— Разумеется.

Бекка невольно съежилась. Это слово было как ледяное лезвие, вонзившееся ей между грудями. Нет смысла притворяться, что она не слышала. Она уронила голову на грудь и крепко сжала колени, молясь изо всех сил, чтобы и это слово, и все ему подобные испарились и исчезли; при этом она ясно понимала, что все они останутся с нею.

— И, поскольку ее родители — члены Круга, ее обязательно примут в Круг.

Да, Знание не лгало. Мягкие речи и постоянная доброжелательность этих мужчин на время усыпили ее бдительность. Теперь, когда фальшивая соска высохла, осталась неприкрытая правда. Понимание того, что последует за знакомством с ворьем, теперь дошло до нее, как оно дошло бы до любой другой злополучной женщины. Не так резко, не так ужасно, но все равно все произойдет так, как сказано, и расплата будет страшной.

— Может быть, она этого не захочет.

«…Умирала долго…»

— Исключено. Захочет, не сомневайся. Все хотят. Хирурги сделают ее красавицей, и я, возможно, сумею добиться ее приема вопреки моим собственным правилам. В Кругу она встретит много интересных людей: поэтов, инженеров, собственную мать…

Даже крови, и те им не помеха. Она знала, что двери ее матки открыты, а потому, возможно, у нее есть какой-то шанс выжить, но все равно ее ждал кошмар — вон они сидят, спокойно, выжидая своей очереди, чтоб познать ее. А что было бы, если б с ней произошло то же, что происходит с большинством принимающих женщин, получивших мужское семя? Если б она забеременела, то какое чудовище родилось бы — ребенок, зачатый столькими отцами? Судорога пробежала по ее телу, и Бекка еще глубже спряталась под защиту темноты.

— Нет! Я бы ее предупредила!

Только раз она немного приподняла лицо, чтоб бросить взгляд на Шифру. К этому времени Сарджи уже перешел на другую сторону костра. Гилбер кончил возиться с ножкой Шифры и теперь укачивал малышку, прижимая ее к своей украшенной бахромой куртке. Он улыбнулся довольной и гордой улыбкой матери в ответ на смех ребенка, пускающего пузыри. Сейчас, когда он держал девочку на руках, Бекка для него все равно что не существовала.

— Ага! Ответь-ка мне, что это: боязнь кровосмешения, вызванная неуверенностью в собственных чарах, или что-нибудь другое?

— Прошу тебя! Зачем ты говоришь эти ужасные слова?

Жизнь за жизнь, подумала Бекка. Моя жизнь в обмен на твою, Шифра. О Богоматерь, дай моей девочке силу завладеть сердцем Гилбера Ливи! И тогда, если я умру, он заменит ей меня. Пусть Господь дарует мне эту милость.

— Затем, что ты, к сожалению, вышла из-под моего контроля. До сих пор ты была превосходным символом Круга, ныне же твои устремления далеки от тех, что свойственны олимпийским богам. Глядя на тебя, люди подумают так: «Боги — все равно что школьники. Несмотря на легион врачей, который их обслуживает, они бессильны перед физиологией». Принцесса, в глазах всего мира ты — моя дочь, ибо Круг это — я. Поэтому прими материнский совет. Уйди. Не настаивай на продлении контракта. Выйди замуж и проспи несколько месяцев. Весной твой срок истечет, а до тех пор ты поспишь с перерывами в «бункере». А мы тем временем позаботимся о романтической окраске твоего ухода. О ребенке не беспокойся: «холодный сон» ему не повредит. Подобные случаи уже были. Если не согласна, я по-матерински предостерегаю тебя: ты будешь исключена немедленно.

«Бог помогает тем, кто сам себе помогает, — шепнул Червь ей в самое ухо и тут же напомнил об уроках, которые жены па давали девушкам перед праздником Окончания Жатвы. — Есть способы послать мужчину по тому пути, который ты предпочитаешь сама. Если ты еще будешь жива, когда подойдет очередь Гилбера, то сделай так, чтоб вверить ему судьбу Шифры».

— Ты не посмеешь!

«Если я выживу, я сделаю это, да ниспошлет мне Господь силу, и волю, и смелость…

— Прочитай свой контракт.

Бекка все еще была погружена в молитвы, когда Мол похлопал ее по плечу, сказав:

— Но зачем?! Ведь никто бы не узнал.

Вспыхнули ацетиленовые горелки.

— Корп говорит, что приготовил для вас, миз, уютненькое местечко. Идем со мной. Время.

— Глупая куколка. Твое представление об окружающем мире фрагментарно и наивно. Если бы ты знала, насколько он изменился за последние шестьдесят лет. С той минуты, как кто-нибудь из нас открывает глаза у себя в «бункере», и до того мгновения, когда он, усталый, ложится спать после очередного Бала, за ним следят все средства массовой информации. Сейчас в арсенале охотников за жареными фактами гораздо больше шпионских устройств, чем на твоей голове — красивых волос. Мы не можем всю жизнь прятать твою дочь от журналистов. Не станем и пытаться. Даже в том случае, если ты решишься на аборт, у нас будет достаточно проблем с прессой, хотя наши служащие — не из тех, кого можно разговорить с помощью взятки или алкоголя. Итак, я жду твоего решения.

21

— Мне очень жаль.

— Мне тоже.

В давние времена, в потерянной ныне стране пошли мы в высокие горы и обрели там мудрость многую…
Молодая женщина встала и направилась к выходу. Возле двери ей показалось, будто она слышит поскуливание китайской собачки.



За аккуратной изгородью намеренно запущенного сада начиналась грунтовая дорожка. Она сбегала по склону холма, петляя, словно капризная река, местами исчезая в зарослях розы «Форсайт», ныряя в волны гинкго, над которыми реяли чайки. Надо было пройти по этой тропинке не менее тысячи футов, чтобы добраться до искусственных развалин, находившихся в двухстах футах ниже Обители Сна.

Бекка не считала их, когда они один за другим приходили к ней, каждый с таким выражением на лице, будто он случайно запнулся обо что-то, чего вовсе не думал обнаружить на своем пути.

Развалины занимали добрый акр склона холма. В джунглях сирени, среди колоколов огромных ив виднелись потрескавшиеся фонтаны, полуосыпавшиеся бордюры, накренившиеся или вовсе поваленные колонны, безликие и безрукие статуи и относительно редкие груды обломков. Тропа постепенно расширялась и наконец исчезала там, где прибой Времени стирал навеваемое руинами memento mori,[33] и где брели мужчина и женщина из Круга. Руины, казалось, околдовывали, заставляя забыть о времени, и мужчина, обводя их взглядом, мог бы сказать, «Я старше, чем все это», а его спутница могла сказать в ответ: «Когда-нибудь мы снова придем сюда, и ничего этого уже не будет.» Но она молчала, шагая вслед за ним по щебню, туда, где посреди высохшего фонтана ухмылялся варварски изувеченный Пан. Там начиналась другая тропа, не запланированная создателями сада и появившаяся совсем недавно, там желтела вытоптанная трава и густо рос шиповник. Мужчина и женщина приблизились к стене, отделяющей развалины от берега, пробрались сквозь пролом, как коммандос, чтобы взять приступом полоску пляжа длинной в четверть мили. Здесь песок был не так чист, как на городских пляжах, где его раз в три дня заменяли свежим, зато тени здесь были удивительно резкими, а у воды лежали плоские камни, удобные для раздумий.

Она не считала их, ибо если принимала вот так — одного за другим, ей было легче заставить себя считать их за одного человека. Один за другим, и каждый раз она возносила благодарение Деве Марии, что этот другой уважал крови женщины и просил дать ему либо Поцелуй, либо Жест. Один за другим, но каждый, протягивавший к ней в темноте свои руки, был не тот, кого она так нетерпеливо ждала. Одетые или обнаженные, они не носили кожаную куртку с бахромой, никто из них не имел запаха дикого леса, ни у кого не было таких широких плеч и спины, никто не был Гилбером Ливи.

— А ты обленилась, — заметил он, сбрасывая туфли и зарывая пальцы ног в холодный песок. — Не захотела идти в обход.

«Он сильный, он спасет Шифру, — думала она. — Он сильный, он вызволит нас обеих».

— Да, я обленилась, — согласилась она.

Когда к ней пришел Лу, он принес с собой горящую головешку в жестяной миске. Небольшой костер, который он зажег возле ее ложа из сосновых веток, высветил оспины на его лице так, что они стали казаться глубокими провалами. Бекка смотрела на него прямо и холодно. Если он искал в ее глазах ласку, то он ее вряд ли там обрел. Но и отказа тоже не встретил.

Они разделись и направились к воде.

— Я хотел только взглянуть… — Он кивнул в сторону костра, который в целях безопасности развел в собственной блестящей миске. — Когда ты пришла к нам, мне показалось, что ты красива, но в темноте, да еще в начавшемся переполохе я ничего не смог разглядеть. А потом, у огня, ты тоже сидела от меня далеко… Я надеялся… Мне хотелось убедиться…

— Не толкайся!

Бекка поняла, что он извиняется за принесенный огонь, и никак не могла сообразить — почему.

— Вперед! Наперегонки до скал!

Она произнесла ритуальные слова, надеясь, что раз он пришел, то сейчас позволит ей сделать все, что надо, и на этом все и кончится. Но он продолжал сидеть и смотреть на нее так пристально, будто хотел съесть глазами. Его голодный взгляд пронизывал ее до костей, вызывал воспоминания о старых ранах и дрожь. Ей приходилось слышать еще более страшные истории, чем о женщинах, которых брали, когда они не были в поре, и которые умирали от разрывов. Иногда, а в те далекие Голодные Годы даже часто, женщины использовались для гораздо более насущных нужд, нежели хранение мужского семени.

На этот раз он победил.

Для того, чтобы называться Голодными, у тех времен были внушительные основания.

Они нежились на лоне Атлантики, как самые обычные купальщики любой эпохи.

— Кажется, я могла бы остаться здесь навсегда.

Разделявшее их молчание опасно сгущалось. Бекка попробовала действовать так, будто между ними ничего особенного не произошло: подумаешь, помолчали, ну и что? Но сидевший в ней Червь насмешливо заявил, что она ошибается. Это молчание было каким-то тяжелым, в нем до поры до времени затаилась гроза, а может быть, та опасная тишь, которая, если верить древним сказаниям, спускалась на бескрайние просторы зеленых вод, бесшумно отступавших от земли только затем, чтоб с диким ревом кинуться обратно на берег, дабы без остатка сокрушить Башни Гордыни.

— Сейчас холодные ночи. К тому же, здесь часто бывают шторма. Запросто может унести в море.

Наконец женская слабость заставила Бекку нарушить железное молчание.

— Если бы всегда было, как сейчас, — поправилась она.

— Там… откуда ты… женщины говорили другие слова? — Возможно, он не понял приглашения?

— «Verweeile doch, du bist so schon»,[34] — процитировал он. — Помнишь Фауста? Он проиграл. Проиграет и Спящий. Я тут как-то перечитывал Юнгера… Эй! В чем дело?

Лу покраснел. Он сидел напротив нее с высоко поднятыми коленями; между ним и Беккой находилась миска с костерком. Ее вопрос заставил Лу подтянуть колени еще выше, так что при мерцающем свете пламени он стал похож на треснувшую коричневую оболочку впавшего в зимнюю спячку жука. Если б у него не было такого несчастного выражения лица, которое трудно забыть, она никогда бы не поверила, что это тот самый парень, который так насмехался над Сарджи, предлагая взять на себя и его очередь. Теперь было очень похоже, что ему и со своей-то не справиться.

— Ни в чем.

Чем дольше он станет тут сшиваться, тем дольше не придет Гилбер Ливи, а у Бекки к тому было неотложное дело. Она снова попыталась поднять настроение Лу.

— Девочка, что-то тут не так. Я же вижу.

— Твой старый хутор, он лежит ближе к горам или к Коопу, если считать от Благоговения? — Она назвала хутор Виджи, а не свой, надеясь, что громкая слава ясновидящего гнома разносится далеко, что делает Благоговение лучшим ориентиром на местности. Виджи был единственным существом, пользовавшимся широкой известностью.

— Какая тебе разница?

Лу покачал головой, отказываясь клевать на такую приманку.

— Что значит — какая разница? Ну-ка, выкладывай!

— Все это в прошлом, — сказал он. — Ушло навсегда. Я теперь принадлежу к этой скадре. Хоть я родился не в Пограничье, но стал почти не хуже их. Зарабатываю себе прежнее имя. — То, как он это сказал, звучало, будто он мечом обрубил все вопросы о себе, обрубил раз и навсегда. — А ты действительно красивая, — добавил он вроде бы совсем не к месту.

Ее рука, словно мост, перекинулась через маленькое ущелье между каменными плитами и нашла его руку. Он перевернулся набок, с тревогой глядя на влажный атлас ее волос, смеженные веки, впалые пустыни щек и кроваво-красный оазис рта. Она сильнее сжала его руку.

Бекка не знала, как следует отнестись к этим словам. Тогда она подвинулась на своем ложе из сосновых веток и сделала Лу знак приблизиться к ней. Она не знала — и никогда не узнает, — из какого он хутора, почему он его покинул, сколько ему лет. Но она знает, что страх течет по его коже как масло, готовое вспыхнуть и сжечь его заживо. Тонкая пленка страха покрывала рану какого-то невыразимого стыда, который она чувствовала, будто на язык ей попал комок протухшего жира. Да, в хуторских ребятишках прекрасно умели воспитывать чувство стыда. Иногда оно внедрялось столь глубоко, что, казалось, стыд становился ядром какой-то собственной тьмы. А во тьме ребенок терялся, страх схватывал его с еще большей силой. И вот сейчас она будет держать в объятиях именно такого потерявшегося хуторского мальчика.

— Давай останемся здесь навсегда, несмотря на холод и шторма.

Он придвигался к ней постепенно, его тело пыталось доказать ей, как он смел, но его глаза кричали, что все это ложь. Она жестом дала ему понять, чтобы он прилег на сосновую подстилку рядом с ней. Тихо-тихо, чтобы не напугать его, она стала рассказывать ему старую сказку для детей:

— Когда женщины впали в грех и повсюду воцарилось беззаконие, они стали давать мужчинам в любое время, когда хотели, или отказывались принимать их семя по прихоти; и узнал Бог об этом, и огорчился. Он обратился к Пресвятой Богородице, сказав: «А где же дети?» И Богоматерь заплакала, ибо женщины либо не впускали в себя семя, либо заставляли его падать на иссохшую землю, потому что отвернулись они от колыбелей и те опустели. А сами они стали гоняться за яркими побрякушками Дьявола, отшвыривая ногами колыбели, будто это были ловушки.

— Ты хочешь сказать…

И тогда Господин наш Царь, ощутив печаль Господа, сказал Богоматери: «Воззри на этих неблагодарных, этих истинных дочерей Евы. То, что они могут получить даром, они выбрасывают и разрушают. А за тем, что никак не должно вызвать у них желания, они гоняются в своей гордыне. Из-за их эгоизма колыбели пустуют, но гнев моего меча наполнит эти колыбели их собственной кровью».

— Что мы можем сойти на этой остановке.

Но Пречистая сказала ему: «Не делай этого, ибо они дочери двух чрев — они мои дочери, равно как и дочери Евы. Господин наш Царь, ты мне не Господь, чей гнев наполнил чрево Мира водой, но все же пощадил Ноя и его жен, чтобы снова заселить землю. Я прошу, чтоб твой беспощадный меч не наполнял колыбели кровью. И без того, слишком много крови, но это мы изменим».

— Понятно. Но…

— Но тебе этого не хочется? Тебе нравится этот великий розыгрыш?

Бекка почувствовала, как дыхание Лу становится спокойнее и ровнее, как у мальчика, готового отойти ко сну. Она дотронулась до его волос, грязных и пыльных, но еще не свалявшихся колтуном, как ей сначала показалось. В волосах было множество ползунов, от прикосновения которых ее пальцы ощущали щекотку. Она помолилась, чтобы ей выпала возможность очиститься от всего этого, чтобы отвратить опасность заразы от ползунов, копошащихся на нем и на других мужчинах. Но это все потом. А пока ей надо мириться с его присутствием, если она хочет увидеть Гилбера до восхода. И она снова заговорила, убаюкивая Лу.

— И тогда Богоматерь Мария зарыдала, а потом пересчитала все слезинки, и число их стало числом Голодных Лет. И за эти годы произошли те изменения, о которых говорила Богоматерь.

Он отвернулся.

А Господин наш Царь скакал по всей земле, и меч его убивал, но лишь в пределах, дозволенных Господом. И сам Господь летел за ним в сопровождении сонма ангелов, и каждый ангел ставил печать на недрах каждой женщины и шептал ей на ухо: «Это чрево Евы, которое ваши грехи сделали бесплодным. И раз ты презрела колыбель свою, то теперь будешь постоянно стремиться ее заполнить. Сейчас не хватает тебе хлеба, а скоро будет не хватать еще большего». И прекратились крови у женщин, а врата чрева у них жестоко сузились от страха перед мечом Господина нашего Царя. Вот как оно было.

— Кажется, в ту ночь ты был прав.

— В какую ночь?

Лу содрогался в ее объятиях. Может, слова были немного другие, но Бекка знала, что именно эту историю Лу рассказывали, когда он был мальчиком. Какой порядочный хутор позволил бы ребенку вырасти, не услышав этой повести? Узнав ее, они познавали доброту Господа Бога, который мог стереть с лица земли все живое из-за гордыни и распутства женщин, но все же пощадил эту жизнь. Этот рассказ пояснял также, почему должны были наступить Голодные Годы — они были необходимы, как необходимо пламя для закалки стали. А больше всего учил он тому, что такое женская благодарность, что такое плата за древние долги, порожденные женской скверной.

— Когда сказал, что нас дурачат. Что мы — последние люди на Земле, и пляшем перед пришельцами, которые наблюдают за нами по непостижимым для нас причинам. Кто мы, как не образы на экране осциллографа? Мне смертельно надоело быть предметом изучения.

Если грешницу удерживают от уплаты долга, это трудно назвать добродетелью.

Он не отрываясь глядел в море.

Ей не пришлось закончить эту историю для детей. Лу ведь знал ее смысл, знал и свои обязанности. Она почувствовала, как его рука скользнула ей под блузку — бестолково шарящая и ищущая, касающаяся ее маленькой груди, чтобы вызвать возбуждение. Она ждала, пока не уловила слабого движения плоти, а затем протянула руку, чтоб дать ему Жест Благодарности и ввести его в Рай. Другие мужчины давали ей знать знаком или словами, что им больше по душе Поцелуй Признательности, но тут она решила, что это было бы слишком много для того, кто так робок и пуглив.

— Мне сейчас очень нравится в Кругу, — сказал он. — Поначалу я был к нему амбивалентен. Но несколько недель, то есть лет, тому назад я побывал на своем прежнем рабочем месте. Теперь там все иначе. Масштабнее. Совершеннее. И дело не в том, что там появились устройства, о которых пятьдесят-шестьдесят лет назад я даже мечтать не смел. Пока я там находился, меня не оставляло странное чувство… Я беседовал с малюткой Тентом, главным технологом, который по части болтовни не уступит Юнгеру. Я не слушал его, а просто смотрел на все эти тандем-резервуары и узлы механизмов, и внезапно понял, что когда-нибудь в одном из этих корпусов, среди сумрака и блеска нержавеющей стали, из стекла, пластика и пляшущих электронов будет создано нечто. И это нечто будет таким прекрасным, что мне очень хотелось бы присутствовать при его рождении. Это было всего лишь предчувствие; я не назову его мистическим опытом или чем-нибудь в этом роде. Но если бы то мгновение осталось со мной навсегда… Как бы ни было, Круг — это билет на спектакль, который я мечтаю посмотреть.

«Думаешь, что когда-нибудь, когда они захотят получить это, ты вспомнишь, что у тебя есть зубы? — Червь чуть не задохнулся от похабного смеха. — Будь счастлива уже тем, что из тебя за время дороги выветрился запах принимающей женщины, а то тебе пришлось бы дать им всем куда больше, чем они получили. Для ворья уважать знак крови — вещь необычная».

— Милый, в сердце человека живут ожидание и воспоминания, но не мгновения…

Бекка изгнала насмешливого демона из своего ума и сосредоточилась на том, что надо было делать в данный момент.

— Может быть, ты и права. — Наклонясь над водой, Мур поцеловал кровь ее рта.

Все кончилось быстро. Когда она услышала стон наслаждения, она поняла, что он получил Господню награду мужчине за то, что помог гордой женщине вернуться на отведенное ей место. Она очень хотела, чтоб тут было темно и можно было бы не видеть Лу. Его покрытое оспинами лицо светилось счастьем, и она поняла — его переполняет благодарность, которая мужчине не к лицу.

«Verweeile doch…

«Уходи, — приказывала она ему мысленно, напрягая всю свою волю. — Ты мне ничего не должен. Это я плачу долги женщин; мы с тобой квиты. Благодарение Пресвятой Деве, я не обязана платить их дважды. Уходи же!» — Она ужасно устала.

…du bist so schon…»

А он все тянул. Ее чуть не стошнило от того, какими растроганными и влажными стали его глаза.

…Они танцевали…

— Я могу принести тебе воды…

— Нет, спасибо.

…На Балу, завершающем все Балы…

— Мисочку, чтоб умыться? Я могу притащить ее из нашей кухни…

Заявление Леоты Мэйсон и Элвина Мура ошеломило Круг, собравшийся в канун Рождества. После роскошного обеда и обмена яркими и дорогими безделушками погасли огни. Гигантская новогодняя елка, венчающая прозрачный пентхауз, сияла в каждой растаявшей снежинке на стекле потолка, словно Галактика в миниатюре.

Она решила воспользоваться его благодарностью, чтобы поторопить уход.

— Я подожду до того времени, пока вы все… — Бекка оставила фразу неоконченной. Сам поймет, не такой уж он недоумок. Она почему-то сомневалась, что Мол станет держать у себя тех, кто не годится для этой… как ее… скадры, что ли? Ведь для того, чтобы учиться новому, нужны мозги.

Все часы Лондона показывали девять вечера.

— Пока ты не покончишь с нами? О, все кончилось, ты можешь спать спокойно. Я последний. — Теперь благодаря ее дару это был уже мужчина. Он повернулся на ее сосновой подстилке и заложил руки за голову. — Такой уж мне выпал жребий. — Его взгляд поднялся к звездам, видимым между хилых сосновых ветвей. — Ну, разве это не прекрасно? — Он показал на белое пятно, четко выделяющееся на черном небе. — В моем старом хуторе мы называли его Молоком Марии.

— В Рождество — свадьба, в канун Крещения — развод, — сказал кто-то во тьме.

Бекка от нетерпения сжимала кулаки. Сейчас она не дала бы и горсти мякины за рассказ о хуторе Лу. Ей нужно было знать только одно — почему он ведет себя так, будто Гилбер Ливи куда-то провалился. Липкая субстанция, склеивавшая ей пальцы, доводила ее до бешенства. Она пробовала обтереть ее о ветки, но лишь обклеила ладони сухими семенами и опавшими иголками.

— Что они будут делать, если их вызовут на «бис»? — шепотом спросил другой.

Бекка набрала в грудь побольше воздуха, медленно-медленно выдохнула его, стараясь, чтобы мысль, только что промелькнувшая у нее, не ушла в пустоту. Он просто забыл про Гилбера. Сейчас я помогу ему вспомнить.

Кто-то захихикал, затем несколько голосов фальшиво и нестройно затянули рождественский гимн.

— Думаю, я все же воспользуюсь водой, которую ты предлагал, — сказала она. — Но тебе не стоит себя утруждать, бегая взад и вперед с миской. Пусть Гилбер Ливи захватит ее сюда, когда придет.

— Сегодня мы в центре внимания, — усмехнулся Мур.

Глаза Лу раскрылись так широко, будто им предстояло расширяться до бесконечности, чтоб вобрать в себя всю ее глупость.

— Когда мы с тобой танцевали в «Сундуке Дэви Джонса», они корчились и блевали на пол.

— Ты думаешь, что Гилбер Ливи придет к тебе, миз? Вот за этим делом?

— Круг нынче не тот, что прежде, — заметил он. — Совсем не тот. Сколько появилось новых лиц? Сколько исчезло знакомых? Куда уходят наши люди?

— А разве нет? — Была лишь одна причина, как воображала Бекка, которая могла объяснить слова Лу, но ее нельзя было произнести вслух: мерзость перед Господом! Если так и если Мол дышит с ним одним воздухом, то действительно порядки в этой скадре разительно отличались от порядков в хуторах.

— На кладбище слонов? — предположила она. — Кто знает.

Лу не потребовалось много времени, чтоб понять, какая мысль возникла у Бекки — уж больно ясно она была написана у нее на лице. Он издал звук — нечто среднее между фырканьем и смехом — и тут же вскочил на ноги.

— «Сердце — это кладбище дворняг,

— Нет, дело не в этом. Неужели ты думаешь, что Мол позволил бы такому позорить нашу скадру? Когда он брал меня к себе, он прежде всего досконально выспросил у меня причины, по которым я сбежал… оттуда, откуда я происхожу. Послал к моим родичам Яйузи — тайком, — но все, с чем вернулся Яйузи, было… — Он бросил на Бекку быстрый взгляд, поняв, что чуть было не выдал себя, и тут же поправился: — Нет, он узнал, что я чист. Если б я был одним их этих… несущих в себе смерть, отказывающихся от жизни… он убил бы меня на месте. То же и с Гилбером Ливи. Только Молу пришлось удовлетвориться словами самого Гилбера — уж слишком далеко пришлось бы переть туда, откуда он пришел, чтоб удостовериться, что он чист. Но Гилбер Ливи, так сказать, носит свое доказательство на себе.

Скрывшихся от глаз живодера.

По лицу Бекки скользнула гримаса стыда, что дало Лу основание потрепать ее по щеке. Ее дар превратил его в мужчину, а она стала для него милым и славным ребенком.

Там любовь покрыта смертью, как глазурью,

И псы сползаются туда околевать…» — продекламировал Мур.

— Я пришлю его к тебе с водой, дорогая. А тогда, если у тебя хватит ума, ты сама поймешь, что к чему. И если у тебя получится, у меня есть настоящая монетка, прямо из Би-Сити, которую я дам тебе в уплату за этот фокус. — Он грубовато пощекотал ее под подбородком и зашагал к лагерному костру, напевая старинный благодарственный псалом Господину нашему Ироду, слова которого были весьма умело превращены в похабщину.

— Это Юнгер?

Оставшись одна, Бекка порадовалась, что он не забрал с собой миску с головешкой. Ночь уже кончалась, дело шло к утру. Она замерзла и не знала, что делать дальше. Придет ли за ней сам Мол, чтоб отвести обратно, и сделает вид, будто она провела время в этих кустах в одиночестве по собственной воле? Или ей надлежит собраться и без разрешения присоединиться к тем, кто сидит сейчас у костра? Маленький костерок Лу уже умирал. Она сунула в него несколько сухих сучков и стала смотреть, как они шипят и трещат; одновременно она обдумывала проблему — идти или оставаться.

— Да. Почему-то вспомнилось.

Тут она услыхала твердые уверенные шаги и увидела второй огонек, пробирающийся сквозь кусты. Появился Гилбер Ливи с сосудом воды в одной руке и самодельным светильником — в другой.

— Лучше бы не вспоминалось. Мне не нравится.

Он сел рядом с ней, поставил свой светильник рядом со светильником Лу и протянул ей воду.

— Извини.

— Я захватил и тряпочку для твоих рук, мисси. — Его глаза были темны, и ей показалось, что она видит в них слабый отсвет звезд.

— А где сам Юнгер? — спросил он, когда мрак рассеялся, и люди встали с кресел.

— Спасибо. Я воспользуюсь ею потом.

— Наверное, возле чаши с пуншем. Или под столом.

— Потом?

— Под стол ему вроде бы рановато. — Мур поежился. — Между прочим, что мы здесь делаем? Почему ты потребовала, чтобы мы прилетели на этот Бал?

— Теперь ведь твоя очередь, верно? — Она повозилась на своей подстилке: вопрос был нахален даже для ее сестрицы Леноры. Там — внутри — ее горло пылало от щелочного вкуса стыда. Это чувство поднималось откуда-то из глубин живота и усиливалось с каждой секундой, а он продолжал сидеть на том же месте, не изменив выражения лица. Поскольку он даже не придвинулся к ней, Бекка произнесла традиционные слова и снова подождала, но уже дольше. Ничего. Причем ничего похожего на страх Лу перед женщиной она не почувствовала.

— Потому что сейчас — сезон милосердия и любви…

— И веры, и надежды, — с усмешкой подхватил он. На сантименты потянуло? Хорошо, я тоже буду сентиментален. Ведь это так приятно.

— Мисси, — сказал он, помолчав так долго, что Бекке показалось, будто у нее от ожидания начинает сама собой слезать кожа. — Мисси, все эти дела не для меня. — Он снова сунул ей сосуд с водой. — Лу был последним, кто использовал тебя сегодня ночью. Можешь умыться и немножко отдохнуть. Ребенок сейчас спокойно спит. Мы уйдем с рассветом. — Бекка не шелохнулась, и тогда он взял ее руки в свои и тщательно отчистил от сухих семян и коричневых сосновых иголок. Его сильные руки выражали пугающую нежность, когда он склонил голову к ее рукам и насухо вытер пальцы.

Он поднес к губам ее руку.

— Прекрати.

— Кто ты такой? — Слова, лишенные каких-либо прикрас, с трудом сходили с ее губ. — Ты мужчина?

— Хорошо.

Он поцеловал ее в губы. Рядом кто-то, захохотал.

Он поднял голову и откинул назад несколько тонких прядей черных волос. В его глазах было что-то, заставившее все у нее внутри сжаться, как будто у него была сила Бога — войти в ее глаза, обыскать душу и, взвесив ее, узнать, куда эту душу отправить — может быть, в ад?

Она покраснела, но не отстранилась.

— Я бы сказал, что я мужчина, — ответил он, — и если я не разделил блудницу этой скадры с остальными, это никак не делает меня не мужчиной.

— Решила выставить меня на посмещище? — спросил он. — И себя? Учти, я не остановлюсь на полпути. Объясни, зачем мы явились сюда и на весь мир заявили о своем уходе? Мы могли бы просто исчезнуть. Проспали бы до весны, а затем…

— Да как ты смеешь так меня называть! — вскричала Бекка. Ее рука взвилась и, прежде чем она успела удержать эту руку, хлестко ударила Гилбера Ливи по лицу.

— Нет. Я — женщина. Для меня Бал, последний в году и в жизни, — слишком большой соблазн. Мне хотелось надеть на палец твой подарок. Мне хотелось видеть их лица и знать, что в глубине души они нам завидуют. Нашей смелости и, быть может, нашему счастью.

Червь в восторге вопил:

— Ладно. Я пью за это. И за тебя. — Он поднял и осушил бокал. В павильоне отсутствовал камин, куда можно было бы его красиво бросить, поэтому Мур поставил его на стол.

«Еще! Дай ему еще!»

— Потанцуем? Я слышу музыку.

Багровый свет углей вспыхнул и бешенством застлал ей глаза.

— Подожди… Посиди спокойно, выпей еще.

Слишком поздно тот беспомощный призрак, что был послушным ребенком Хэтти, увидел ножи на поясе Гилбера.

Когда все часы Лондона пробили одиннадцать, Леота поинтересовалась, где Юнгер.

«Дай ему еще! Что ты теряешь? Все они пользовались тобой по очереди, тобой, которая хотела лишь его одного, — шипел Червь. — Все равно никому нет дела, убьет он тебя или нет! Да стукни ты его еще разок хорошенько! Еще! Набирай очки! Он все равно может убить тебя только один раз!»

— Ушел, — ответила стройная девушка с фиолетовыми волосами. — Сразу после ужина. Наверное, несварение желудка. — Она пожала плечами. — А может, отправился на поиски «Глобуса».

Доведенная до белого каления, Бекка занесла руку для еще одного удара. Но Гилбер оказался быстрее. Всякая мягкость исчезла из его глаз, когда он схватил ее за запястье. Бекка пыталась вырваться, но он противопоставил этим попыткам свою силу, прижав ее к себе обеими руками. Бекке показалось, что Червь подмигнул ей, когда она почувствовала знакомое шевеление плоти у своего бедра.

Леота нахмурилась и взяла со стола бокал.

Потом Гилбер сказал:

Потом они танцевали… Мур не видел павильона, по которому двигался в танце, не замечал сотен безликих теней… Для него они были персонажами прочитанной и закрытой книги. Сейчас для него существовали только танец и женщина, которую он держал в объятиях.

— Мне очень жаль. У меня не было права называть тебя так. Я знаю, ваши обычаи отличны от наших. Мне стыдно. — Он отпустил ее и встал. — Ты была в своем праве, ударив меня.

«Я добился, чего хотел, — подумал он, — и, как прежде, хочу большего. Но я преодолею себя».

Она сидела, глядя, как он складывает влажную тряпку, как использует оставшуюся воду, чтобы сделать себе компресс на пламенеющую щеку. Голос Бекки был не громче шепота:

Стены павильона были облицованы зеркалами. В них кружились сотни Элвинов Муров и Леот Мэйсон. Так они кружились вот уже семьдесят с лишним лет на всех Балах Круга: в «Небесном Приюте» среди тибетских снегов и в «Сундуке Дэви Джонса», на околоземной орбите и в плавучем дворце Канаяши, в пещерах Карлсбада и древнем дельфийском храме. Но этот рождественский Бал был для них последним. Спокойной ночи, леди, спокойной ночи, леди…

— Блудницы делают за деньги то, что порядочная женщина делает из благодарности. Они живут богохульством.

Леота молчала, прижимаясь к Муру, ее дыхание обручем охватывало его шею.

Сама она никогда не видала блудниц, никогда не была с ними знакома, но разговоры-то шли… Мужчины Праведного Пути обменивались такими историями, причем глаза их горели похотью. Слова Бекки прозвучали своего рода извинением, но были ложью даже для ушей, радостно готовых принять их за правду.

«Спокойной ночи, спокойной ночи, спокойной ночи», — слышал он собственный голос.

Они ушли в полночь, с первыми ударами колоколов. Садясь в такси, Мур сказал водителю, что они устали и вернутся пораньше.

— Я знаю. — Его глаза все еще просили извинения, хотя губы уже дружелюбно улыбались. — Это часть твоей веры, да? До того, как я покинул дом, мой отец велел мне держать ум открытым, а нрав — под замком. У других народов обычаи могут отличаться от наших, сказал он, хоть я и не могу в деталях сказать — в чем именно. Конечно, нам приходилось слышать рассказы старых путешественников, но это такие давние времена, что… Но вообще-то он надеялся, очень надеялся, что я кое-что узнаю, прежде чем разозлю кого-нибудь так, что меня укокошат. — Гилбер отложил тряпку и осторожно потрогал щеку. — Ого! Был бы у тебя под рукой камень, ты бы тут же доказала правоту моего отца. — Он подмигнул Бекке. — Надеюсь, в девчушке есть хоть частица твоей жизненной силы, мисси.

Они объехали стратокрейсер и высадились возле «Стрелы», на которой прилетели сюда. Ступая на пушистое белое руно, покрывающее взлетно-посадочную площадку, они приблизились к кораблю и поднялись по трапу.

Тот прежний холод, что вошел в нее еще в недрах Поминального холма, струйкой потек по спине.

— Может быть, сделать освещение более ярким? Или, наоборот, менее ярким? — спросил голос, когда Лондон с его часами и знаменитым мостом исчез во мраке.

— Почему ты сказал так? Ты ж говорил, что она спит?

— Менее.

Он встал, помог ей подняться и стряхнул сухие иглы с ее волос.

— Иди за мной.

Она проследовала за ним к лагерному костру, неся влажную тряпку и миску с водой; сам Гилбер в обеих руках держал уже умирающие светильники, освещая ими дорогу. Все спали, кроме дежурившего Сарджи; не было видно и Лу, который, вероятно, притаился в кустах. Гилбер уверенно вел Бекку меж спящих мужчин, молчанием показывая, что женщине не следует ничем нарушать их покой.

— Может быть, желаете поесть? Или выпить?

— Нет.

Шифра лежала в подобии гнездышка, сооруженного из ветвей, собранных Гилбером, укрытая одеялом. Он поставил один из светильников у нее в головах, второй — в ногах, что заставило сердце Бекки тревожно забиться. Они встали на колени по обеим сторонам спящего ребенка.

— Не хотите ли еще чего-нибудь? — Пауза. — Например, прослушать научную статью на любую интересующую вас тему? — Пауза — Или что-нибудь из художественной прозы? — Пауза. — Или из поэзии? — Пауза. — Не угодно ли просмотреть каталог мод? — Пауза. — Или вы предпочитаете музыку?

«Совсем как на картинке в старой книге, где изображены волхвы, посетившие Младенца Богоматери, — подумала Бекка. — Только наше посещение куда печальнее. Господи, как же я боюсь!» В колеблющемся свете головешки лицо Шифры казалось белым, как лицо мертвеца, а еле заметное дыхание спящей не могло рассеять эту страшную иллюзию.

— Музыку, — выбрала Леота. — Легкую. Не такую, как ты любишь, Элвин.

— Смотри, — сказал Гилбер, откидывая загнувшийся угол одеяла, прикрывавший ножку Шифры.

Мур задремал. Минут через десять он услышал:

Бекка с трудом заглушила крик, рванувшийся наружу из самых глубин ее сердца, и поднесла к губам еще пахнущие спермой пальцы. То кисло-жгучее ощущение во рту, которое у нее бывало и раньше, не шло ни в какое сравнение с нынешним. Изъеденная нога распухла и побагровела. Мясо вокруг укусов при свете огня выглядело совсем черным.



«Наш хрупкий
Волшебный клинок
С огненной рукоятью
Рассекает мрак
Под крошечной меткой
Полярной звезды,
Обрезая заусенцы
Миниатюрной геенны,
Разливая свет,
От которого не светлей.
Бусины песенных строк,
Летящие на острие клинка,
Вылущиваются, выскакивают
И нанизываются на нитку
Идиотской темы.
Сквозь хаос,
Выпущенный на волю
И теснящий злосчастную логику,
Черные нотные знаки
Несутся наперегонки с огнем.»



— Даже порошкам, принесенным с гор, такое вылечить не под силу, — сказал Гилбер; он говорил очень просто, не стараясь облегчить страдание девушки.

— Перестань, — пробормотал Мур. — Мы не просили читать.

— Город! — вскричала Бекка, схватив его за руку. Ей казалось, что ее ноги уже бегут, стараясь сравняться по скорости с биением сердца. Торопись! Торопись! Этот вопль, звучавший где-то в глубине ее существа, был пронзителен и неистов. — Мне надо бежать, мне надо бежать отсюда, как только рассветет достаточно, чтобы видеть дорогу! Я должна добраться до города и разыскать там своего брата. Он достанет ей лекарство! В городе можно вылечить все! — Ее пальцы сжимались, они впивались в руку Гилбера, пока не ощутили под собой кость. Ей было необходимо передать плоти Гилбера всю глубину своего ужаса.

— Я не читаю, — возразили ему. — Я сочиняю.

Мур повернулся на голос, и кресло мгновенно изменило конфигурацию. В нескольких рядах от него с подлокотника кресла в проход свешивались чьи-то ноги.

Он не шевельнулся, даже выражение печали на окаменевшем лице и то не изменилось.

— Юнгер?

— Слишком поздно, — сказал он. — Я не знаю, о каком городе ты говоришь, я даже не уверен, что знаю, сколько их там всего, если ты выйдешь на прибрежную дорогу. Карты, которые я достал, относятся лишь к небольшому участку, патрулировать который город поручил этой скадре. Но какой дорогой до тех краев ни иди, они еще далеко. Девочка все равно не доживет.

— Нет, Санта-Клаус. Ха-ха!

Бекка отпустила его руку. Она разом потеряла все надежды, поняв, что в его голосе и в самих словах нет ни капли лжи. В них была лишь истина, истина, открытая его глазам. Эта истина была остра, ею можно было кромсать живое сердце, чтобы приложить кровоточащие куски к изуродованной ножке Шифры. Бекка сжалась в комок, так что лоб уперся прямо в колени. Она втянула воздух длинным раздирающим горло глотком, потому что не осмелилась нарушить тишину окрестностей своими женскими воплями и слезами.

— Что ты здесь делаешь? Тоже решил вернуться пораньше?

— Ты сам ответил на свой вопрос.

Фыркнув, Мур уселся в прежнюю позу. Рядом с ним ровно дышала Леота. Ее кресло превратилось в кровать.

22

Мур смежил веки, но присутствие Юнгера не давало ему вернуться в приятную дремоту. Он услышал вздох и нетвердые шаги, но не открывал глаз, надеясь, что Юнгер упадет и уснет. Но поэт не упал.

Внезапно по салону раскатился торжественный и жуткий баритон:

— Что легче, — спросил Искуситель, — знать, что действительно принадлежит тебе или что справедливо?
— В больнице святого Иа-акова я детку свою отыскал. Холодная, милая, сла-авная лежала на длинном столе…



Мур ударил левой, целя в солнечное сплетение. Промахнуться было невозможно, но удар получился слишком замедленным. Юнгер успел поставить блок и с хохотом отступил.

— Мисси! — Это слово прозвучало как приказ — четко и определенно, хотя он произнес его почти шепотом. — Мисси, просыпайтесь. Идем. Мы и так опаздываем.

Леота села и потрясла головой.

Бекка кулачками стерла с глаз сон, а с лица пятна грязи, приставшие к дорожкам слез. Она сама не могла бы сказать — проснулась она или вообще не засыпала. Она не помнила той минуты, когда, изнуренная беззвучным плачем, погрузилась в глубокий сон без сновидений. Над лагерем висела тишина. Ее место — рядом с Шифрой — находилось в некотором отдалении от других.

— Что ты здесь делаешь?

«Место женщины, — прошипел Червь, — чтобы можно было притвориться, будто тебя тут вообще нет… до тех пор, пока ты им не понадобишься опять».

— Сочиняю, — ответил Юнгер. — Сам. — И добавил: — С Рождеством.

— Иди к черту! — буркнул Мур.

Да, это так. Мол и его скадра — и те, что имели имена, и те, что их не имели, — ухитрялись устраиваться так, что женщины и были частью их лагеря, и в то же время не были связаны с его обыденной жизнью. Их верные друг другу сердца способны на предательство. На случай внезапного нападения врага мужчины располагались так, чтоб вскочить и оказать поддержку друг другу. И только уж потом они, возможно, подумали бы о ней с Шифрой.

— Мистер Мур, я поздравляю вас с женитьбой!

Потому-то ее и устроили на открытой лужайке — тени и лес лежали у нее за спиной. Часовой — тот долговязый парнишка Сарджи — явно пребывал в состоянии сильного напряжения: боялся на шаг отойти от своего поста и вообще проявить самостоятельность — например, выйти за расчищенный периметр лагеря.

— Спасибо.

— Позвольте поинтересоваться, почему я не был приглашен.

Глупо. Мысли Бекки были смутны, но почему-то она сохраняла уверенность в их правоте. Если кто-нибудь нападет на них из лесу, то все сразу же…

— Мы решили не праздновать.

— Мисси, скорее! — Настойчивый хрипловатый шепот доносился из зарослей, и на мгновение в кустах мелькнуло лицо Гилбера Ливи, еще более измазанное грязью и зеленью лишайника, чем ее собственное.

— Леота, это правда? Старого товарища по оружию не пригласили на свадьбу только потому, что он недостаточно казист на ваш утонченный вкус?

А затем она поняла, что он держит на сгибе руки, что барахтается и пытается вырваться оттуда. Она хотела закричать, но сдержала пронзительный вопль потери, ибо не по силам ей было одновременно кричать и, вскочив на ноги, стремительно бежать вслед за Гилбером.

Леота кивнула. Она уже окончательно проснулась.

Перед глазами мелькала дерюжка, в которую была завернута Шифра, это было знамя, манившее ее, заставлявшее лететь вперед, в какую-то никому не известную даль. Лес поглотил их — всех троих. Какой-то уголок сознания Бекки все еще удерживал контакт с призраком Хэтти, и тот требовал, чтобы она кричала, будила людей Мола, наводила их на след Гилбера Ливи. Но с призраком Хэтти была связана память о смерти и предательстве, так что она не могла прислушиваться к его словам с другим чувством, кроме ненависти. Она и в одиночку справится с этим гнусным похитителем детей!

Юнгер ударил себя по лбу.

А тот летел сквозь лес быстро, как ветер, бесшумно, как сумрак. Тяжелый камень в груди у Бекки раскалился докрасна, когда она поняла, что Гилбер родился в лесах точно так, как она — на хуторе, и что лесные запахи, лесные тени — неотъемлемая часть его души и тела, его крови и плоти. В любую минуту, когда он захочет, он скроется от нее, может быть, даже превратится в дерево и заберет с собой и ребенка — ему это проще простого. Гилбер все время держался так, чтобы она видела, как он мелькает где-то впереди, чтобы могла следовать за ним, но знала при этом, что все способно мгновенно измениться, что его присутствие — дар, который может быть и отнят в любую секунду; это-то ее и пугало сильнее всего.

— О! Я ранен в самое сердце!

— Почему бы тебе не убраться туда, откуда пришел? — вспылил Мур. — Спиртного там — море разливанное.

Только тогда она перестала думать о нем и о себе как о добыче и охотнике. Хочешь не хочешь, а он был главным, тогда как она — чем-то зависимым, способным лишь выполнять отданные приказы. Что-то колкое и горькое, как желчь, обожгло ее горло. Проклятый и отнюдь не по-женски воспитанный Червь вопил в приступе багрового бешенства, уже почти ничего не соображая. Эта гнусная лесная тварь украла у нее не только сестру. Одновременно он украл у нее даже право расспросить его, право выбора, право на что-то, помимо беспрекословного повиновения. Он был таким же, как хуторяне, как альф. И незачем было ей бежать из Праведного Пути. Эта мысль все перевернула в Бекке, слив все чувства в одно — чувство бессильного гнева.

— Не могу же я присутствовать на рождественской мессе в состоянии алкогольного опьянения…

К тому времени, когда Гилбер замедлил свой летящий, пожирающий пространство бег, они уже были далеко от лагеря, а Бекка задыхалась и обессилела. Ей даже во сне не могло пригрезиться, что на свете может быть столько живых деревьев, но в том месте, где Гилбер Ливи решил обождать ее, не было ничего, кроме деревьев, затемнявших даже солнечный свет. Она оперлась, чтобы не упасть, на шершавый ствол и с ненавистью уставилась на Гилбера, стоявшего перед ней с мешком на спине, ружьем за плечом и с девочкой на руках. Бекка старалась проникнуть взглядом в самую глубину ненавистного ей сердца.

— Ты и на заупокойную мессу способен прийти в стельку пьяным.

— Это намек, что вам с Леотой хотелось бы побыть наедине? Я понял.

Серебристый, какой-то ненастоящий свет сочился сквозь сито деревьев, зажигая хороводы пылинок. Там — в другом мире — уже наступал рассвет. В Праведном Пути уже все проснулись, мужчины уже вышли на поля, женщины разбежались по своим делам, дети, которым посчастливилось остаться в живых, шмыгали подобно мышкам, чтоб принести воду, мчались сломя голову по поручениям женщин. А может, детей вообще не осталось? Неужели там снова воцарился террор, на этот раз вызванный самой Беккой?

Он повернулся и побрел по проходу. Спустя некоторое время Мур услышал его храп.

Того, что она сделала с Адонайей…

— Надеюсь, больше мы его никогда не увидим, — хмуро произнесла Леота.

— Почему? Он же безобидный пьяница.

«С радостью, с радостью сделала!» — пел Червь…

— Безобидный? Он нас ненавидит. Потому что, в отличие от него, мы счастливы.

…достаточно для того, чтобы спровоцировать кого-нибудь из приспешников этого мерзавца вырвать власть из рук нового альфа, невзирая на всякие там перемирия и обычаи. Слепой альф — это не альф. И даже если обычай требует, чтобы после переворота наступало время безопасности, то разве это имеет значение? Адонайя — далеко не единственный человек, которому хватает хитрости, чтобы обойти или даже поломать обычай ради собственной выгоды. Обычай гласит, что Адонайя может жить, но вполне вероятно, что он давно мертв, на его месте сидит новый альф, а дети… Ни один еще альф не отбирал хутор у другого без крови, которая должна была запечатлеть это событие навечно в памяти поколений. Кровь была нужна альфу, чтобы войти в историю, стать неотъемлемой реальностью мира.

— По-моему, он счастлив только в те минуты, когда ему тошно, — с улыбкой сказал Мур. — И когда падает температура. Юнгер любит «холодный сон», потому что он похож на кратковременную смерть. Однажды он сказал, что член Круга умирает много раз. Потому-то он и вступил в Крут.

Помолчав с минуту, Мур спросил:

Бекка услыхала, как из ее глотки вырвался бессловесный вопль — хриплый крик отвращения и осознанной вины, в котором она с трудом узнала собственный голос. Слишком многим поступилась она ради того младенца, которого держал в своих лапах этот лесовик. Слишком велики потери, а теперь еще и жизнь самой Шифры висела на волоске, чтобы можно было бездействовать.

— Ты говоришь, более длительный период сна не повредит?

— Отдай ее мне, Гилбер Ливи, — сказала она громко и бесстрашно. — Положи ее на землю, или я убью тебя.

— Да. Никакого риска.

«Чем?» — ухмыльнулся Червь, вызвав к жизни жестокое воспоминание о том, как этот самый человек ловко воспользовался своим ружьем, уложив Адонайю, чего самой Бекке сделать не удалось.

Тем временем на одном из Бермудских островов Рождество выгнали в прихожую, потом — за порог. Дрожа, как продрогшая собака, стояло оно за дверью, ведущей в их мир. В мир Леоты, Мура и Юнгера.

Если бы все происходящее относилось к области разума, она прислушалась бы к Червю, но ее здравый смысл уже успел выгореть дотла. У нее остался лишь гнев, пламя которого в эту минуту было готово очистить мир и от мужского Знания, и от женского, и вообще от всего.