Дело с письмом Багратиону решилось просто. Письмо было доставлено адресату одним из лакеев князя Зеленского, Прохором - тем самым Прохором, который вместе со своим приятелем Степаном сначала пытался украсть у княжны Марии лошадей, а затем напал на Лакассаня по дороге сюда. Не слишком доверяя вороватому лакею, Лакассань сопровождал его до самого дома Багратиона и собственными глазами убедился в том, что написанное Огинским послание доставлено адресату, то есть попросту просунуто в щель приоткрытого окна княжеской спальни.

На этот раз Том был больше похож на себя – твидовый пиджак, шея обмотана шарфом, который Элоиза отстирала от крови в парижском отеле. Том уже был готов подойти к Бернарду и протянуть ему руку, улыбаясь, когда Бернард привстал с места с выражением крайнего ужаса на лице.

Последовавшие за этим события ясно показали, что пан Кшиштоф был прав, утверждая, что такое известие убьет Багратиона так же верно, как выпущенная в упор пуля. Горячий темперамент князя и постепенно копившееся в течение последнего времени раздражение против домашних, державших его в неведении относительно положения дел на театре военных действий, сыграли свою роль: в приступе безудержного гнева Багратион сорвал с себя повязки, и с этого дня начал быстро угасать. Лакассань пару раз встречал домашнего врача князя. В разговоры они не вступали, поскольку не были представлены друг другу, но выражение физиономии доктора говорило красноречивее всяких слов. Багратиону остались считанные дни, и Огинский имел кое-какие основания для того, чтобы гордиться собой: все-таки эту подлость с письмом придумал он. Более того, он ухитрился не только привести свой замысел в исполнение, но и остаться при этом совершенно в стороне: письмо доставил лакей князя Зеленского, а заставил его это сделать и заплатил ему за работу Лакассань - то есть Эжен Мерсье, учитель танцев, временный управляющий имением княжны Вязмитиновой.

Обе толстухи-негритянки переводили взгляд с Бернарда на Тома. Одна из них поднялась с чисто африканской неторопливостью, очевидно, намереваясь спросить Бернарда, все ли с ним в порядке, потому что у него был такой вид, будто он проглотил нечто, от чего сейчас умрет на месте.

- Кстати, любезный господин Мерсье, - слегка заплетающимся языком сказал Огинский, оставив бесплодные попытки отыскать свою вилку, - сегодня я слышал одну весьма любопытную вещь, имеющую до вас самое прямое касательство.

Бернард быстро помахал рукой, как бы отгоняя – кого? – официантку или его, Тома? Повернувшись, Том вышел из ресторана на улицу. Он засунул руки в карманы, пригнул голову – почти, как Бернард, – и направился через ворота Гштеттентор обратно, в более оживленную часть города. Может быть, он зря сбежал, и надо было подойти к Бернарду? – спрашивал себя Том. Но в тот момент он почувствовал, что если он сделает это, Бернард закричит.

- Вот как? - Лакассань вежливо приподнял брови и снова поднес к губам бокал.

- Вот так, представьте себе, - с пьяной иронией сказал пан Кшиштоф. Пока вы там, у себя в деревне, наслаждаетесь красотами природы и обществом молодой княжны, спите до полудня, едите от пуза и коллекционируете глупые сплетни, я здесь не теряю времени даром. Вы знаете, что мне удалось разведать? Письмо, которое вы доставили по известному нам обоим адресу, было найдено. Сейчас вы скажете, что эта чепуха, эта мелочь сама собой разумеется и не является, строго говоря, новостью. Об этом, дескать, несложно было догадаться... Это все верно, сударь. Но знаете ли вы, что кое-кто все-таки заподозрил здесь некий умысел? Было проведено нечто вроде расследования, которое установило, что никакого капитана Щеглова в гвардии нет и никогда не было, а значит, письмо можно считать анонимным и написанным с той именно целью, которой оно и достигло...

Том миновал свой отель и, пройдя до угла, свернул направо, к “Томазелли”. Том не сомневался, что Бернард тут же покинет ресторанчик. Если он следует за Томом и присоединится к нему у “Томазелли” – очень хорошо. Но Том знал, что это не так. Бернард, несомненно, думает, что опять встретился с призраком. Так что Том сел за один из столиков в середине зала, где его легко было заметить, заказал бутерброд и графин белого вина и стал просматривать газеты.

- Ну, - сказал Лакассань, - во-первых, этого можно было ожидать, а во-вторых, при чем тут я? Это касается скорее вас, чем меня.

Бернард не появился.

- М-да? Так вот, сударь, слушайте дальше. Расследованием занимался старик Бухвостов. Он производит впечатление совершенно безобидного создания, занятого лишь ублажением собственного чрева, однако это не вполне соответствует действительности. Он взялся за дело весьма основательно и перво-наперво с большим пристрастием допросил всю прислугу князя Багратиона. И знаете что? Садовник князя видел, что поздним вечером накануне печального происшествия вокруг дома крутился какой-то посторонний мужик, по виду - чей-то дворовый... Что будет дальше, пока неизвестно, но княгиня Зеленская под большим секретом рассказала мне, что Бухвостов написал в Петербург и что оттуда якобы обещали прислать сыщика... Каково это вам, мой драгоценный Эжен?

Массивная входная дверь была закрыта зеленой портьерой, закрепленной на медном дугообразном карнизе. Всякий раз, когда портьеру раздвигали, Том поднимал голову, но всякий раз это был не Бернард.

\"Драгоценный Эжен\" нахмурился: известие и впрямь было тревожным. Если за дело возьмется профессионал, ему не составит особого труда отыскать Прохора. Садовник опознает в нем человека, замеченного возле дома Багратиона в ту ночь, и зажатый в угол Прохор непременно укажет на него, Лакассаня, как на человека, передавшего ему письмо. Для Огинского, кстати, это был бы отличный способ от него избавиться. Да, Огинский... Нежелание пана Кшиштофа возвращаться к исполнению своих обязанностей при маршале Мюрате было для Лакассаня вполне очевидным. Черноусый аферист чувствовал себя здесь, как рыба в воде, и, кажется, уже успел снюхаться с этой мегерой, княгиней Зеленской.

Экая дьявольщина, подумал Лакассань. А с другой стороны, я сам во всем виноват. Нечего было здесь засиживаться, нечего было позволять Огинскому действовать по-своему... Нужно было просто пробраться в дом: Багратиона, зарезать его в постели, вскочить на лошадей и гнать во весь опор в сторону Москвы.

Если бы Бернард вошел и приблизился к нему, чтобы убедиться, что Том существует в действительности, это было бы логично. (Но беда была в том, что Бернард, возможно, уже не мог поступать логично.) Том сказал бы ему: “Садись, Бернард, выпей вина. Я не призрак, как видишь. Я говорил с Цинтией. Она не против увидеться с тобой”. Бернарда необходимо вывести из этого состояния.

- Вся эта чепуха не стоит выеденного яйца, - небрежно сказал он, - и означает лишь то, что мы с вами непозволительно загостились в этом вонючем городишке. Нам пора в дорогу, вы не находите?

Но Том сомневался, что он может это сделать.

- Нам? - Пан Кшиштоф выглядел искренне удивленным, и Лакассань с очень неприятным чувством отметил, что он, оказывается, вовсе не так пьян, как казалось в начале разговора. - Вам, милый Эжен! Вам. У меня здесь дела, не обессудьте. Передайте мой привет и наилучшие пожелания своему хозяину. Кстати, можете попытаться получить с него те деньги, которые он задолжал мне за устранение Багратиона. Мне почему-то думается, что это будет потруднее, чем взыскать долг с князя Зеленского. Бог вам в помощь, любезный господин Мерсье! Я останусь здесь.

Вот так штука, подумал Лакассань. Что же такое должно было с ним случиться, чтобы он перестал меня бояться? Странно, странно... Когда записной трус начинает вести себя как отчаянный храбрец, это может означать только одно: ему есть ради чего рисковать. И княгиня Зеленская... Что-то зачастил к ней наш герой. Это неспроста - вся эта странная, возникшая на пустом месте дружба, эти упорные слухи о предстоящем венчании с княжной Ольгой... Если бы Зеленские были богаты, все было бы ясно, но ведь у князя ветер свищет в карманах, и все три его ужасные дочери - бесприданницы. Это же всем известно, так какого черта?.. О чем он думает, этот идиот Огинский, что затевает?

23

Не имеет значения, жестко сказал он себе. Никакого. Что бы он ни затевал, у меня есть четкий и недвусмысленный приказ Мюрата: проследить за тем, чтобы Огинский выполнил порученное ему дело и вернулся за новым заданием. Или погиб. Одно из двух, третьего не дано.

На следующий день, во вторник, Том принял решение поговорить с Бернардом во что бы то ни стало, даже если придется удерживать его силой. И надо как-то заставить его вернуться в Лондон. Наверняка, у Бернарда есть там друзья помимо Джеффа с Эдом, с которыми он не хочет встречаться. И ведь, кажется, его мать еще жива? Впрочем, в этом Том не был уверен. Как бы то ни было, он чувствовал, что должен что-то сделать: несчастный вид Бернарда был невыносим. При взгляде на Бернарда Тома пронизывала боль – это было все равно, что смотреть на человека, которому смерть уже раскрыла свои объятья, а он все еще разгуливает.

- Вы останетесь здесь лишь в одном случае: если вдруг скоропостижно скончаетесь и будете похоронены на местном кладбище, - твердо сказал он, комкая салфетку и раздраженно швыряя ее на стол. - И это непременно произойдет, если вы будете придерживаться избранной вами линии поведения. Это не угроза, а констатация факта. Подумайте об этом и дайте мне знать, когда примете решение. И хватит пить, черт бы вас побрал!

В одиннадцать часов Том вошел в “Голубое что-то” и обратился по-немецки к темноволосой женщине лет пятидесяти, сидевшей за конторкой:

С этими словами он резко поднялся и, не оглядываясь, вышел из трактира.

Пан Кшиштоф смотрел ему в спину до тех пор, пока Лакассань не скрылся за дверью, а потом криво усмехнулся в усы.

– Простите, у вас, кажется, остановился некий Бернард Тафтс, англичанин?

- Пошел к черту, - сказал он. - Я тебя не боюсь. Эй, половой! Принеси-ка мне, любезный, бумаги и чернил. Надобно составить письмецо.

Глаза женщины чуть расширились.

Глава 9

– Да, он останавливался здесь, но примерно час назад съехал.

В тот день Лакассань оказался в городе не один. Узнав, куда он собрался, княжна Мария высказала желание отправиться с ним: простая вежливость требовала отдать Зеленским хотя бы один из их многочисленных визитов. Отказать ей было нельзя, да и незачем: в сущности, она совершенно не мешала Лакассаню, и он никак не мог взять в толк, почему Кшиштоф Огинский с такой настойчивостью предупреждает его о том, что княжна может быть крайне опасной. Внимательно наблюдая за княжной, он не находил в ней тех качеств, которые, по его мнению, делали человека опасным. Эта хрупкая миловидная девушка была чиста и бесхитростна, то есть, являлась прирожденной жертвой, а вовсе не охотником. Пострадать от столь безобидного создания мог лишь такой бездарный идиот, как Огинский, - в точности так же, как неуклюжий садовник выкалывает себе глаз, спьяну напоровшись им на ветку пышного розового куста, усыпанного прекрасными цветами. Разумеется, после такого приключения садовник, если он глуп, станет считать розовый куст опасным и, проходя мимо него, будет прикрывать уцелевший глаз обеими руками - до тех пор, пока однажды сослепу не споткнется и не сломает себе шею. И тогда, возносясь на небеса, он пребудет в уверенности, что проклятый розовый куст все-таки его доконал, в то время как кусту нет и никогда не было до него никакого дела: он просто растет там, где его посадили.

– Он не сказал, куда он направляется?

Княжна выглядела слабой и беззащитной, и Лакассань, который, как и многие жестокие люди, был весьма сентиментален, искренне сочувствовал ей и помогал, чем мог - разумеется, тогда, когда это не шло вразрез с его собственными планами. Поездка княжны в город с визитом этим планам нисколько не препятствовала, и он в самых любезных выражениях высказал свое удовольствие от предстоявшей совместной прогулки.

Именно по этой причине, в то время как Лакассань беседовал в трактире с пропивавшим драгоценности княгини Зеленской паном Кшиштофом, Мария Андреевна, сидя в душной, безвкусно обставленной гостиной, пила жидко заваренный чай с засахарившимся вареньем и, героически борясь с зевотой, вела светскую беседу с Аграфеной Антоновной и ее дочерьми.

Не сказал. Том поблагодарил женщину и, выходя, чувствовал на себе ее недоумевающий взгляд, как будто уже то, что он был знакомым Бернарда, делало его такой же странной личностью.

Том взял такси и поехал на вокзал. Аэропорт в Зальцбурге был небольшой, и рейсов, по-видимому, было немного. К тому же поезд был дешевле самолета. На вокзале он Бернарда не встретил, хотя прошелся по всем платформам и заглянул в буфет. Тогда он пошел пешком к реке, к центру города, всюду высматривая Бернарда – человека в мятом бежевом плаще и с рюкзаком. Около двух часов Том взял такси до аэропорта, думая, что Бернард, может быть, решил лететь во Франкфурт. Но ему опять не повезло.

Разговор, как водится в подобных случаях, вертелся вокруг городских сплетен и новостей, главной из которых, разумеется, было прискорбное состояние здоровья князя Петра Ивановича Багратиона, и не столько само здоровье - было несомненно, что князь умрет в ближайшие несколько дней, сколько связанный с этим глухой подспудный скандал. Граф Федор Дементьевич Бухвостов по просьбе домашних князя Багратиона проводил неофициальное расследование, за которым, затаив дыхание, следило все уездное дворянство. Предварительные результаты упомянутого расследования и впрямь были скандальными: письмо, из которого князь узнал о вступлении неприятеля в Москву, было тайно подброшено к нему в спальню с несомненною целью достичь именно того результата, которого оно достигло. Гвардейского офицера Щеглова, именем которого было подписано сие изуверское послание, как выяснилось, в природе не существовало; в таком маленьком городке, где все знали друг друга в лицо, находящегося на излечении гвардейского офицера не могли не заметить, и, тем не менее, никто и слыхом не слыхал про капитана Щеглова. Следовательно, письмо, хоть и подписанное по всей форме, можно было смело считать анонимным, каковым оно и являлось по сути. Из этого напрашивался весьма неутешительный и, как уже было сказано, скандальный вывод: здесь, в городе, в кругу хорошо знакомых лиц, подноготная коих была известна всем и каждому, завелся некий таинственный и опасный недоброжелатель князя Багратиона, решивший с неизвестной целью сжить со света \"несчастного Петра Ивановича\", как назвала его княгиня Зеленская.

Было уже почти три часа, когда Том увидел его на мосту через реку. Это был один из небольших мостов с односторонним движением и простыми перилами вместо парапета. Бернард стоял, опершись о перила, и неотрывно глядел на воду. Рюкзак лежал у его ног. Том заметил его издали и не стал приближаться. Он что, собирается прыгнуть? Порывы ветра приподнимали волосы Бернарда, затем они опять падали на лоб. Том понял, что Бернард хочет покончить с собой. Может быть, не сейчас. Может быть, он еще побродит по улицам и вернется через час или два. Или вечером. Прошли две женщины, взглянув на Бернарда с мимолетным любопытством. Когда рядом с Бернардом никого не осталось, Том направился к нему, не слишком быстро и не слишком медленно. Вода внизу пенилась у прибрежных камней. Насколько Том помнил, он ни разу не видел на этой реке ни одной лодки. Возможно, Зальцах был слишком мелок. В четырех ярдах от Бернарда Том уже открыл было рот, чтобы окликнуть его, но в этот момент Бернард повернул голову и увидел его.

- Поверите ли, милочка, - говорила она княжне Марии, поднося ко рту серебряную ложечку с вареньем и далеко оттопыривая при этом жирный мизинец, - мне стало страшно выходить на улицу! Ведь этим негодяем может оказаться кто угодно! И кто знает, что у него на уме? Заговоришь с ним о погоде, а он пырнет тебя кинжалом и пойдет себе дальше, как ни в чем не бывало. И ведь у него есть сообщники! По крайней мере, про одного сообщника известно точно. Это какой-то дворовый мужик... Я верно говорила, что все дворовые предатели. В глубине души они только того и ждут, чтобы пришел Бонапарт и всех нас расстрелял. То-то для них волюшка наступит! Не понимаю, как вы живете в своей глуши - одна во всем доме, на отшибе... Я бы умерла от страха!

- Что вы, маман, - вмешалась в разговор старшая из княжон, Елизавета Аполлоновна. - Мари вовсе не одна! Вы что же, забыли, что у нее есть защитник? - Она прикрылась веером и отчетливо хихикнула, но ее близко посаженные глаза при этом глядели поверх веера с присущим им с утра до вечера выражением тупой злобы. - Этот учитель танцев... кажется, он француз, не так ли, ма шер Мари? Как бишь его зовут?

Бернард резко выпрямился, глядя на Тома таким же остановившимся взглядом, каким смотрел на воду. Затем он схватил свой рюкзак.

- Мерсье, - подсказала княжна Людмила Аполлоновна. - Говорят, он красавчик.

- Не правда, - сказала княжна Ольга Аполлоновна. - Росточка он невысокого, и с лица - так, ничего особенного.

– Бернард! – сказал Том, но в этот момент мимо протарахтел мотоцикл с прицепленным трейлером, и Том боялся, что Бернард не услышал его. – Бернард! – повторил он.

Эти слова были оставлены без ответа, если не считать ответом свирепые взгляды, которыми с двух сторон прожгли ее сестры. Ольга Аполлоновна, перехватив эти безмолвные послания, надменно выпятила нижнюю губу и горделиво усмехнулась, явно чем-то очень довольная. Две старшие княжны, напротив, выглядели чем-то заметно огорченными и взвинченными. Княжна Елизавета время от времени без всякой видимой причины вдруг начинала покрываться красными пятнами, от чего делалась уже не просто некрасивой, но даже где-то страшной, а княжна Людмила все время кусала губы, словно сдерживая раздражение. Время от времени, забывшись, она принималась грызть ногти, и тогда Аграфена Антоновна, извинительно улыбаясь княжне Марии, давала ей по рукам сложенным веером. Одним словом, обстановка в доме Зеленских была очевидно далека от мирной; княжна Мария чувствовала себя так, словно угодила в клетку с гиенами, и теперь ее обитатели, похоже, решили полакомиться ею.

Бернард кинулся прочь.

- Мне действительно не страшно, - спокойно сказала она, решив до поры до времени игнорировать оскорбительные намеки княжон, - и господин Мерсье тут не при чем. Я просто не вижу причин для страха. Если полученное князем Петром Ивановичем письмо и впрямь было послано с намерением способствовать ухудшению его здоровья, это объяснимо: великий человек не может прожить жизнь, не обзаведясь множеством врагов. Но какое отношение это может иметь ко мне? Я не полководец и не политик; у меня даже нет наследников, которые могли бы желать моей смерти в ожидании наследства. Чего мне бояться?

Предостережения Мерсье не прошли даром: говоря о наследниках, княжна внимательно следила за выражением лица Аграфены Антоновны и заметила, как при этом упоминании глаза княгини странно вильнули в сторону, словно огибая какое-то невидимое препятствие. Лицо ее при этом нисколько не изменилось, но глаза сказали Марии Андреевне все: княгиня Зеленская действительно была готова на любую подлость, чтобы завладеть ее деньгами и имениями. Впрочем, княжна не видела никаких путей к осуществлению подобного намерения, понимая, что даже если над нею будет учреждена опека, то доверят ее кому угодно, только не князю Зеленскому.

– Бернард! – Том налетел на какую-то женщину и непременно повалил бы ее, если бы она не ударилась о перила. – Ох, простите ради бога! – воскликнул он, повторив это по-немецки и подбирая пакет, который она уронила.

- Ну, не знаю, дитя мое, - сказала княгиня. - Мне кажется, что вы чересчур беспечны. Этот француз выглядит таким подозрительным! Мне даже кажется порой, что это он написал то злосчастное письмо.

- Помилуйте, Аграфена Антоновна! - со смехом воскликнула княжна. - Это же просто смешно! Господин Мерсье, естественно, вызывает подозрения уже одним тем, что он француз. Но в данном случае это обстоятельство скорее оправдывает его, нежели ставит под подозрение. Ведь он по-русски и говорит-то с превеликим трудом, где уж ему письма писать! Да в этом письме было бы столько ошибок, что даже слепому сделалось бы ясно: писал француз.

Она что-то ответила ему – Том разобрал только слово “футболисты”.

- Он может притворяться, что плохо говорит по-русски, - непримиримо сказала Аграфена Антоновна. - И потом, он мог сам не писать письма, а нанять для этого кого-нибудь, кто написал под его - диктовку.

- Это как-то уж очень сложно, - возразила княжна Мария. - Да и кто бы согласился такое написать?

Том поспешил вслед за Бернардом, которого он не потерял из вида. Том нахмурился; он был разочарован и сердит. Неожиданно он почувствовал ненависть к Бернарду, его мышцы напряглись, но скоро это прошло. Бернард шел вперед, не оглядываясь. Уже в том, как он шагал, нервно, но равномерно переставляя ноги, было что-то ненормальное. Том чувствовал, что он может идти так часами, пока не упадет от усталости. Но устанет ли он когда-нибудь? Забавно, подумал Том, – Бернард казался ему таким же призраком, каким, по-видимому, Бернард считал его самого.

- Не знаю, - повторила княгиня, ковыряясь ложкой в вазочке с засахарившимся вареньем. - Вам, конечно, виднее, ведь вы уже почти месяц живете с ним под одной крышей. Ах, молодость, молодость, время прекрасных безумств! Я, помнится, и сама любила кружить мужчинам головы. Я помню, как легко в вашем возрасте влюбиться в первого встречного потому лишь, что он оказался рядом в минуту одиночества и грусти. Влюбленное создание не видит в своем избраннике ничего, кроме достоинств, и тут бывает надобен дружеский совет старшего поколения, вооруженного опытом прожитых лет и умением разбираться в людях. Иначе, душа моя, недалеко и до беды. Особенно теперь, в такое сложное время...

Бернард бесцельно кружил по улицам, не отдаляясь, однако, от реки. Так они шли примерно полчаса и оказались фактически за пределами города. Дома попадались реже и перемежались участками леса и садами. Они миновали несколько коттеджей, цветочный магазин, крошечную кондитерскую, с террасы которой открывался вид на реку. Наконец, Бернард зашел в какое-то кафе.

- Я не понимаю ваших намеков, княгиня, - холодно сказала Мария Андреевна, покраснев от возмущения. Она чувствовала, как пылают от негодования ее щеки, и отлично понимала, что ее румянец будет непременно замечен и принят за краску стыда. При мысли о том, какие сплетни станут теперь распускать о ней княгиня и ее дочери, Мария Андреевна покраснела еще сильнее. - О какой любви вы мне толкуете? Вы, кажется, изволили вообразить себе невесть что - что-то, что мне и в голову не могло прийти. Не забывайте, я - княжна Вязмитинова, и я знаю, что такое честь...

Она осеклась, в последнюю секунду удержавшись от того, чтобы добавить: \"в отличие от вас\". Ссориться с этой стаей жирных ворон она не собиралась. Однако же спускать им их дерзость тоже было нельзя, это она понимала превосходно.

Том замедлил шаги. Несмотря на долгую быструю ходьбу, он не устал и не запыхался. Он испытывал ощущение нереальности происходящего. Только ветер, приятно охлаждавший его лоб, напоминал ему, что окружающий мир по-прежнему существует.

- Посему, - продолжала она все с тем же ледяным спокойствием, - я вынуждена самым настоятельным образом просить вас оставить эти домыслы, не имеющие ничего общего с действительностью.

У маленького паркового кафе были стеклянные стены, и Том видел, как Бернард, уселся за одним из столиков. Перед ним стоял стакан красного вина. Кроме него, в помещении была только тощая пожилая официантка в черном платье с белым передником. Том с облегчением улыбнулся и, не раздумывая, открыл дверь и вошел. Бернард посмотрел на него, нахмурившись, но во взгляде его больше не было ужаса, только какое-то недоумение.

- Горда, горда, матушка, - сказала княгиня. В голосе ее звучало осуждение, но взгляд она отвела, и Мария Андреевна поняла, что одержала пусть небольшую, но все-таки победу. - Вся в деда своего покойного. Тому тоже, бывало, слова не скажи - сейчас набычится, глазищами засверкает...

- Ах, любовь! - внезапно сказала княжна Ольга Аполлоновна, томно закатив глаза. - Это так прекрасно!

Том чуть улыбнулся Бернарду и кивнул. Что означал его кивок, он и сам не знал, – приветствие, подтверждение? Если подтверждение, то что он подтверждал? Том представил себе, как он выдвигает стул, садится рядом с Бернардом и говорит: “Бернард, я не призрак. Ты закопал меня неглубоко, и я выбрался. Смешно, правда? Я только что был в Лондоне и видел Цинтию. Она сказала…” Затем он тоже возьмет вина и хлопнет Бернарда по руке, чтобы он убедился, что Том живой… Но все это было только в его воображении. Бернард смотрел на него устало и, как показалось Тому, враждебно. Том опять почувствовал, как в нем закипает гнев. Он выпрямился, открыл дверь позади себя, не оборачиваясь, и сделал плавный и грациозный шаг назад, на улицу.

Чувствовалось, что какая-то важная новость буквально распирала ее изнутри, стремясь вырваться наружу. Теперь эта новость, похоже, все-таки сломала последние преграды и готова была вот-вот излиться из уст княжны. Ольга Аполлоновна была так поглощена собственными радостными переживаниями, что не замечала ни свирепых, полных черной зависти взглядов сестер, ни тех предостерегающих знаков, которые подавала ей мать, страшно таращившая в ее сторону глаза и так усердно двигавшая бровями, что те почти соприкасались с прической.

Он сам понимал, что проделал все это вполне сознательно. Официантка в черном платье не взглянула на Тома – возможно, она его не заметила. Она была занята чем-то за стойкой справа от входа.

- Вы знаете, ма шер Мари, - продолжала княжна Ольга, по-прежнему адресуясь к Марии Андреевне и так далеко закатывая глаза, что теперь под веками виднелись одни белки, совсем как у эпилептика во время припадка, - я так счастлива! Этот милый поручик, он так в меня влюблен! Маменька говорит...

Княгиня Зеленская зачем-то вдруг потянулась к сахарнице, стоявшей на дальнем от нее краю стола. При этом она очень неловко задела рукавом свою чашку, и та, свалившись на пол, с треском разлетелась вдребезги, разбросав вокруг себя тончайшие фарфоровые черепки и забрызгав чаем подол домашнего платья Аграфены Антоновны.

Том перешел дорогу, направившись прочь от кафе с Бернардом и от Зальцбурга. Теперь он оказался на стороне дороги, выходившей на реку, которая была совсем близко. На обочине стояла телефонная будка со множеством стеклянных перегородок. Остановившись за ней, Том закурил французскую сигарету.

- Ах! - испуганно воскликнула Ольга Аполлоновна, и ее глаза мигом вернулись на место. - Ну что вы, маменька, право! Разве можно быть такой неловкой! Вы меня до смерти перепугали.

- Жива осталась, и ладно, - не слишком ласково утешила ее Аграфена Антоновна. - И не имей привычки старших перебивать. Сколь раз тебе говорено, а все как об стенку горохом!

Бернард вышел из кафе, и Том стал медленно обходить будку так, чтобы она всегда оставалась между ним и Бернардом. Тот нервно оглядывался, но с таким видом, будто на самом деле не ожидал его увидеть. Во всяком случае, Тома он не заметил и довольно быстрым шагом направился по дороге в сторону от города. Выждав немного, Том последовал за ним.

- Ну, маменька, - обиженно надув губы, протянула княжна. Ее сестры при этом обменялись довольными взглядами.

- Позвольте, - сказала Мария Андреевна, - как же так? Я не знала! Это чудесно, право! Я так рада за вас, милая Ольга! Кто же он, этот счастливец? Вы, кажется, сказали, поручик? Как его имя?

Впереди возвышались горы, разрезанные долиной сужающегося Зальцаха. Горы были покрыты темно-зелеными лесами, в основном сосновыми. Пока еще они шли по мощеной дороге, но впереди уже было видно место, где она переходила в обыкновенную проселочную. Может быть, сверхъестественная энергия Бернарда загонит его на самую вершину горы? Раз или два Бернард оборачивался, и Тому приходилось поспешно прятаться. Однако по поведению Бернарда было видно, что Тома он не заметил.

Ей действительно было до смерти интересно узнать, кто мог польститься на одну из плоскостопых, толстых и глупых, как пробка, дочерей князя Зеленского. Впрочем, интерес ее сильно омрачался ощущением какой-то предугадываемой наперед нечистоты, которой так и разило от этого известия.

Ольга Аполлоновна открыла рот, намереваясь ответить, но княгиня опередила ее, с самым небрежным видом сказав:

Они были, наверно, уже километрах в восьми от Зальцбурга, подумал Том. Он остановился, чтобы утереть со лба пот и ослабить узел галстука под шарфом. Бернард скрылся за поворотом дороги, и Том заторопился, – фактически побежал, испугавшись, как и прежде в Зальцбурге, что Бернард куда-нибудь свернет и он его потеряет.

- Не обращайте внимания, милочка. Пустое все. Девичьи мечтания, гаданья всякие... Вы меня понимаете, не так ли?

Дойдя до поворота, он его увидел. Как раз в этот момент Бернард обернулся, и Том широко раскинул руки в стороны, чтобы его легче было заметить. Но Бернард быстро отвернулся, как уже делал раньше, оставив Тома в сомнении: видел его Бернард или нет? Но не все ли равно? Том продолжал идти вперед. Дорога опять поворачивала, и опять Том ускорил шаги. На этот раз Бернарда за поворотом не было видно. Остановившись, Том прислушался к шуму в лесу. Но до него доносилось только щебетание птиц и далекий перезвон колоколов в какой-то церкви.

- И ничего не пустое! - повергая в прах ее героические усилия сохранить какой-то неизвестный княжне Марии секрет, капризно заявила Ольга Аполлоновна. - И никакие не мечтания, а истинная правда! Что вы, маменька, белены объелись? Вы же сами давеча сказывали...

Но княжна Мария так и не узнала, кто же был тот счастливый поручик, воспылавший горячей любовью к Ольге Аполлоновне Зеленской. Со двора вдруг послышался пронзительный и долгий женский визг, от которого закладывало уши даже здесь, за плотно закрытыми двойными оконными рамами. Все головы в комнате повернулись к окну. Княжна Людмила Аполлоновна первой вскочила и, громко топая большими ступнями, подбежала к окну.

Затем слева раздался слабый треск сучьев, сразу прекратившийся. Том свернул в лес и, пройдя несколько шагов, опять остановился.

- Бегают чего-то, - не оборачиваясь, сказала она. Голос ее звучал гнусаво из-за того, что она слишком сильно прижималась носом к стеклу. Пожар, что ли? Нет, кажись, не пожар...

– Бернард! – крикнул он изо всех сил хриплым голосом. Бернард не мог не услышать его.

Аграфена Антоновна, вслед за ней подойдя к окну, бесцеремонно отодвинула дочь в сторону и выглянула наружу. Несколько секунд она смотрела, а потом, подобрав юбки, решительно двинулась к выходу, забыв извиниться перед гостьей.

Ничто не нарушало тишины. Очевидно, Бернард раздумывал, что ему делать, предположил Том.

Протяжный женский вопль за окном прервался на мгновение лишь для того, чтобы сейчас же возобновиться с прежней силой - вероятно, у кричавшей просто кончился воздух в легких, и ей пришлось замолчать, чтобы вдохнуть в себя новую порцию. Княжны Зеленские, толкаясь и топоча, как лошади в стойле, устремились следом за матерью. Оставшись в одиночестве, Мария Андреевна недоумевающе пожала плечами, встала и, обогнув стол, подошла к окну:

За окном по немощеному, кое-где поросшему островками вытоптанной пожелтевшей травы грязному пространству двора метались, крича и размахивая руками, люди. Похоже было на то, что здесь уже собралась вся дворня князей Зеленских. Несколько человек стояло у открытых ворот каретного сарая, опасливо заглядывая вовнутрь. Княжне показалось, что леденящий кровь женский вопль доносился именно оттуда.

Затем послышался отдаленный глухой удар. Или это ему почудилось? Том углубился в лес. Ярдов через двадцать начинался спуск к реке, а слева виднелся большой светло-серый утес, возвышавшийся над долиной реки футов на тридцать-сорок, а может, и больше. На вершине утеса Том заметил рюкзак Бернарда и сразу понял, что произошло. Том подошел ближе, прислушиваясь, но даже птицы, казалось, притихли. На краю утеса Том посмотрел вниз. Сверху обрыв был не отвесный, и Бернарду, очевидно, пришлось пройти несколько шагов, прежде чем прыгнуть, или сначала прокатиться, а затем упасть.

Вскоре под окном появилась княгиня Аграфена Антоновна, которая, высоко подобрав юбки и надменно вскинув голову, решительно плыла напрямик через море грязи, направляясь к сараю. За нею, семеня, оскальзываясь и поминутно подхватывая норовящие окунуться в грязь подолы, с трудом поспевали ее дочери. Казалось совершенно очевидным, что в доме Зеленских произошло нечто из ряда вон выходящее. Правда, подумав об этом, Мария Андреевна тут же мысленно отметила, что Зеленские - люди особого склада и что с уверенностью определить, какие события для них являются из ряда вон выходящими, а какие в порядке вещей, постороннему человеку тяжело. Могло оказаться, например, что в каретном сарае подрались две дворовые девки или произошло что-нибудь в этом же роде - неприятное, но отнюдь не стоящее того, чтобы на него обращали внимание.

Княжна вздохнула. Положение, в котором она очутилась, было довольно неприятным. Сидеть в этой душной гостиной, насквозь пропахшей скверными духами, которыми пользовались княгиня и ее дочери, было смертельно скучно, а главное, незачем. Визит был отдан, приличия соблюдены, а назревавшая ссора так и не разразилась. Невидящим взглядом глядя в окно, княжна задумалась о том, не напрасно ли она повела себя столь миролюбиво. А с другой стороны - ну, что, опрашивается, она могла сделать? Обругать хозяев? Затеять с ними драку? Смешно, ей-богу... Вот если бы женщины так же, как мужчины, могли вызывать друг друга на дуэль, это было бы совсем другое дело!

– Бернард?

Некоторое время княжна развлекалась этой новой идеей, пытаясь вообразить, что было бы, если бы женщины дрались друг с другом на дуэли. Возможно, тогда бы многие из них меньше времени уделяли выдумыванию и распространению отвратительных сплетен. А с другой стороны, угроза вызова на дуэль, увы, останавливает далеко не всех сплетников-мужчин. Что же до женщин, то они, получив в руки оружие и право пользоваться им, пожалуй, за пару лет истребили бы сами себя - поголовно и окончательно...

Суета во дворе между тем продолжалась. Княжна увидела, как от собравшейся у ворот каретного сарая толпы отделился один из конюхов и, на ходу напяливая шапку, опрометью бросился вон со двора. Из сарая, пятясь, одна за другой выбрались все три княжны Зеленские. Вслед за ними, на ходу отдавая какие-то распоряжения, вышла сама княгиня. Лицо ее выглядело озабоченным и хмурым. Мария Андреевна не слышала ее слов, но по тому, как стремительно бросались в разные стороны дворовые, было понятно, что тон княгини не оставляет места для шуток.

Том прошел левее, где было удобнее подойти к краю обрыва. Держась за небольшое деревце и заприметив поблизости еще одно, за которое можно было бы ухватиться, если бы он поскользнулся, Том заглянул вниз и увидел распростертую на камнях серую фигуру. Одна рука была откинута в сторону. Бернард упал с высоты четырехэтажного дома, и к тому же на скалы. Он не шевелился. Том отошел от края.

Возвращаться в дом никто из Зеленских, похоже, не собирался. Мария Андреевна пожала плечами, отыскала свою шляпку и, приведя себя в порядок, направилась к выходу. Оставаться здесь не имело смысла: о ней, похоже, позабыли совершенно, и она могла провести здесь добрую половину дня, дожидаясь момента, когда можно будет попрощаться с хозяевами.

Он поднял рюкзак Бернарда, оказавшийся до смешного легким.

На крыльце она остановилась. И княгиня, и княжны по-прежнему находились возле каретного сарая. Княжне Елизавете Аполлоновне, судя по ее виду, сделалось дурно; две другие княжны и четыре дворовые девки суетились вокруг нее, поддерживая под руки, обмахивая платками и дуя ей в лицо. Княгиня стояла в воротах сарая, наполовину загораживая их своим тучным телом, казавшимся еще крупнее из-за широкого платья, и отдавала какие-то распоряжения мужикам. Доносившийся из сарая вопль, наконец, утих, и теперь Мария Андреевна могла слышать голос княгини - непривычно сухой, резкий, без обычной приторной слащавости. Княжна Вязмитинова, услышав этот голос, уже в который раз подумала, что настоящей хозяйкой здесь является именно Аграфена Антоновна, в то время как князь Зеленской играет при ней роль второстепенную - этакий великовозрастный анфан терибль, которого и прогнать на улицу нельзя, и призвать к порядку никак не получается.

Прошло какое-то время, прежде чем Том начал что-нибудь соображать. Рюкзак он по-прежнему держал в руках.

Спустившись с крыльца, Мария Андреевна нерешительно двинулась в сторону каретного сарая. Идти туда ей совсем не хотелось, но нужно было попрощаться с хозяевами, чтобы не давать им повода обвинить ее в неучтивости, - все остальные грехи, судя по всему, они ей уже приписали. Подумав об этом, княжна дала себе твердое обещание более никогда не посещать Зеленских и по мере возможности стараться не принимать их у себя в доме - ни при каких обстоятельствах, под любым благовидным предлогом, а буде такового предлога не отыщется, то и без оного. Сегодняшний визит окончательно убедил ее в том, что Зеленские - ее враги, которые последовательно и сознательно делали все, чтобы опорочить ее имя в глазах света. Для какой цели им это понадобилось, княжне было непонятно, но в том, что они действуют преднамеренно, Мария Андреевна нисколько не сомневалась. Плохо замаскированная подлость читалась в их бегающих глазах на протяжении всего разговора, и княжна никак не могла избавиться от ощущения, что извалялась в грязи.

- ...проверь, что украдено - разобрала она, подойдя к княгине. - Да хорошо смотри, и не вздумай что-нибудь сам прикарманить! Мигом по глазам догадаюсь, ты меня знаешь.

Найдет ли кто-нибудь Бернарда? Не видно ли его с реки? Но разве там кто-нибудь бывает? Вряд ли какой-нибудь турист наткнется на него – по крайней мере, не сразу. Том не мог заставить себя подойти к Бернарду ближе и взглянуть на него. Том знал, что он мертв.

- Слушаю-с, ваше сиятельство, - с поклоном отвечал мужик, к которому была обращена эта речь, и бросился выполнять поручение.

- Бог мой, Мария Андреевна, - воскликнула Аграфена Антоновна, заметив княжну, - а я совсем об вас позабыла! Вот неловкость-то какая! Прошу простить, однако у нас тут невесть что стряслось. Не знаю даже, что и думать. Не то ограбили нас, не то обокрали, не то... Ох, не знаю, не знаю!

Это было весьма своеобразное убийство.

- Но что произошло? - спросила Мария Андреевна, несколько удивленная непонятными речами княгини.

- Да ведь не знаю, как и сказать... Сама посмотри, матушка!

Том пошел вниз по дороге к Зальцбургу. По пути ему никто не встретился. Ближе к городу он увидел автобус и остановил его. Он не вполне отдавал себе отчет в том, где находится, но автобус шел в сторону города.

Без особенной охоты княжна заглянула в сарай. Ей потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к царившему там полумраку и начать различать очертания предметов. Когда это время прошло, она осмотрелась и почти сразу увидела то, что имела в виду Аграфена Антоновна. Княжна Мария сильно вздрогнула от неожиданности и с трудом подавила рванувшийся наружу крик.

Водитель назвал какое-то незнакомое Тому место и спросил, туда ли ему нужно.

Привалившись спиной к колесу открытой прогулочной коляски, мучительно скорчившись, поджав под себя ноги и обхватив обеими руками живот, полусидел какой-то человек, одетый так же, как и остальные дворовые князей Зеленских. Его открытые глаза поблескивали, отражая падавший из открытых ворот сарая свет, а по земляному полу вокруг него расплылось казавшееся в полумраке черным пятно.

Второй человек стоял лицом к княжне у противоположной стены. Марии Андреевне показалась неестественной его поза - опущенная голова, обвисшие плечи, полусогнутые колени и безвольно болтавшиеся руки, - но ее недоумение быстро прошло, когда она разглядела черенок вил, которыми этот человек, как жук булавкой, был приколот к дощатой стене.

– Куда-нибудь ближе к Зальцбургу, – ответил Том.

С трудом сглотнув горькую слюну, которой вдруг наполнился рот, княжна перевела дыхание. Эти люди были, несомненно, мертвы, но не это поразило княжну настолько, что она едва не лишилась чувств. Было кое-что еще кое-что, на что пока что не обратила внимания княгиня Зеленская, но что сразу же поняла княжна Мария.

Водитель взял с него несколько шиллингов.

Оба мертвеца были ей хорошо знакомы; более того, она вдруг почувствовала, что знает, кто их убил.

Перед тем как покинуть сарай, княжна словно невзначай присела и, подняв что-то с земляного пола, быстрым движением спрятала свою находку в рукав.

Когда Том стал узнавать места, он сошел с автобуса и проделал остаток пути пешком. Наконец, он достиг площади Резиденцплатц, а затем и Гетрайдегассе. Рюкзак Бернарда был при нем.

***

Войдя в “Гольденер Хирш”, он почувствовал приятный запах мебельного воска – аромат комфорта и покоя.

Расставшись с Огинским, Лакассань первым делом посмотрел на часы. Времени у него еще было более чем достаточно; что же до идей, то в них он никогда не испытывал недостатка. Огинский был прав в одном: положение для него, Виктора Лакассаня, капитана гвардии императора Наполеона и личного порученца маршала Мюрата, складывалось довольно угрожающее. Лакассань брезгливо скривился, подумав, что впервые очутился в столь дурацкой ситуации, когда угроза исходила от каких-то дворовых мужиков, старого пьяницы графа и девчонки, которая была так молода, что даже не имела законного права самостоятельно распоряжаться своим собственным состоянием. Это было столь же смешно, сколь и оскорбительно, однако недооценивать опасность не стоило: вокруг его шеи действительно готова была затянуться крепкая петля. Ситуация требовала немедленных действий, а капитан Лакассань был не из тех, кто подолгу колеблется, взвешивая все \"за\" и \"против\". Он в совершенстве овладел умением плести интриги, но прибегал к этому искусству лишь тогда, когда поставленная цель оправдывала подобные средства. В остальных же случаях Лакассань отдавал предпочтение методам простым и даже вульгарным, поскольку они сплошь и рядом оказывались куда более действенными - разумеется, при умелом и, главное, решительном использовании.

– Добрый вечер, сэр, – сказал портье и подал ему ключ от номера.

Решительности Лакассаню было не занимать. Именно за это качество его так ценил Мюрат, сам обожавший лихие кавалерийские наскоки. Когда речь шла о жизни и смерти, капитан Лакассань всегда выбирал смерть, поскольку считал, что она честнее жизни. Смерть никогда не лгала, обманывая человека напрасными надеждами; она всегда выступала с открытым забралом, и тот, кто был храбр и лишен иллюзий, всегда мог рассчитывать одержать над нею верх в честном бою.

Помахивая тросточкой, внутри которой скрывался острый, как иголка, стальной клинок, Лакассань скорым шагом преодолел расстояние, отделявшее трактир от дома князя Зеленского. Он прошел мимо ворот и, быстро оглядевшись по сторонам, нырнул в узкий грязный переулок, главным достоинством коего было его полное безлюдье практически в любое время суток. Сюда выходили глухие заборы двух стоявших по соседству домов, и лишь изредка переулком проезжал со своей ароматной бочкой золотарь. Еще раз оглядевшись по сторонам, Лакассань взял в зубы трость и ловко перемахнул через высокий, в полтора человеческих роста, дощатый забор, отделявший двор Зеленских от переулка.

24

Мягко, по-кошачьи, приземлившись по ту сторону забора, он очутился в узкой, заросшей почерневшими лопухами щели между забором и бревенчатой стеной каретного сарая. В стене было прорезано узкое окошко, забранное запыленным стеклом. Привстав на цыпочки, Лакассань заглянул в сарай через это отверстие и, вглядевшись в полумрак, различил фигуру Степана, который возился у колеса прогулочной коляски, что-то такое там поправляя. Это была удача, на которую Лакассань, положа руку на сердце, даже не смел надеяться. Фортуна была к нему благосклонна, и, не желая испытывать терпение этой капризной дамы, француз тихонько постучал по стеклу рукояткой трости.

Степан поднял голову, всмотрелся в маячившее за пыльным стеклом лицо и, заметно вздрогнув, с видимой неохотой приблизился к окну. Уголок стекла был отбит, что позволяло Лакассаню говорить, не повышая голоса.

Том проснулся. Он видел тяжелый сон, в котором человек восемь (из них он знал только одного, Джеффа Константа) в каком-то доме издевательски подсмеивались над ним, потому что у него ничего не ладилось. Он опаздывал куда-то, никак не мог разобраться со счетом, по которому был должен кому-то; в отличие от остальных, он был в шортах вместо брюк и вдобавок ко всему забыл о какой-то важной встрече. Вызванное сном подавленное настроение не покидало Тома еще несколько минут после того, как он сел на постели. Протянув руку, он коснулся толстой полированной крышки ночного столика.

- Хотеть беседовать с ты, - сказал он тоном приказа. Степан в ответ лишь с покорностью вздохнул и опустил плечи: он был у француза в кулаке и отлично сознавал это. - Идти позвать сюда Прохор, я есть желать видеть он тоже. Ты есть один в этом сарай? Тогда помогать мне попасть внутрь.

Оказавшись с помощью Степана в благоухающей кожей и колесной мазью полутьме, Лакассань оправил свой туалет, пришедший в некоторый беспорядок в процессе упомянутого проникновения в сарай, оперся на тросточку и повторил свое распоряжение привести Прохора. Он не опасался, что мужики убегут или донесут на него своим хозяевам: они его, во-первых, боялись, а во-вторых, после уплаченной одному из них за доставку письма Багратиону суммы все время ждали от него новых подачек. Это были благоразумные, знающие толк в жизни, малопьющие мужики, из которых в иных условиях получились бы, возможно, недурные лавочники или купцы; оба складывали деньги под тюфяк в надежде когда-нибудь купить себе вольную и обзавестись собственным хозяйством. Француз платил щедро, так что, если бы не более чем реальная угроза угодить в Сибирь или в солдатчину, мужики, пожалуй, были бы даже рады служить ему.

Затем он заказал в номер завтрак.

Пока Степан бегал за Прохором, Лакассань немного посидел, удобно расположившись на набитых конским волосом кожаных подушках прогулочного ландо. Ландо у князя Зеленского было знатное - в таком не стыдно было бы проехаться хоть по Невскому проспекту, хоть по Елисейским полям. Лакассань несколько раз подпрыгнул на мягких подушках, забросил ногу на ногу и одобрительно хмыкнул, решив про себя, что непременно обзаведется такой же коляской, как только закончится эта война и будет подписан мир. Его немного беспокоило то обстоятельство, что, пока он прозябал в этой дыре, рискуя головой ради прихоти Мюрата, его товарищи по оружию занимались грабежами в Москве, где, как было доподлинно известно Лакассаню, остались неисчислимые богатства, - в том числе и множество таких же и даже лучших, чем эта, колясок и карет. Москва уже была разграблена и сожжена более чем наполовину, и перспектива поживиться там хоть чем-нибудь еще теперь казалась Лакассаню весьма сомнительной. Как это часто бывает с людьми, оказывающими непосредственное влияние на ход событий, он опоздал на дележ пирога, ради захвата которого не щадил жизни. Пирог целиком достался ничтожествам, которые растащили его по крошкам, истоптали и уничтожили, не оставив ничего тому, кто был достоин добычи более всех их, вместе взятых. Теперь ему оставалось рассчитывать только на щедрость Мюрата, который, впрочем, никогда не заставлял Лакассаня сожалеть о его преданности.

После первых же глотков кофе Том почувствовал себя лучше. Он колебался – предпринять ли какие-то шаги в связи с Бернардом (но какие?) или позвонить Джеффу с Эдом и сообщить о том, что произошло. Джефф, наверное, сказал бы что-нибудь определенное по этому поводу, но Том сомневался, что он или Эд смогли бы подсказать ему, что следует сделать в данный момент. Том нервничал, и это состояние не давало ему сосредоточиться, чтобы найти какой-либо выход. С Джеффом и Эдом ему хотелось поговорить просто потому, что ему было страшно и одиноко.

Его невеселые размышления были прерваны появлением Степана, за которым без видимой охоты, но покорно, как на казнь, плелся Прохор. Как и все в городе, эти двое прекрасно знали о рецидиве лихорадки у князя Багратиона, вызванном прочтением подметного письма, и, несомненно, уже догадались, что это было за письмо и в чем их вынудили участвовать. Лакассань вздохнул: все в этом деле шло совсем не так, как он планировал. Стоило ли, в самом деле, тратить время, вербуя себе агентов, только затем, чтобы избавиться от них спустя всего лишь несколько дней! Впрочем, утешил он себя, игра стоила свеч, тем более что эти свечи - Степан и Прохор - достались ему за бесценок. Их не жаль было выбросить; более того, выбросить их было жизненно необходимо.

Лакассань легко выпрыгнул из коляски и стал перед мужиками, обеими руками держа перед собой трость.

Том предпочел не толкаться на шумном, переполненном людьми переговорном пункте, а позвонить из своего номера. Ожидая, пока его соединят и его неопределенное положение как-то разрешится, он провел полчаса в странном, хотя и не лишенным приятности, подвешенном состоянии. Том начал осознавать, что если он и не толкал Бернарда на самоубийство, то, по крайней мере, желал этого. С другой стороны, если Бернард и без того собирался покончить с собой, вряд ли Тома можно было обвинять в чем-либо. Наоборот, он неоднократно пытался показать Бернарду, что он жив, но тот, похоже, предпочитал считать его призраком. Самоубийство Бернарда было почти – или совсем – не связано с ощущением Тома, что это он убил его. Ведь Бернард символически повесился в его погребе еще за несколько дней до того, как он напал на Тома в лесу.

- Плохо, - сказал он с сильным французским акцентом. - Это есть совсем нехорошо. Граф Бухвостофф искать мужик, кто подбросить ля летр... тот письмо князь Багратион. Садовник видеть тот мужик, запомнить его лицо. Ле комт Бухвостофф найти этот негодяй и допросить, а негодяй сказать, кто его послал. Так?

- Что ты, барин, как можно! - мигом смекнув, о чем идет речь, и заметно побледнев, воскликнул Прохор.

Том понял еще одну вещь: ему нужен был труп Бернарда, и эта мысль непрерывно крутилась на задворках его сознания. Если ему удастся выдать его за труп Дерватта, то вопрос о том, что случилось с Бернардом Тафтсом, отойдет на второй план. Но это можно будет продумать позже.

- Да ни в жизнь! - поддержал приятеля Степан. - Могила!

Зазвонил телефон. Том схватил трубку. На проводе был Джефф.

- О! - воскликнул Лакассань. - Могила! Это есть хороший мысль и самый лучший лекарство от длинный язык.

Тонкий, как игла, клинок со свистом покинул запрятанные в трости ножны и стремительно прыгнул вперед, до половины погрузившись в тело Прохора прямо под грудиной раньше, чем тот успел сообразить, что, собственно, происходит. Узкое стальное жало сразу же отскочило назад, нацелившись в горло Степану, но тот успел увернуться и метнулся в темный угол сарая. Лакассань бросился вслед за ним, более не обращая внимания на Прохора, который все еще стоял, прижав ладони к проколотой груди и глядя на них недоумевающим взором.

– Это Том. Я в Зальцбурге. Ты меня слышишь?

Наконец, колени Прохора мягко подломились, и он медленно опустился на земляной пол, привалившись спиной к заднему колесу коляски, в которой минуту назад, отдыхая, сидел Лакассань. Его сильное тело не хотело умирать, но смерть брала свое, и Прохор, последним мучительным усилием подтянув к животу ноги, испустил дух. На то, чтобы закрыть глаза, его сил уже не хватило, и они продолжали бессмысленно и мертво смотреть в грязный земляной пол.

Слышимость была прекрасной.

В руках у Степана неизвестно откуда вдруг возникли четырехзубые вилы, которыми он не слишком изящно, но весьма ловко и с большой силой попытался пырнуть Лакассаня в живот. Лакассань отпрыгнул в сторону, на мгновение приняв позу матадора, пропускающего мимо своего бока разъяренного, утыканного бандерильями быка, и сделал ответный выпад. Стальная игла стремительно метнулась вперед в полумраке сарая. Этот выпад был подобен разящей молнии, но Степан с неожиданной ловкостью и вполне предсказуемой медвежьей силой отбил его черенком вил. Вслед за глухим стуком, возникшим от соприкосновения сухой деревяшки со сталью, раздался дребезжащий звон, и Лакассань с тупым изумлением уставился на обломок своего клинка - короткий, тупой и совершенно бесполезный.

– Бернард… Бернард умер. Прыгнул с утеса.

Воспользовавшись его замешательством, Степан нанес удар. Он стоял слишком близко и поэтому не мог как следует размахнуться вилами, так что удар был нанесен снизу вверх закругленным концом черенка и непременно пришелся бы Лакассаню в подбородок, если бы тот не успел прикрыться согнутой правой рукой. Увесистая березовая палка ударила его по локтю, в то самое место, где сплетаются нервы. Острая боль пронзила руку француза от кисти до плеча, и он выронил обломок шпаги - свое последнее оружие.

– Да ты что?! Покончил с собой?

Степан оттолкнул его плечом, так, что он едва не упал, споткнувшись о ноги Прохора, и, зарычав, как зверь, прыгнул следом, целя вилами в живот противника. В самое последнее мгновение Лакассань ухитрился увернуться от верной смерти и вцепиться обеими руками в черенок вил. Сильно рванув на себя это холопское оружие, он одновременно резко повернулся вокруг собственной оси. Степан, потеряв равновесие от этого неожиданного рывка, выпустил вилы и отлетел к стене сарая, с шумом ударившись об нее лопатками и распластавшись по серым от времени доскам. В следующее мгновение с силой брошенные Лакассанем вилы пригвоздили его к стене, как бабочку. Степан издал болезненный стон и, вцепившись в вилы, попытался вырвать острые, слегка тронутые ржавчиной зубья из своей груди. Вилы сидели прочно, а сил у Степана уже не осталось. Он скрипнул зубами в последнем усилии и уронил руки вдоль тела. Его ноги подогнулись, голова упала на грудь, и он, бездыханный, повис на вилах.

Не сводя с него глаз, Лакассань попятился, присел и, нашарив на полу сломанный клинок, спрятал его обратно в трость. Отскочивший обломок куда-то запропастился; он начал было его искать, но тут со двора сквозь открытые ворота послышался сердитый женский голос:

– Да. Я видел его. А что происходит у вас?

- Степан! Степа-а-ан! Где тебя, лешего, черти носят? Дров на кухню принеси, нероба! Степан!

– Они – в смысле, полиция – опять ищут Дерватта. Они не могут понять, то ли он в Лондоне, то ли еще где-то… – Джефф говорил, запинаясь.

Лакассань, махнув рукой на потерявшийся кончик своей рапиры, метнулся к окну и успел протиснуться в узкий проем за секунду до того, как искавшая Степана женщина заглянула в сарай и подняла крик. Более не заботясь об осторожности, француз перемахнул через забор, пробежал по переулку и, затормозив, спокойным шагом вышел на улицу, придав лицу скучающее и высокомерное выражение, словно для него не было ничего привычнее прогулок по пустынным глухим переулкам.

– С Дерваттом пора кончать, – сказал Том, – и сейчас как раз удобный момент. Не говори полицейским о смерти Бернарда.

К счастью, на него никто не обратил внимания, и Лакассань, чтобы не вызывать лишних подозрений, двинулся в сторону ворот дома Зеленских вместе с уже начавшей собираться на крик толпой. Обнаружившая еще не остывшие трупы баба визжала так, словно с нее живьем снимали кожу, и Лакассань старательно морщился, чтобы скрыть улыбку: он любил не только проливать кровь, но и сеять панику, считая это невинным развлечением. В конце концов, баба визжала так громко исключительно потому, что ей самой ничто не угрожало. Если бы она знала, что убийца охотится и за ней тоже, она обратила бы на мертвых внимания не больше, чем на два придорожных камня, будучи озабоченной спасением собственной шкуры. Следовательно, вопила она только ради собственного удовольствия или, если угодно, потому, что считала именно такое поведение наиболее приличным в подобной ситуации.

Джефф не понял, что он имеет в виду.

Ворота были заперты наглухо, и открывать их, судя по всему, никто не собирался. Потолкавшись среди зевак еще немного, Лакассань спиной вперед выбрался из толпы, пока его не приметил здесь кто-нибудь из знакомых. Вряд ли кому-то могло прийти в голову как-то связать его имя с двумя убитыми в каретном сарае крепостными мужиками; тем не менее, рисковать не стоило, поскольку теперь, когда Наполеон сидел в московском Кремле, французов модно было обвинять во всем подряд, вплоть до дурной погоды.

Но Том не мог излагать по телефону свои планы. Он сказал только, что постарается вывезти останки Бернарда из Австрии и переправить во Францию.

– Ты хочешь сказать… А где он сейчас? Все еще там?

Свернув за угол, он заглянул в бакалейную лавку - ту самую, где прислуга княгини Зеленской обыкновенно покупала тот дрянной кофе, которым Аграфена Антоновна как-то пыталась попотчевать пана Кшиштофа. Бакалейщик, плюгавый, беспричинно хихикающий мужичонка с редкой бородой и подвижными, как шарики ртути, глазами, Лакассаню не понравился. Француз купил сигару, про которую ему было сказано, что это контрабандный товар из самой Англии, бросил на прилавок мелкую монетку и вышел, на ходу скусывая кончик сигары и уже жалея о том, что не выбрал лавку, расположенную подальше от дома Зеленских. У бакалейщика была скользкая физиономия соглядатая, и Лакассань с опозданием сообразил, что тот может рассказать кому-нибудь о его посещении - кому-нибудь, кому знать об этом вовсе не следовало бы.

– Да. Его никто не видел. – Том говорил, преодолевая раздражение и терпеливо отвечая на бестолковые вопросы Джеффа. – Мне придется подстроить так, будто он кремировал себя или, вернее, высказал желание, чтобы его кремировали после смерти. По-моему, это единственный выход, как ты считаешь? (Единственный, если он хочет в очередной раз вытащить “Дерватт лимитед” из ямы.)

Тем не менее, он чувствовал, что сумел предупредить следующий ход противника: теперь никто, кроме Огинского, не знал о его роли в истории с письмом Багратиону. Некоторые опасения внушал ему граф Бухвостов: Лакассань не знал, что успел и чего не успел разнюхать предводитель местного дворянства. Стоя на углу и раскуривая сигару, которая, кстати, оказалась еще более отвратительной, чем тот кофе, которым угощала Огинского княгиня Зеленская, Лакассань не торопясь обдумывал свои дальнейшие планы, уделяя особенное внимание именно персоне графа Бухвостова. Придя к вполне определенному, лежавшему у самой поверхности решению по этому поводу, он с удовольствием выбросил сигару в лужу и, помахивая тростью, двинулся к тому месту, где уговорился встретиться с княжной Вязмитиновой, чтобы вместе отправиться обратно в имение.

Ждать Марию Андреевну ему пришлось совсем недолго: через две или три минуты после того, как он остановился на углу, в отдалении показался ее экипаж. Кучер натянул поводья, лошади стали, и Лакассань, сунув под мышку трость и придерживая шляпу, нырнул в карету, усевшись на стеганые кожаные подушки.

– Не знаю, наверное… – ответил Джефф. Толку от него…

Княжна Мария выглядела задумчивой и была непривычно бледна. Только теперь Лакассань вспомнил, что она ездила с визитом к Зеленским; вернее, не вспомнил - с памятью у него был полный порядок, - а обратил внимание на это обстоятельство и, наконец-то, сопоставил его с тем, где был и чем занимался он сам все это время.

– Я извещу французскую полицию и Уэбстера, если он еще там, – сказал Том более уверенным тоном.

- Как прошел визит, принцесса? - ни к чему не обязывающим светским тоном спросил он, когда карета тронулась.

- Могло бы быть и хуже, - ответила княжна, - только вот беда: я не вижу, каким образом.

– Уэбстер вернулся в Англию. У него ведь задача – найти Дерватта. Вчера один шпик в штатском высказал предположение, что Дерватт был подставной.

- Каким образом что? - переспросил Лакассань, который отлично понял, что имела в виду его собеседница, но не счел нужным ставить ее об этом в известность.

– Они что, пытаются свалить это на меня? – спросил Том с беспокойством и вместе с тем вызывающе.

- Каким образом все могло быть еще хуже, - пояснила княжна. Лакассань обратил внимание на ее странный взгляд: внимательный, ищущий, почти физически ощутимый, он шарил по лицу француза так же, как забравшийся в лабиринт под египетской пирамидой грабитель шарит руками по кажущейся глухой и монолитной стене в надежде отыскать потайную пружину, которая откроет вход в сокровищницу. - Княгиня и ее дочери... Впрочем, не будем о них. Вы совершенно справедливо предостерегали меня от чересчур тесных контактов с этим семейством, и я благодарна вам за это. Ваши советы мне очень пригодились, хотя и не в той мере, в какой могли бы, если бы я следовала им с самого начала.

– О нет, Том, я не думаю. Правда, кто-то – я не уверен, что Уэбстер, – интересовался, что ты делал в Париже. Кажется, они собираются проверить парижские гостиницы, – добавил Джефф.

- Пустое, Мария Андреевна, - сказал Лакассань самым легкомысленным тоном. Он чувствовал, что необходимо снять напряжение, но пока не знал, как это сделать. - Не о чем жалеть. Все мы время от времени совершаем ошибки...

– В данный момент, – сказал Том, – ты, естественно, не знаешь, где я нахожусь, а что касается Дерватта, держись той же линии – он был подавлен и куда-то скрылся.

- Это верно, - быстро, почти неучтиво перебила его княжна. - Вы снова правы, Эжен. Вы заметили, что всегда оказываетесь правы? С чего бы это, вы не знаете?

Они распрощались. Если полиция станет расследовать, чем занимался Том в Зальцбурге, и обнаружит оплаченный им счет за этот разговор, он скажет, что звонил в связи с Дерваттом. Придется сочинить историю о том, что он по какой-нибудь причине последовал за Дерваттом в Зальцбург. В истории должен фигурировать и Бернард. Например, Дерватт…

Холодный, испытующий тон княжны, тон проводящего допрос инквизитора, слегка покоробил Лакассаня, но он не подал вида, что задет или, упаси боже, напуган.

Например, Дерватт, переживающий депрессию и обеспокоенный исчезновением и возможной гибелью Мёрчисона, мог позвонить Тому Рипли в Бель-Омбр. Кроме того, ему могло быть известно от Джеффа с Эдом, что Бернард посетил Тома в Бель-Омбр. Дерватт назначил Тому встречу в Зальцбурге, куда он собирался поехать. (Или можно будет сказать, что это Бернарду пришла мысль о Зальцбурге.) И Том, якобы, встречался там два или три раза с Дерваттом – возможно, в присутствии Бернарда. Дерватт был в подавленном настроении. Из-за чего он был подавлен? Ну он не раскрывался перед Томом до конца. Он почти ничего не говорил о Мексике, но спросил насчет Мёрчисона и сказал, что считает свою поездку в Лондон напрасной. В Зальцбурге Дерватт всегда стремился найти какой-нибудь укромный ресторанчик, где можно было бы заказать суп и кофе, распить бутылочку гринцинга. Дерватт был верен себе и скрывал от Тома, где он остановился, не позволяя провожать его при расставании. У Тома сложилось впечатление, что он жил под чужим именем.

- Богатый жизненный опыт, - с улыбкой ответил он, - плюс крупица обыкновенного здравого смысла. Вот мой личный рецепт правоты. Но что это с вами, принцесса? Неужели эти четыре курицы вас так расстроили?

Еще Том скажет, что не признался даже Элоизе, что едет в Зальцбург для встречи с Дерваттом. История получилась довольно связная, хотя и не заканчивалась на этом.

- Не думаю, - ответила княжна. - Просто, пока я была там, в доме произошло убийство.

- Что вы говорите?! - ужаснулся Лакассань.

Он открыл окно. Зигмундсплатц была заполнена повозками, заваленными белым редисом, разноцветными яблоками и апельсинами. Люди покупали длинные сосиски и ели их с бумажных тарелочек, макая в горчицу.

- Представьте себе. Я своими глазами видела трупы. Это было ужасно. Отвратительное зверство.

- Но кто же убит? Вы сказали \"трупы\". Значит, убито несколько человек? Надеюсь, это не члены княжеской семьи? Моя неприязнь к князю Аполлону Игнатьевичу и его домашним не распространяется столь далеко.

Теперь он, пожалуй, был в состоянии заняться рюкзаком Бернарда. Встав на колени, он расстегнул молнию. Сверху лежала пропитанная потом рубашка, под ней трусы и фуфайка. Том выкинул их на пол. Затем он запер дверь, хотя здесь, в отличие от многих других отелей, горничные не имели обыкновения вламываться в номер без стука. Том продолжил свое занятие. Газеты двухдневной давности – “Зальцбургер нахрихтен” и лондонский “Таймс”. Зубная щетка, бритва, немало потрудившаяся щетка для волос, свернутые в рулон хлопчатобумажные брюки и, наконец, на дне – потрепанный коричневый блокнот, выдержки из которого Бернард зачитывал в Бель-Омбр. Под блокнотом лежал альбом для рисования с листами, скрепленными спиралью. На обложке была воспроизведена подпись Дерватта – торговая марка фирмы, выпускавшей различные материалы для художников. Том открыл альбом. Барочные церкви и башни Зальцбурга. Некоторые куда-то падали, другие были приукрашены дополнительными завитушками. Над ними кружили птицы, напоминающие летучих мышей. Тень художник изображал, водя мокрым пальцем по бумаге. Один из рисунков был жирно перечеркнут крест-накрест. В самой глубине рюкзака Том обнаружил пузырек с тушью. Верхняя часть пробки была отломана, но нижняя пока еще плотно закрывала отверстие. Там же были карандаши и две кисти, скрепленные резинкой. Том решился заглянуть в блокнот, чтобы проверить, нет ли там недавних записей. Последняя была сделана 5 октября, но сейчас Том не мог читать ее. Он считал чтение чужих писем и личных бумаг презренным занятием. Однако в блокнот были вложены два листа знакомой писчей бумаги из Бель-Омбр. На них Том взглянул. Оказалось, что это список всех подделок, изготовленных Бернардом за шесть лет. Он был составлен Бернардом в первый же вечер его пребывания у Тома. Том не хотел читать его и, разорвав бумагу на мелкие клочки, кинул их в корзину для мусора. Все остальное он сложил обратно, застегнул молнию и сунул рюкзак в шкаф.

- Нет, это не члены княжеской семьи. Это двое дворовых князя. Их нашли в каретном сарае. Один был зарезан чем-то острым, другой заколот вилами, буквально пришпилен ими к стене, как жук на булавке.

Надо было где-то достать бензин, чтобы сжечь труп.

- И вы все это видели? Действительно, ужасно. Ужасно и достойно всяческого сожаления. Не обижайтесь, принцесса, но, живя в России, я все время жду чего-нибудь в этом роде. Ваши люди совершенно не знают меры в пьянстве, а напившись, превращаются в диких зверей. Вспомните хотя бы ваши знаменитые кулачные бои стенка на стенку - голые, на льду, в кровь, насмерть... Это настоящее варварство, и оправдания ему нет.

Он может сказать на бензоколонке, что на полпути у него неожиданно кончился бензин. Сегодня он не успеет все закончить, так как единственный самолет на Париж отправляется в 14.40. Можно, конечно, поехать и поездом, но у него уже был куплен обратный билет на самолет и к тому же Том боялся, что на железной дороге досмотр багажа будет более строгим. Ему вовсе не хотелось, чтобы таможенник открыл его чемодан и наткнулся на обгорелые останки. ! Но сгорит ли труп на открытом воздухе целиком? Может быть, для этого требуется что-то вроде печи, чтобы температура была достаточно высокой?

- Кстати, - сказала княжна, оставив эту блестящую речь без ответа, вы их знали. Это Степан и Прохор - те самые, что сопровождали нас из Москвы.

Незадолго до полудня Том вышел из отеля. В магазинчике на Шварцштрассе за рекой он приобрел небольшой чемоданчик из свиной кожи и, купив несколько газет, положил их внутрь. День был солнечный, но дул холодный ветер. Том нашел автобус, идущий до Мариаплейна и Бергхайма – двух селений, расположенных, как он проверил по атласу, в том направлении, какое ему было нужно. Сойдя в намеченном заранее месте, он стал искать заправочную станцию. На это ушло минут двадцать. Не доходя до заправки, Том спрятал новый чемоданчик в лесу.

- Точнее, те, которых сопровождали мы, - невесело пошутил Лакассань. Что ж, они жили как животные и умерли точно так же, вцепившись друг Другу в глотки. Ваша русская водка, принцесса, развязывает и выпускает на свободу самые низменные инстинкты. А этим двоим, вдобавок, было за что ненавидеть друг друга. Такое часто происходит между преступниками, боящимися предательства со стороны сообщника. А ведь они были преступниками, не так ли?

Служащий на бензоколонке был очень предупредителен и вызвался подвезти Тома до его машины, но Том сказал, что это совсем недалеко и он дойдет пешком. Он попросил продать ему бензин вместе с канистрой, сказав, что не хочет возвращаться. Взяв канистру с десятью литрами бензина, он пошел по дороге, не оглядываясь. Затем подобрал в лесу оставленный там чемоданчик. Путь был неблизкий. Дважды Том сворачивал с дороги не там, где надо, прежде чем добрался до места.

- Послушайте, Эжен, - сказала княжна, опять проигнорировав рассуждения Лакассаня о вреде пьянства и психологии преступников, - вы помните тот привал на берегу реки, когда я пошла прогуляться, а когда вернулась, обнаружила, что у одного из лакеев - кажется, это был Прохор, - в кровь разбито лицо? Он тогда сказал, что споткнулся и ударился об колесо кареты...

Но вот впереди показались серые скалы. Оставив чемоданчик наверху, Том обошел утес и спустился к телу Бернарда. По обеим сторонам от него виднелись две омерзительных лужицы застывшей крови. Том огляделся. Ему нужна была какая-нибудь пещера, укрытие, где можно было бы раскочегарить костер до необходимой температуры. По всей вероятности, потребуется большое количество дров. Он вспомнил картинки с изображением высоких штабелей бревен, на которых индусы сжигали трупы. Наконец он нашел подходящее углубление в самом низу скалы. Скатить туда тело Бернарда было нетрудно.

- Как же, - сказал Лакассань, - отлично помню. Он так шмякнулся, что я ожидал увидеть в траве его мозги; он же встал, утерся рукавом, выругался и пошел себе дальше, как ни в чем не бывало. Хороший череп, крепкий. С таким черепом хорошо служить в армии - больше, знаете ли, шансов уцелеть.

- Мне тогда показалось, - упрямо гнула свою линию княжна, - что никакого падения не было, а было что-то совсем иное, о чем и вы, и лакеи по какой-то неясной мне причине предпочли умолчать. Если быть откровенной, я уверена в этом и сейчас. Там, у реки, между вами что-то произошло. Вы не хотите сказать мне, что это было?

Прежде всего Том снял с пальца Бернарда золотое кольцо с каким-то стершимся геральдическим изображением. Он уже замахнулся, чтобы бросить его в лес, но передумал: всегда есть шанс, что кольцо найдут. Надежнее бросить его в Зальцах с моста. Теперь карманы. В плаще Том нашел только несколько австрийских монет, в пиджаке сигареты, которые он оставил, а в кармане брюк бумажник с деньгами и документами. Его Том переложил в свой карман, чтобы позже сжечь. Он приподнял липкое от крови тело и столкнул его вниз. Затем спустился сам и подтащил тело к углублению в скале.

- Мне нечего сказать вам, принцесса, - глядя прямо ей в глаза, ответил Лакассань. Сейчас он вспоминал слова Огинского о том, что княжна похожа на пантеру - красива и грациозна, но дьявольски опасна. Впервые за все время знакомства он смутно почувствовал в ней то, о чем столько раз предупреждал его пан Кшиштоф. - И что вам дались эти двое рабов? Забудьте о них, вы ошиблись.

Том стал энергично собирать дрова для костра, довольный тем, что можно на время отвлечься от трупа. Он ходил за хворостом по меньшей мере раз шесть. На лицо и голову Бернарда он избегал смотреть – они представляли собой сплошное темное пятно. После этого он набрал сухих листьев и сучьев для растопки и напихал среди них документы и деньги из бумажника Бернарда. Задержав дыхание, он втащил труп за ноги на кучу дров. Тело закоченело, одна рука откинулась в сторону. Том подправил ее ногой. Взяв канистру, он вылил половину бензина на плащ, как следует его пропитав. Сверху он навалил еще дров. Отойдя на несколько шагов, он зажег спичку и бросил ее.

- Что ж, возможно, - сказала княжна. - Как вы справедливо заметили минуту назад, все мы время от времени совершаем ошибки, и некоторые из них дорого нам обходятся. Вы не позволите мне взглянуть на вашу трость, Эжен?

Желто-белое пламя вспыхнуло сразу. Прикрыв глаза, Том выбрался на место, где не было дыма. Треск стоял невообразимый. Он не смотрел, что там трещит.

- Что? С какой стати?

Вокруг не было ни души, даже птицы не летали. Том насобирал еще хвороста. Чем больше, тем лучше, подумал он. От костра валил густой белый дым.

Вопрос прозвучал гораздо резче, чем следовало бы, но Лакассань, увы, оказался совершенно неподготовленным к подобному повороту беседы. Он пребывал в полной уверенности, что играет с княжной, как кошка с мышью, и вдруг оказалось, что все это время кошкой была она. А он, Виктор Лакассань, капитан гвардии, личный порученец Мюрата и персональный кошмар пана Кшиштофа Огинского, внезапно почувствовал себя маленькой глупой мышью, угодившей в мягкие лапы, оснащенные острыми, как бритвы, кривыми когтями...

По дороге прошла какая-то машина – судя по рычанию мотора, грузовик. Его не было видно из-за деревьев. Звук мотора затих; Том надеялся, что водитель не остановился, чтобы выяснить, что происходит. Прошло минуты три или четыре, но никто не появлялся, так что, видимо, грузовик проследовал дальше. Взяв длинную палку, Том пододвинул к огню отпавшие в сторону сучья, стараясь не глядеть на труп. Он боялся, что делает все слишком неумело и что огонь недостаточно интенсивен для кремации. Значит, надо было поддерживать огонь как можно дольше. Часы показывали семнадцать минут третьего. От костра все-таки исходил сильный жар, и Том был вынужден подбрасывать хворост издали. Несколько минут он занимался этим. Когда пламя немного утихло, он приблизился к костру и закинул в него полуобгоревшие сучья. У него оставалось в запасе еще полканистры бензина.

- Мне кажется, вы совершили ошибку, - глядя ему прямо в лицо опасно расширившимися глазами, сказала княжна, - потеряв вот это.

Он разработал план дальнейших действий. Собрав большую кучу хвороста, он кинул всю канистру прямо в костер. Тело, увы, все еще сохраняло свою форму, хотя и обуглилось. Одежда сгорела, а ботинки еще были целы. Когда он бросил канистру, она бухнула, как барабан, но не взорвалась. Он все время прислушивался, не раздадутся ли шаги или треск сучьев в лесу. Столб дыма мог привлечь чье-нибудь внимание. Том отошел на несколько ярдов от костра и сел спиной к нему, сняв плащ. Пускай погорит как следует минут двадцать. Он уже понял, что целиком труп не сгорит, кости останутся целы. Это означало, что придется копать еще одну могилу. Понадобится лопата. Купить где-нибудь? Том решил, что разумнее будет украсть.

С этими словами она вынула из рукава и бросила на колени Лакассаню какой-то продолговатый и узкий металлический предмет. Француз сумел сохранить видимое спокойствие, хотя с первого же взгляда узнал обломок своей рапиры - обломок, который он не сумел найти в сарае и который, судя по всему, посчастливилось обнаружить княжне. Да, подумал он, Огинский был прав, это пантера. А я-то, дурак, считал, что он просто трус и бездарь... Черт меня подери!

Когда Том вернулся к погребальному костру, то увидел, что он покрыт черным пеплом и лишь по краям были красные угольки. Он подтолкнул их в центр. Тело по-прежнему сохраняло свои очертания. Кремация не удалась. Том поколебался, решая, закончить ли работу сегодня же или оставить на следующий день, и решил закончить сегодня, если успеет до темноты. Потыкав тело своей длинной палкой, он почувствовал, что оно стало мягким, как желе. Нужно было раздобыть инструмент для рытья земли. Купленный чемоданчик он положил плашмя среди деревьев.

- Что ж, - медленно сказал он, - вы меня поймали. Но должен вам сказать, что вы представляете себе мое поведение в каком-то странном свете. Все было совсем не так, как вы себе вообразили, поверьте...

Затем он чуть ли не бегом поднялся к дороге. Запах дыма был непереносим, и последние несколько минут он старался поменьше дышать. На поиски лопаты он отвел себе один час, но, может быть, столько времени и не понадобится. Том хотел бы, чтобы у него был хоть какой-нибудь план. Он чувствовал себя неуверенно, как неумелый новичок. Он пошел по дороге; в руках у него ничего не было. Вскоре стали попадаться отдельные дома – он находился вблизи того кафе, где Бернард пил красное вино. Ему попалось несколько симпатичных садов с застекленными теплицами, но не было видно никакой лопаты, очень кстати прислоненной к какой-нибудь кирпичной стене.

- Я не говорила вам, как я все это себе вообразила, - сухо заметила княжна. - Честно говоря, я теряюсь в догадках и желала бы выслушать то, что вы можете, но почему-то не хотите мне сказать.

– Gruss Gott! [78] – приветствовал его мужчина, копавший у себя в огороде грядку узкой и острой лопатой, которая очень пригодилась бы Тому.

Отлично, подумал Лакассань. Девчонка выигрывает у меня очко за очком, а я только и делаю, что бестолково барахтаюсь, все больше запутываясь в сетях, которые сам же и расставил. Проклятье! Это все потому, что ее просто невозможно воспринимать всерьез...

Том небрежно помахал в ответ и продолжал свой путь.

- Вы правы, - сказал он, - я многое от вас скрыл, не желая лишний раз беспокоить вас по пустякам. Там, у реки, действительно была драка. Эти двое мерзавцев, опасаясь, что вы расскажете об их предосудительном поступке князю Зеленскому, задумали избавиться от вас и бежать, куда глаза глядят. Поскольку с вами был я, они решили начать именно с меня, но тут им не повезло: совершенно случайно я подслушал их разговор и сумел задать негодяям хорошую трепку, после чего дал им слово, что если они не откажутся от своих планов, то дело не ограничится разбитыми носами. Сегодня я закончил свои дела раньше, чем намеревался, и позволил себе смелость зайти за вами к Зеленским. Мне открыл этот тип с наглой физиономией - Прохор, кажется. Не говоря ни слова, он увлек меня в сарай, где нас уже поджидал второй бандит. Вдвоем они напали на меня, и мне ничего не оставалось, как убить обоих на месте.

Он набрел на автобусную остановку – вчера он ее не заметил. С другой стороны к остановке приближалась девушка. Видимо, скоро должен был подойти автобус. У Тома возникло желание сесть в этот автобус и забыть о трупе и о чемоданчике. Он прошел мимо девушки, не взглянув на нее и надеясь, что она его не запомнит. И тут он увидел на обочине ручную тачку, заполненную сухими листьями, поверх которых лежала лопата. Он не мог поверить своим глазам. Прямо подарок Всевышнего. Правда, не лучшего качества – лопата была тупой. Том замедлил шаги, вглядываясь в лес, – очевидно, кто-то оставил здесь все это на минуту.

- Если все было так, как вы говорите, то почему вы не остались, чтобы рассказать обо всем хозяевам? - спросила княжна.

Подошел автобус. Девушка забралась в него и уехала.

- Я француз, - напомнил Лакассань. - Я испугался, что меня убьют, не дав раскрыть рта, и вылез в окно. Вот и вся история.

Том взял лопату и направился, как ни в чем не бывало, обратно, небрежно помахивая лопатой, как зонтиком, – только держал он ее, в отличие от зонтика, горизонтально.

- Странная история, - заметила княжна, и Лакассань испытал почти непреодолимое желание схватить ее за шею и душить до тех пор, пока она не перестанет не только говорить, но и дышать.

Вернувшись на место, Том бросил лопату на землю и опять пошел в лес за хворостом. Пока не начало темнеть, надо было набрать как можно больше дров. Ему пришла мысль, что череп необходимо уничтожить, и прежде всего зубы, а возвращаться сюда на следующий день он не хотел. Он вновь развел огонь и, взяв лопату, принялся рыть яму в том месте, где были сырые листья. Работать вилами было бы легче. Но, с другой стороны, можно было копать неглубоко – вряд ли останки Бернарда привлекут каких-либо животных. Устав, он подошел к костру и с ходу нанес удар лопатой по черепу. Толку от этого было мало. Но еще двумя ударами ему удалось выбить нижнюю челюсть, после чего он подгреб к голове еще сучьев.

Возможно, подумал он, это было бы наилучшим выходом из положения. Он всегда знал, что она умна, но она оказалась слишком умной. И она слишком много знает. Слишком много знает, слишком многое замечает и слишком хорошо умеет делать выводы из своих наблюдений. А он еще учил ее жить! Боже, какая святая простота!

Словно прочтя его мысли, княжна вдруг выпростала из-под накидки пистолет и навела его на Лакассаня.

Затем он взял чемоданчик и расстелил на дне газеты. Нужно было взять с собой что-нибудь из останков. Только не руку и не ногу, подумал Том с отвращением. Может быть, какую-то часть туловища. Ткани были несомненно человеческими, их не спутаешь, например, с коровьими, подумал Том.

- Что-то заставляет меня сомневаться в правдивости ваших слов, сударь, - сказала она. - Вы слишком много лжете, чтобы я могла продолжать доверять вам. Этот пистолет заряжен на тот случай, если вам или кому бы то ни было еще вдруг захочется меня убить. В последнее время такое желание почему-то возникало у многих людей, поэтому теперь я постоянно вожу с собой оружие, и поверьте моему слову, сударь: я сумею им воспользоваться.

Его начало тошнить, и он постоял какое-то время, прислонившись к дереву. Затем опять подошел с лопатой к костру и вырубил ею кусок тела в районе талии. Плоть была темной и сыроватой на вид. Том отнес это на лопате к чемоданчику и кинул в него. Чемоданчик он оставил открытым. После этого он обессилено лег на землю.

Прошло около часа. Том не спал. Он видел, что его обволакивают сумерки, и вспомнил, что у него нет фонарика. Он поднялся на ноги. Новая попытка раздробить череп лопатой опять ничего не дала. Пытаться растоптать его ногами тоже было бесполезно. Нужен был большой камень. Том нашел камень и подкатил его к костру. Затем, собрав последние силы, он поднял камень и опустил его на череп. Камень остался лежать на месте, череп под ним был раздавлен. Том столкнул камень лопатой и быстро отступил назад от вспыхнувших розовато-рыжих языков пламени. Поковыряв лопатой, он извлек какую-то странную смесь из костей и, предположительно, верхних зубов.

- О, господи, принцесса! - воскликнул Лакассань с широкой улыбкой. За кого вы меня принимаете? Что за странные фантазии? Вы что же, всегда убиваете тех, кто сказал вам не правду? Наш мир построен на лжи, а ложь, в которой вы обвиняете меня, была, можно сказать, ложью во спасение. Вы, кажется, вообразили себе, будто рядом с вами поселился некий кровавый монстр, который ждет только удобного момента, чтобы вонзить в вас клыки. Но это же сущая чепуха! Если я кого-то убил, то лишь для того, чтобы защитить вас и ваше доброе имя, и если я лгал, то исключительно для того, чтобы не беспокоить вас лишний раз по пустякам. Поверьте, я не ждал и не жду за это благодарности, но и предполагать, что вы станете тыкать в меня пистолетом, я тоже никак не мог. Прошу вас, уберите эту штуку, у меня от ее вида мурашки бегают по всему телу... Ведь она может выстрелить!

После этих энергичных действий ему стало легче. Он стал тушить костер. Оставшийся продолговатый предмет, как он надеялся, уже не был похож на человеческое тело. Том опять вернулся к могиле. Он сделал ее неширокой и довольно быстро добрался до глубины в три фута. Лопатой он подкатил дымящийся предмет к могиле, гася вспыхивавшие тут и там язычки пламени. Перед тем, как закопать труп, он убедился, что верхних зубов у него нет. Он сбросил останки в могилу, засыпал их землей и набросал сверху листьев. Некоторые из них слегка дымились. После этого он оторвал кусок газеты и завернул в него кости с верхними зубами и нижнюю челюсть.

- Может, - согласилась княжна, не убирая, впрочем, пистолета. - Я ценю вашу заботу, Эжен, и благодарна вам за нее. Это не формула вежливости, я действительно благодарна вам за все, что вы для меня сделали. Но дело зашло уже слишком далеко. Вы, должно быть, знаете, что говорят про нас с вами в городе. Это оскорбительно, и вы тут ничего не можете поделать - перебить всех городских сплетников не под силу даже вам. Единственное, что вы можете сделать для сохранения моего доброго имени, - это как можно скорее покинуть мой дом.

Затушив костер, он постарался сделать все возможное, чтобы угольки и искры не сыпались из него и не подожгли бы лес. Листья вокруг кострища он отгреб в сторону. Но становилось темно, и пора было уходить. Обложив маленький сверток в чемоданчике оставшимися газетами, он направился к дороге с чемоданчиком и лопатой в руках.

Она потянула за шелковый шнурок, и снаружи послышался голос кучера, который кричал на лошадей, останавливая их. Карета замедлила ход и замерла на месте. Бросив взгляд в окно, Лакассань увидел, что они остановились недалеко от городской заставы.

Тачки на прежнем месте не было. Тем не менее, Том оставил лопату на обочине.

- Если вам нужны деньги, я с удовольствием ссужу, - продолжала княжна. - Думаю, вам лучше поселиться в гостинице, а то и вовсе покинуть город. Дайте мне знать, когда где-нибудь устроитесь, и я перешлю вам ваши вещи. Мне жаль, что так получилось, и я хочу, чтобы вы поняли: дело не в сплетнях. Вернее, не только в них. Вы сказали, что наш мир построен на лжи. Я этому не верю, не хочу верить. И я больше не могу доверять вам, Эжен. Выходите из кареты.

Он прошел довольно приличный отрезок до следующей остановки и стал ждать автобуса. На остановке была какая-то женщина. Том не смотрел на нее.

Голос ее по-прежнему оставался голосом шестнадцатилетней девушки, и Лакассань без труда различал в нем нотки растерянности и обиды, но направленный ему в живот пистолет служил отличным подтверждением серьезности намерений княжны. Француз печально улыбнулся Марии Андреевне, отвесил иронический полупоклон и, распахнув дверцу, выпрыгнул из кареты, не забыв прихватить лежавший рядом с ним на сиденье обломок рапиры. Это была улика, оставлять которую в чужих руках было бы верхом беспечности. Судя по поведению княжны, выдавать Лакассаня властям она не собиралась, решив ограничиться его изгнанием из своего дома, но ее намерения могли еще сто раз перемениться, да и власти, к которым она не хотела обращаться, могли обратиться к ней сами.

Подкатил, подпрыгивая на ухабах, автобус, выпустил часть пассажиров и взял новых. Том напряженно размышлял; мысль его работала в таких случаях толчками. Наверное, надо будет сказать, что они втроем – Том, Бернард и Дерватт – несколько раз встречались в Зальцбурге, чтобы поговорить. Дерватт собирался покончить с собой и хотел, чтоб его кремировали, – не в крематории, а на лоне природы. Он просил Тома и Бернарда сделать это. Том пытался отговорить их обоих, преодолеть их депрессию. Бернард был подавлен из-за размолвки с Цинтией (Джефф с Эдом подтвердят это), а Дерватт…

Стоя на краю глубокой непрозрачной лужи и глядя вслед удалявшейся карете, Лакассань неопределенно улыбался. Завидев извозчика, он махнул ему рукой, сел в пролетку и отправился в трактир, чтобы снять там комнату.

Автобус остановился, и Том решил сойти, чтобы обдумать все во время ходьбы.

Глава 10

– Я отнесу ваш чемоданчик, сэр? – Вопрос был задан привратником “Голденер Хирша”.

В городе был еще одни человек, для которого не составило никакого труда догадаться, кто так круто обошелся с двумя лакеями князя Зеленского. Человеком этим был, разумеется, пан Кшиштоф Огинский, мигом смекнувший, чьих рук это дело. Известие о кровавом двойном убийстве в доме Зеленских встревожило пана Кшиштофа: оно означало, что Лакассань перешел к решительным действиям. Француз рубил концы, убирая свидетелей, а пан Кшиштоф, хорошо изучивший своего напарника, знал, что тот не привык останавливаться на полпути. Похоже было на то, что угроза Лакассаня расправиться со своим строптивым подопечным близилась к исполнению.

– О нет, благодарю вас, он очень легкий, – ответил Том. Он поднялся к себе в номер.

Предвидя подобный поворот событий, пан Кшиштоф принял некоторые контрмеры. Написанное им в трактире письмо было уже в пути, но теперь, когда события вдруг начали развиваться столь стремительно и кроваво, Огинский начал нервничать: расстояния в России были огромны, почта во все времена работала далеко не лучшим образом, а времени, судя по всему, осталось очень мало. Возможно, его не осталось совсем, и пан Кшиштоф, который провел в городе уже более месяца, совершенно не нуждаясь в оружии, в срочном порядке купил пару пистолетов, а. также пороху, пуль и всего прочего, без чего пистолет превращается в бесполезное украшение.

Том вымыл лицо и руки, затем разделся и нырнул в ванну. Он сочинял разговоры, которые они якобы вели с Бернардом и Дерваттом в различных зальцбургских пивных и кафе. Он скажет, что Бернард увиделся с Дерваттом впервые после того, как тот уехал в Грецию пять с лишним лет назад. Когда Дерватт вернулся в Лондон, Бернард избегал встреч с ним, а когда он появился вторично, Бернарда в Лондоне не было, он уже уехал в Зальцбург. Бернард говорил с Томом в Бель-Омбр о Зальцбурге (что было правдой), а когда Дерватт позвонил Элоизе, она сообщила ему, что Том уехал в Зальцбург встретиться с Бернардом или найти его, так что Дерватт отправился туда тоже. Под каким именем путешествовал Дерватт? Пускай это останется тайной. Кому, например, известно, под каким именем он жил в Мексике? Не забыть бы предупредить Элоизу, чтобы она говорила (но только в том случае, если ее спросят), что Дерватт звонил ей в Бель-Омбр.

Впрочем, в неожиданной активности Лакассаня были и свои хорошие стороны. Активность эта помогла пану Кшиштофу принять решение, касавшееся его собственных дальнейших планов. До сих пор он колебался, не зная толком, принять ли ему предложение княгини Зеленской или бежать отсюда со всех ног, удовлетворившись тем, что уже было получено от Аграфены Антоновны в качестве задатка. Перспектива припасть к такому обильному источнику жизненных благ, как состояние княжеского рода Вязмитиновых, выглядела столь же сомнительной, сколь и заманчивой, а цена, которую предстояло заплатить за эту призрачную возможность - женитьба на Оленьке Зеленской, - казалась пану Кшиштофу непомерно высокой. Однако альтернатива, заключавшаяся в возвращении под крыло маршала Мюрата в компании с Лакассанем, теперь прельщала Огинского менее чем когда бы то ни было.

Возможно, все это было пока недостаточно продумано, но для начала годилось.

Он опять достал рюкзак Бернарда, чтобы внимательно просмотреть последние записи в дневнике. Запись от 5 октября гласила: “Иногда мне кажется, что я уже умер. От меня осталось ровно столько, чтобы осознать, что моя личность распалась и куда-то исчезла. Я никогда не был Дерваттом. Но являюсь ли я теперь Бернардом Тафтсом?”

Наполеон уже месяц сидел в Москве, ничего не предпринимая, в то время как русская армия весьма успешно пряталась от него, укрепляясь с каждым днем. Наполеон предложил переговоры о мире; Кутузов отверг это предложение. Обостренным чутьем человека, чья жизнь всегда во многом зависела от умения заранее предугадать, в какую сторону подует ветер, пан Кшиштоф начинал понимать, что чаши весов пришли в движение. В войне наступал перелом, и Огинскому вовсе не хотелось вновь принять участие в боевых действиях, особенно на стороне слабейшего. Миллионная армия Наполеона таяла на бескрайних просторах России, как кусок сахара в кружке с кипятком. Пан Кшиштоф заранее предвидел, какие безумно опасные поручения ждут его в случае возвращения к Мюрату, и такая перспектива вовсе ему не улыбалась.

Это, конечно, нельзя было оставить, и пришлось вырвать всю страницу.

Рядом с некоторыми рисунками в альбоме имелись примечания. Многие из них касались зеленого оттенка зальцбургских зданий. “У могилы Моцарта людно и шумно. И ни одного портрета, который можно было бы назвать хорошим”, – прочел Том. Или: “Я часто гляжу на реку. Течение быстрое, и смотреть на него приятно. Может быть, лучшее, что я могу сделать, – это прыгнуть с моста как-нибудь ночью, когда поблизости никого не будет и никто не крикнет “Остановите его!””

Задуманная княгиней Зеленской афера тоже была опасна, но здесь, по крайней мере, было ради чего рисковать. Состояние княжны Марии исчислялось миллионами. Правда, и претендентов на этот жирный кусок было предостаточно, но с ними пан Кшиштоф рассчитывал справиться. При всей своей неуемной жадности, подлости и коварстве княгиня Зеленская была просто жирной глупой бабой, провинциалкой, никогда не имевшей дела с настоящим противником. Если бы не это, она никогда не обратилась бы за помощью к пану Кшиштофу. О, мечтала она о многом! Сначала опека над княжной, затем ее смерть от несчастного случая, затем еще какая-нибудь роковая случайность, которая будет стоить жизни ее мужу... Наверняка для самого пана Кшиштофа княгиня готовила что-нибудь в этом же роде, но тут она просчиталась: Огинский самым серьезным образом намеревался опередить ее.

Это было как раз то, что нужно. Том захлопнул альбом и сунул его обратно в мешок.

Взвесив все \"за\" и \"против\", пан Кшиштоф принял окончательное решение: к Мюрату он не вернется. Ни за что. Никогда. Там, в сожженной дотла Москве, его не поджидало ничего, кроме новых невзгод, опасностей, поражения и смерти. Нужно было устраивать свою собственную жизнь, и единственной помехой на этом пути для Огинского был Лакассань. Пан Кшиштоф проклинал медлительность почты и молился о том, чтобы все сложилось удачно.

Но он забыл проверить, нет ли там каких-либо записей, касающихся его самого. Он еще раз просмотрел альбом, затем открыл коричневый блокнот. В нем были по преимуществу выдержки из записных книжек Дерватта, а последняя из собственных записей Бернарда была датирована тем числом, когда он был еще в Лондоне. Том Рипли там не упоминался.

Вечером того дня, когда произошло убийство в доме Зеленских, Огинский направился к княгине с визитом. Князя Аполлона Игнатьевича он не застал: тот третий день находился в деревне. \"Занимается хозяйством\", - сказала княгиня. \"Прячется от кредиторов\", - мысленно перевел пан Кшиштоф, но вслух этого говорить не стал. Как бы то ни было, князь его более не интересовал в его планах этот ничтожный человек не играл никакой роли.

Том спустился в ресторан. Время было позднее, но что-то заказать было можно. Приступив к еде, Том сразу почувствовал себя лучше, а охлажденное белое вино стимулировало мысль. Он вполне может улететь уже завтра. Если его спросят насчет вчерашнего звонка Джеффу, он скажет, что хотел сообщить Джеффу о том, что Дерватт в Зальцбурге и поделиться с ним своим беспокойством по поводу художника. Он попросил Джеффа не сообщать никому, где находится Дерватт, – в первую очередь “широкой публике”. Что касается Бернарда, то почему бы ему было не сказать Джеффу, что тот тоже в Зальцбурге, – Бернарда полиция не разыскивала. А в ночь после того, как они кремировали Дерватта, Бернард исчез, – по видимому, утопился в Зальцахе. Будет убедительнее, если сказать, что Бернард участвовал в кремации.

Отправляясь к Зеленским, пан Кшиштоф предполагал, что застанет все семейство в состоянии, близком к истерике, и был несказанно удивлен, обнаружив полное спокойствие там, где ожидал слез, воплей и бестолковой паники. Кровавая новость живо обсуждалась княгиней и ее дочерьми, но вот именно как интересная и выходящая из ряда ординарных событий новость, а не как что-то страшное или, упаси, боже, опасное для их драгоценных персон. Эти курицы, как про себя именовал пан Кшиштоф Аграфену Антоновну и ее дочерей, пребывали в блаженной уверенности, что гибель их лакеев явилась результатом обыкновенной драки между ними, и переживали лишь о том, что теперь городские сплетники станут трепать их доброе имя на каждом углу.