайного механизма...

– Странно, – Клим Кириллович нахмурился, – сторож, которого мы подозреваем в причастности к секретным службам, должен был понять, что это вы открыли тайник. Вас должны искать.

– Клим Кириллович, – голос Муры перешел на шепот, – я ужасно волнуюсь, мне кажется, что за мной везде следят. Я вам не сказала самого главного – там, в особняке, убегая из кабинета, я случайно обронила свою перчатку.

– О Боже! – воскликнул доктор Коровкин, вскочил со стула и стал ходить взад и вперед по гостиной, Мура следила за его перемещениями. Климу Кирилловичу не хотелось еще больше пугать Муру, но и преуменьшать возможную опасность не следовало. – На перчатке были ваши инициалы?

– Нет, ничего не было, но это и неважно. Важнее другое. Вчера я получила эту перчатку, мне ее вернули!

– Как? Кто? – остановился доктор.

– Вы и не заметили, – Мура смотрела на Клима Кирилловича широко раскрытыми глазами, с трудом сдерживая слезы, – и я вам не сказала, потому что была поражена и испугалась. Когда мы садились в экипаж, помните, после выставки, Андрей Григорьевич, архитектор, незаметно сунул мне в руку мою потерянную перчатку.

– Андрей Григорьевич? – переспросил недоуменно Клим Кириллович. – А он произвел на меня благоприятное впечатление.

– И на меня тоже, – подхватила Мура, – и на меня. Но вы понимаете, что это значит?

– Что? – спросил настороженно доктор.

– В кабинете он был точно, свою перчатку я обронила там. Одно из двух. Либо он из этих самых секретных служб, которые охраняют особняк. Либо... – Слезы исчезли из глаз Муры, взгляд стал строгим и торжествующим. – Либо он не из секретных служб и сам украл икону!

– Что вы говорите?! – Доктор снова сел напротив Муры. – Как он мог украсть? И главное – зачем?

– Вы сами предположили, что там был тайник! – воскликнула Мура. – Я туда не заглядывала. А вдруг гам что-то было? А вдруг он и приходил за тем, что спрятано в тайнике?

– Не верю, – Клим Кириллович покачал головой, – положим, там было что-то спрятано, что он мог взять, но зачем уносить саму икону? И как он мог проникнуть в кабинет?

– Ответ на этот вопрос я знаю, – твердо сказала Мура. – Догадываюсь. Объяснение может быть только одно. Он архитектор. Он мог строить этот особняк. Тогда он знает и подземный потайной ход в кабинет князя Ордынского.

Доктор Коровкин опешил.

– Н-да, – произнес он после долгой паузы. – Если даже и так, нас это не касается. Надо было только его поблагодарить за то, что он вернул вам вашу перчатку.

– Еще не все, – Мура продолжала преподносить доктору сюрпризы, – не все. Он странно смотрел на меня на выставке. С самого начала, я вспомнила ночью.

– Вам показалось, – возразил доктор, – вы задним числом начинаете придумывать...

– Нет, – не согласилась Мура, – я сразу заметила, но тогда не придала значения. А ночью стала вспоминать все по порядку и припомнила еще некоторые странности. Если, конечно, принять исходную гипотезу. Подумайте сами, – убеждала она Клима Кирилловича, – он, архитектор, знаком с противным Холомковым, секретарем князя Ордынского, очень давно. Если Андрей Григорьевич знает тайные подземные ходы в кабинет князя, значит, он мог ими пользоваться и раньше, общаться с князем. Так?

– Допустим, – не стал спорить доктор.

– И вам не кажется странным, что архитектор, построивший дом для князя, общается с ним не открыто, а пользуется потайным ходом?

– Пожалуй, это, действительно, может вызвать вопросы, – осторожно отреагировал на домыслы Муры доктор. – И что?

– Значит, у князя и архитектора была какая-то общая тайна. Архитектор наверняка должен был знать, что секретарь князя-отшельника взят на службу после того, как погибла его несчастная жена. – Почему вы так решили?

Клим Кириллович внимательно смотрел на Муру.

– Вспомните, на выставке... Ну же! – азартно вскрикнула Мура. – Архитектор зачем-то спрашивал о здоровье жены Холомкова.

– Но он действительно мог не знать о ее смерти. – Доктору Мурин ход мысли не казался убедительным.

– Я понимаю, – упрекнула Клима Кирилловича Мура. – Вы все еще думаете, что я все придумала. Из-за испуга, из-за несчастной перчатки. Так нет же! Нет! Вспоминайте! – требовала девушка от ошеломленного неожиданными откровениями Муры доктора. – Как только секретарь князя стал рассказывать о таинственной княгине, архитектор явно заскучал.

– Вы хотите сказать, что он знал княгиню и пытался скрыть свое знакомство за внешним безразличием?

– Дорогой Клим Кириллович! – Мура в досаде откинулась на спинку стула, умный, милый Клим Кириллович не улавливал ее мысли. – Дело не в княгине! Наверняка ее знал! Какой же вы, право, ненаблюдательный. Архитектор притворился именно в тот момент, когда ему должно было быть интереснее всего! В тот момент, когда Холомков стал насмешничать и говорить, что княгиня повредилась умом и бродит и ищет своего ребенка... Согласитесь, история с княгиней – загадочная, и здесь есть к чему проявить интерес постороннему человеку.

– Хорошо, хорошо, – подгонял Муру без всякого воодушевления доктор, – что же из этого следует?

– Из этого следует, что княгиня ничего не выдумывала, что архитектор знал не только о существовании княгини, но и о ребенке.

– О-о-о! Скажите еще, что он украл его! – возмущенно воскликнул доктор. – Это уже чересчур!

– Не знаю, – к ужасу доктора Коровкина глаза Муры неожиданно озорно заблестели, упрямо и вызывающе, – этого я еще не знаю. Но я знаю нечто другое, и это так ужасно и странно, что и не знаю, как вам это сказать.

– Говорите, я уже не удивлюсь ничему, – ответил обреченно доктор, вспомнивший вдруг, что скоро может вернуться горничная с лекарствами, и заметивший, что вторая льняная салфетка все еще сухая, что может выдать их с Мурой обман. И стал быстро сворачивать салфетку, чтобы погрузить ее в раствор уксуса. – Говорите скорее, время идет.

Мура дождалась, пока он опустит салфетку в миску, взглянула ему прямо в глаза.

– Доктор, скажите честно, неужели вы его не узнали?

– Архитектора Андрея Григорьевича? – уточнил доктор.

– Да, да, его, – нетерпеливо подтвердила Мура. – Ведь это был тот самый монах с Волкова кладбища! Ну, вспоминаете? Он! Я не сомневаюсь ни на минуту! Сделайте усилие, представьте себе его в монашеском одеянии! Представили? Рост, общий силуэт, и главное, движения, быстрая, плавная походка, скользящая, как будто его несет ветром.

Доктор опустил глаза, пытаясь сосредоточиться.

– Теперь вы все должны понять, – взволнованно продолжала Мура, – он был на могиле того самого ребенка, которого вы вынимали из витрины ширхановской булочной, ребенок был завернут в дорогую пеленку, вы сами это признали после допроса. Это ребенок княгини Ордынской, наследник князя! Вы же сами говорили, что подкидыш необычный! – в отчаянии воскликнула Мура, видя полную оторопелость доктора.

– Допустим, – доктор, с трудом взяв себя в руки, постарался стряхнуть охвативший его озноб, – допустим, я держал в руках похищенного наследника князя Ордынского. Но вместе с ним, значит, похитили что-то еще, то, что искала полиция, из-за чего меня продержали в кутузке. А что тогда искал в кабинете князя архитектор, не вашу же перчатку? Или вы, действительно, думаете, что он – архитектор, монах – украл икону? После того, как украл ребенка и подбросил его в витрину булочной? Нет, ничего не понимаю. – Только нежелание Клима Кирилловича еще больше расстроить Муру удерживало его от резких оценок.

– И я еще не все понимаю, – призналась Мура, – но поэтому и решила обсудить все с вами, вы тоже оказались вовлечены в эту историю. Вы меня поймете. Нам надо подумать о наших дальнейших действиях. Милый доктор, я напоминаю вам, что вы обещали мне хранить нашу тайну. – Это важно еще и потому, что мы не знаем, нашли ли секретные агенты то, что искали. Они искали что-то в особняке князя. Потом искали у вас. Потом, очевидно, в могиле ребенка. Вы же говорили, что пеленку привезли на опознание в участок, что могилу вскрывали. А вдруг они так и не нашли того, что им надо?

– Я скоро возненавижу и булочную, и ребенка, – с досадой произнес доктор. – Я надеялся, что все уже кончено, что меня оставят, наконец, в покое.