— Милорд, я хочу кое о чем рассказать тебе! — выпалила неожиданно девочка.
Да у поедателей и крови нет, по крайней мере способной течь реками.
Вместо крови у них что-то вроде лимфы, которая питает все ткани тела.
Джим удивленно взглянул на нее и снова опустился на стул.
Удаление из организма отработанных веществ происходит таким же образом, осмотически. Функционально – это аналог твоей системы кровообращения, только у них нет сосудов, сообщающихся с главным насосом. Жидкость просто сочится в их телах, как у амеб, губок и прочих низкофилумных форм жизни.
Мэй отвела глаза в сторону и приступила к рассказу:
Однако нервная система, пищеварительный тракт, строение органов и конечностей у них определенно высокофилумные. Странно, думаешь ты. И говоришь себе, уже не в первый раз, что чужаки – это прежде всего чужаки.
— Ты должен знать, милорд! И миледи тоже! Мы с Томом с раннего детства были как близнецы: одного возраста, одного роста, одной внешности. Мы враз попали сюда на работу и были рады, что станем жить под одной крышей.
Мэй замолчала и взглянула на Джима сияющими глазами.
Для тебя и твоих товарищей главное в том, что биология поедателей позволяет уничтожать их бесследно.
— Я понятно рассказываю, милорд?
Ты летишь над их пастбищами и рассеиваешь нервнопоражающие гранулы.
— Вполне, — одобрительным тоном ответил Джим. Мэй опять отвела глаза в сторону.
Поедатели находят их и поглощают. Через час яд распространяется по всему телу. Жизнь прекращается, и происходит быстрый распад клеток. Поедатели в буквальном смысле разлагаются на молекулы; похожее на лимфу вещество действует подобно кислоте, растворяя не только плоть, но и хрящеподобные кости. Через два часа на земле остается лужа. Через четыре не остается ничего. Поедателей миллионы, какая удача, что их трупы самоуничтожаются!
— Но потом вышло так, что я стала перегонять Тома в росте. — Мэй взглянула на Джима. — Ты же знаешь, милорд, как это бывает с девочками?
Иначе в какую покойницкую превратилась бы эта планета!
Джим кивнул.
А что, если поедатели…
— Поначалу мы дрались с Томом на равных, — продолжила Мэй, — а потом, когда я стала сильней и выше его, победа всякий раз доставалась мне. Я попросила Тома не задираться, а он все лез и лез на рожон, стараясь доказать свою силу, да все понапрасну. На Тома стали косо посматривать.
Проклятый Хэрндон. У тебя даже появляется желание пройти наутро обработку памяти. Удалить эти нелепые мысли из головы. Но на обработку нужно решиться. Нужно решиться.
— Ты хочешь сказать, что слуги стали над ним посмеиваться?
Наутро он не решается. Обработка памяти страшит его; надо как-то самому избавляться от этого внезапного чувства вины. Поедатели, уверяет он себя, бессмысленные травоядные, несчастные жертвы человеческой экспансии, но пылкой защиты они вовсе не заслуживают. Их ликвидация не трагична, просто очень неприятна. Однако если земляне хотят владеть этой планетой, поедатели должны исчезнуть. Есть же разница, говорит он себе, между изгнанием индейцев из американских прерий в девятнадцатом веке и уничтожением бизонов в тех же самых прериях. Да, немного грустно при мысли об уничтожении громадных стад; жаль, что миллионы бурых мохнатых животных были истреблены. Но когда подумаешь о том, что было сделано с индейцами сиу, испытываешь не грусть и не жалость, а негодование. Разница есть. И прибереги свой пыл для подходящего случая.
— Хуже того, милорд. Его стали дразнить. А один стражник бросил Тому в лицо, что ему ни в жизнь не стать настоящим мужчиной, а когда Том предложил этому типу подраться, тот ответил, что не станет марать руки о парня, которому не по силам побить девчонку.
Он выходит из своего полусферического домика на краю лагеря и направляется к центру. Мощеная дорожка поблескивает от влаги. Утренний туман еще не поднялся, и все деревца согнулись под тяжестью росы, капли которой покрывают их длинные зубчатые листья. Он останавливается и, нагнувшись, разглядывает паучка, плетущего асимметричную паутину.
Мэй судорожно вздохнула, на мгновение замолчала, а затем, взглянув Джиму в глаза, твердо произнесла:
Неподалеку маленькая нежно-бирюзовая амфибия осторожно крадется по мшистой земле. Но все же он замечает крошечное существо, осторожно берет и сажает на тыльную сторону ладони. Жабры и бока амфибии трепещут от страха. Цвет ее медленно меняется, пока не становится таким же, как и медный загар руки. Мимикрия маленького существа совершенна. Он опускает руку, и амфибия поспешно спрыгивает в лужу. Он идет дальше.
Ему сорок лет, он пониже большинства членов экспедиции, у него широкие плечи, крепкая грудь, черные блестящие волосы и прямой широкий нос. Он биолог. Это третья его профессия – он не добился успеха как антрополог и не удался как строитель-подрядчик. Зовут его Том Две-Ленты. Он был дважды женат, но детей у него нет. Прадед его спился и умер, дед пристрастился к галлюциногенам, отец был вынужден посещать дешевые клиники обработки памяти. Том сознает, что нарушает родовую традицию, но своего способа саморазрушения пока не нашел.
— Мы с Томом собираемся пожениться, милорд. Ему не найти лучшей жены, а мне — лучшего мужа.
— И поэтому ты сегодня позволила Тому победить тебя?
В главном здании он находит Хэрндона, Джулию, Эллен, Шварца, Чанга, Майклсона и Николса. Они завтракают, остальные уже за работой. Эллен поднимается, подходит к нему и целует. Ее короткие волосы щекочут ему щеку.
Мэй стремительно села в постели и, сверкнув глазами, воскликнула:
– Я люблю тебя, – шепчет она.
— Я не поддалась! Я никому не уступаю, милорд! Даже Тому.
Ночь Эллен провела в домике Майклсона.
— Извини, Мэй, я не хотел обидеть тебя, — промямлил Джим.
— Том победил честно! — добавила девчонка, дрожа от волнения.
– Я люблю тебя, – отвечает Том и в знак особой привязанности быстро проводит пальцем вертикальную черту меж ее грудей. Подмигивает Майклсону, тот кивает, подносит кончики пальцев к губам и шлет поцелуй. Мы все здесь друзья, думает Том Две-Ленты.
— Я верю тебе. Ляг.
– Кто сегодня рассеивает гранулы? – спрашивает он.
Мэй опустила голову на подушку.
– Майк с Чангом, – отвечает Джулия. – В секторе С.
— Том победил честно, — тихо повторила она. — Он стал настоящим мужчиной и теперь надает любому, кто вздумает потешаться над ним. Мы поженимся, когда поспеет урожай яблок.
– Еще одиннадцать дней, – говорит Шварц, – и весь полуостров будет очищен. Тогда можно двигаться на материк.
Джим взглянул на девочку со смешанным чувством жалости и уважения. По существу, Мэй и Том были еще детьми. Однако время диктовало им вступить во взрослую жизнь, и они не страшились ее.
– Только бы хватило гранул, – замечает Чанг.
Джим встал со стула и потянулся рукой к кожаному кошельку, висевшему у него на поясе. Он вынул оттуда монету и протянул ее девочке со словами:
– Хорошо спал, Том? – спрашивает Хэрндон.
– Нет.
— Тебе на свадьбу.
Том садится и, нажимая кнопки, заказывает себе завтрак. На западе туман начинает заволакивать горы. В затылке у Тома что-то пульсирует. За девять недель, проведенных им на этой планете, произошла единственная здесь смена времен года – кончилась сушь и начались туманы. Продержатся они еще много месяцев. Не успеют равнины пересохнуть снова, как поедатели будут уничтожены и начнут прибывать поселенцы. По лотку скользит завтрак. Том берет его. Подсаживается Эллен. Ей двадцать с небольшим, это ее первая экспедиция. Эллен ведет документацию, но умеет и обрабатывать память.
Мэй машинально взяла монету и во все глаза уставилась на кружок.
– Тебя что-то гнетет, – говорит она. – Могу я помочь?
– Нет. Спасибо.
— Целый золотой леопард, милорд? — удивилась она.
– Не люблю, когда ты хмурый.
– Это расовая особенность, – говорит Том Две-Ленты.
Леопард равнялся трем шиллингам, а одного шиллинга хватало рыцарю, чтобы вместе с оруженосцем снарядиться в поход. Но хотя Мэй и правильно оценила достоинство подаренной ей монеты, Джим готов был поклясться, что она впервые держит деньги в руках. Мэй осторожно сжимала монету пальцами, словно боясь, что та рассыплется в прах, если нажать на нее сильнее.
– Весьма сомневаюсь.
— Свадебный подарок, — повторил Джим. — А теперь спи. Тебе надо восстановить силы.
– Наверно, восстановление моей личности кончается. Травма была слишком близка к поверхности. Я, знаешь ли, просто ходячая оболочка.
Мэй послушно закрыла глаза.
Эллен мелодично смеется. На ней только короткая спрейоновая накидка.
Джим вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой, и медленно побрел по проходу. Внезапно мысли его потекли по новому направлению. Черт его дернул дать Мэй леопард! Теперь каждый, кому не лень, постарается под удобным предлогом выудить у него деньги. Он дал Мэй слишком много. За глаза и за уши ей хватило бы и гроута, серебряной монеты, равной четырем пенсам.
Кожа у нее влажная, на рассвете они с Майклсоном купались. По возвращении на Землю Том хочет сделать ей предложение. После крушения дела со строительным подрядом он стал холостяком. Врач предложил развод как одну из мер по восстановлению личности. Иногда Тому становится любопытно, где теперь живет Терри и с кем.
Расчувствовался, отдал Мэй единственный леопард, который у него был, а если Энджи узнает об этом... Джим поморщился: о последствиях лучше было не думать. Что сделано, то сделано. Может быть, леопард принесет Мэй счастье...
Джим остановился. Новая мысль пришла ему в голову. А что если Мэй не заснула? С нее станет попытаться проглотить леопард, чтобы понадежней его припрятать. Монета слишком большая — Мэй может поперхнуться и умереть.
– По-моему, ты вполне стабилен, – говорит Эллен.
Джим быстрым шагом пошел обратно. Должно быть, еще не поздно поменять леопард на гроут, сославшись на собственную рассеянность. Он подошел к полуоткрытой двери и заглянул в комнату. Мэй лежала в постели с закрытыми глазами, положив на грудь сжатую в кулак руку. Две слезы скатывались с ее щек. Нечего было и думать, чтобы заменить леопард на гроут.
Джим открыл дверь пошире, чтобы убедиться в том, что Мэй спит. Дверь скрипнула, Мэй открыла глаза. Джим отпрянул от двери.
– Спасибо, – отвечает Том. Она молода. Ей не понять.
— Милорд! — послышался голос девочки. — Прошу тебя, зайди в комнату. Я хочу сказать тебе кое-что.
Джим тяжело вздохнул и вошел.
– Если это только мрачные воспоминания, могу удалить их в одну минуту.
Мэй сидела в постели, вытянув вперед руку. На раскрытой ладони, поблескивая под солнечными лучами, пробивающимися сквозь окно, лежал леопард.
– Нет, благодарю.
— Прошу тебя, милорд, — тихо сказала Мэй, — забери его обратно.
– Я и забыла. Тебе ненавистна обработка памяти.
— Почему? — удивился Джим. По лицу Мэй снова потекли слезы.
— Я боюсь, что леопард принесет мне несчастье.
– Мой отец…
— Чепуха! — отрезал Джим, почувствовав, что теперь ни за что не возьмет монету назад. — О каком несчастье ты говоришь? Ничего плохого с тобой не случится. Поверь мне. Ты же знаешь, я — маг.
— А вы с миледи не покинете нас?
– Продолжай.
— Конечно, мы... — Джим запнулся, запутавшись в собственных мыслях. — Да нет, а почему ты спрашиваешь об этом?
— Мы не хотим, чтобы вы оставили нас. Не только мы с Томом, но и все в замке.
– В пятьдесят лет он перестал быть собой. Его заставили забыть предков, традиции, религию, жену, сыновей и в конце концов имя. Потом он целыми днями сидел и улыбался. Нет, благодарю, никакой обработки.
— Но почему?
– Где сегодня трудишься? – спрашивает Эллен.
— Потому что мы любим вас, и тебя, и миледи. Никто в замке не может и помыслить о других господах. Если вы уедете, все пойдет прахом. Вы не оставите нас, милорд?
– В загоне, провожу исследования.
Джим поежился: на глазах Мэй опять показались слезы.
— Нет, — ответил он хриплым голосом. А что другое он мог сказать? Разве Энджи оставит здесь Роберта? Никогда. А представить себе, что она заберет ребенка с собой, оторвав от мира, в котором он появился на свет и который сулит ему безбедную жизнь, было также немыслимо.
– Составить компанию? До полудня я свободна.
— С чего ты взяла, что мы собираемся вас покинуть? — спросил Джим.
– Нет-нет, спасибо, – слишком поспешно отвечает Том. Эллен строит обиженную гримасу. Он пытается исправить свою невольную грубость, легко касается ее руки и говорит:
— Вас все любят. Таких хозяев больше нет во всей Англии. Все стараются вам угодить. Однако ты, милорд, в последнее время никого не жалуешь. Вот мы и решили, что ты с миледи собираешься нас оставить. Люди в замке думают не только о себе, но и своих детях. У нас с Томом тоже будут дети, а они смогут чего-то добиться в жизни лишь в том случае, если ты и миледи останетесь вместе с нами. Пожалуйста, милорд, забери леопард обратно — я тогда успокоюсь и буду думать, что все сложится хорошо.
– Может, во второй половине дня? Мне нужно немного пообщаться. Ладно?
Джим потянулся к Мэй и тихонько пожал ей пальцы.
– Ладно, – отвечает она, улыбается и шлет воздушный поцелуй.
— Оставь себе леопард, — твердым голосом сказал он. — Обещаю тебе, что мы с миледи вас не покинем. А если случится что-нибудь непредвиденное, даю тебе слово мага и рыцаря, что люди в замке не станут терпеть нужды и лишений до конца дней своих. Теперь ты довольна?
Позавтракав, Том идет в загон. Территория его занимает тысячу гектаров к востоку от базы; по периметру через каждые восемьсот метров установлены прожекторы нервновоздействующего поля, этого достаточно, чтобы не разбрелись согнанные сюда двести поедателей. Их оставили для изучения, остальные будут уничтожены. В юго-западном углу загона находится лабораторный домик, там ведутся эксперименты – метаболического, психологического, физиологического, экологического характера. Загон по диагонали пересекает ручей. На восточном его берегу – небольшая гряда зеленых холмов. Кое-где густые луга сменяют рощицы тесно растущих деревьев с ланцетовидными листьями. В траве почти скрыты растения-оксигенаторы, выступают лишь их высокие, в три-четыре метра, фотосинтезирующие стебли и дыхательные органы, которые находятся на высоте груди; от выдыхаемых ими ароматных газов кружится голова. По лугам в беспорядке бродят поедатели, они объедают именно дыхательные органы.
Мэй пристально посмотрела на Джима и разрыдалась.
— Да, милорд, — прошептала она сквозь слезы, сжимая в руке леопард.
Том Две-Ленты замечает стадо у ручья и направляется к нему. Спотыкается о скрытый в траве оксигенатор, но ловко сохраняет равновесие, подносит к лицу складчатое отверстие дыхательного органа и делает глубокий вдох.
— Вот и хорошо, — сказал Джим и быстрым шагом вышел из комнаты.
Настроение его поднимается. Он подходит к поедателям. Это неуклюжие, медлительные животные сферической формы, покрытые густым, жестким оранжевым мехом. Похожие на блюдца глаза выкачены над узкими, будто резиновыми губами. Ноги тонкие, чешуйчатые, как у цыплят, короткие руки прилегают к телу. Поедатели разглядывают Тома без малейшего любопытства.
Глава 41
– Доброе утро, братья, – приветствует он их, и сам удивляется почему.
Джим шел в Большой зал, охваченный восторгом и счастьем, хотя в глубине души и ощущал груз ответственности за данное им слово не оставлять своими заботами людей Маленконтри. Отступать от данного слова было не принято. Джим нисколько не сомневался, что весть о его обещании разлетится по замку с быстротой молнии.
Он привык думать о своих людях как об отдельных личностях, индивидуумах. До разговора с Мэй ему не приходило в голову, что они являются и неким сообществом, объединением лиц, имеющих одни стремления и общие цели. Это сообщество пополнялось — рождались дети, хотя об их появлении на свет слуги умалчивали. В замке даже была скрытая от хозяйских глаз детская, в которой мамаши ходили за новорожденными. Молчаливое согласие господ на воспитание детей в замке, который давал младенцам и стол, и кров, в полной мере устраивало обитателей Маленконтри.
Сегодня я заметил нечто странное. Может, слишком надышался кислородом, может, поддался предположению Хэрндона, а может, дает себя знать наследственный мазохизм. Но когда я наблюдал за поедателями в загоне, мне впервые показалось, что они ведут себя осмысленно, действуют согласно какому-то ритуалу.
Неудивительно, что Мэй Хизер связывала судьбу своего будущего потомства с Анджелой и Джимом. И все-таки суть была не в расчете слуг на доброту и снисходительность хозяев. Джим ощутил с полной несомненностью, что слуги любят его. Он ускорил шаг: его так и подмывало рассказать жене о своем открытии.
В буфетной на Джима не обратили никакого внимания — слуги разогревали пищу к столу. В Большом зале его встретил голос Энджи:
Я ходил за ними три часа. За это время они нашли полдюжины кустов-оксигенаторов. И в каждом случае совершали определенный обряд.
— Джим, посмотри, кто у нас!
Окружали растение кольцом.
Слева от Анджелы сидела Кинетете, на следующем стуле устроился Каролинус. Маг был бледен, однако глаза его лукаво поблескивали. Зато Кинетете окинула Джима проницательным взглядом. По его спине пробежал холодок.
Глядели на солнце.
— Кинетете, я пытался связаться с тобой, но ты не откликнулась, — пролепетал Джим. — Ты не уделишь мне пару минут? Я хочу поговорить с тобой наедине.
Глядели на соседей справа и слева. Только после этого издавали что-то похожее на ржанье.
— Нашел время секретничать! — ответила Кинетете, — Может быть, ты разделишь нашу компанию? Садись рядом с Каролинусом, только не докучай своему учителю.
Снова глядели на солнце.
Джим поплелся к столу. Брайена, Геронды и Дэффида все еще не было, зато к Джону Чендосу присоединились молодые рыцари из его свиты. Они усердно налегали на еду, нимало не смущаясь тем обстоятельством, что сидят за одним столом с двумя магами самого высокого ранга.
Приближались к растению и ели.
Джим подсел к Каролинусу. Ответив кивком на его приветствие, маг перевел взгляд на Анджелу и, продолжая разговор, начатый до прихода Джима, мечтательно произнес:
Что это, как не благодарственная молитва перед едой? А если они духовно настолько развиты, чтобы возносить молитвы, не совершаем ли мы здесь геноцид? Разве шимпанзе молятся? Черт, да мы и не стали бы уничтожать их, как поедателей! Конечно, шимпанзе не трогают урожай на полях, и какое-то сосуществование было бы возможно, а с поедателями аграрии просто не могут жить на одной планете. Однако тут возникает нравственная проблема.
— Собираюсь вернуться в свой домик. Отдохну в тиши, без сумятицы, в кругу книг и милых сердцу вещей.
— Это так понятно... — в полной мере посочувствовать Каролинусу Энджи не успела: над ее ухом склонился слуга. Выслушав сообщение, Анджела обвела глазами гостей, извинилась и торопливо пошла в буфетную.
Уничтожение поедателей основано на предпосылке, что в умственном отношении они на уровне устрицы или в лучшем случае овцы. Наша совесть чиста – яд действует безболезненно и быстро, поедатели, умирая, разлагаются, избавляя нас от уничтожения множества трупов. Но если они молятся…
Джим даже не проводил ее взглядом. Слова Каролинуса повергли его в смущение. Он вспомнил о чаше, изъятой из домика мага.
Остальным пока ничего не скажу. Нужно побольше данных, четких, объективных. Киносъемка, звукозапись, выкладки. Тогда поглядим. В конце концов нашему роду кое-что известно о геноциде, мы подвергались ему всего несколько веков назад. Вряд ли мне удастся остановить то, что происходит здесь. Но в самом крайнем случае я мог бы выйти из этой операции.
Джим помялся, вздохнул и сказал с тоской в голосе:
Вернуться на Землю и возбудить общественное негодование.
— Каролинус, когда я был в королевском дворце, мне понадобился магический кристалл, а в Святой Земле я видел, как один маг смотрел в чашу с водой, чтобы получить нужные ему сведения. У меня не оказалось под рукой подходящего сосуда, и я воспользовался твоей чашей, которую переправил с помощью магии из твоего домика во дворец.
Надеюсь, мне это показалось.
Каролинус задвигал бровями вверх и вниз и хмуро спросил:
— Какой чашей?
Вовсе не показалось. Они образуют круг; глядят на солнце; ржут и молятся. Кажется, эти большие круглые глаза смотрят на меня обвиняюще.
— Да совсем невзрачной на вид. Я был уверен, что ты не станешь...
Наше прирученное стадо знает, что происходит здесь: мы спустились со звезд для уничтожения их вида, только они и будут оставлены. Дать отпор или хотя бы выразить недовольство они не могут, но они знают. И ненавидят нас.
— Какую чашу ты забрал без спросу из моего домика? — громыхнул маг.
Черт возьми, мы убили уже два миллиона поедателей, и, образно выражаясь, я весь запятнан кровью, но что я сделаю? Что я могу сделать?
Нужно действовать очень осторожно, иначе меня усыпят и обработают память.
— Глиняную, зеленоватую...
Нельзя показаться маньяком, хитрецом, агитатором.
— Мою китайскую чашу цвета морской волны! Да знаешь ли ты, что этой чаше три тысячи лет? Ее изготовили во времена Иньского царства. Где она?
Я не могу встать и разоблачить! Нужно найти союзников. Первый – Хэрндон. Несомненно, он знает истину; он навел меня на эту мысль в тот день, когда мы рассеивали гранулы. А я решил, что он по своему обыкновению просто злобствует.
Джим оторопел. Он опустил глаза и тихо пробормотал:
Вечером поговорю с ним.
— Я точно не помню.
— Не помнишь? — взревел Каролинус.
— Я тогда закрутился, у меня было много дел, — пролепетал Джим, затем неожиданно встрепенулся, поднял голову и громко проговорил:
– Я думал о твоем предположении, – говорит Том. – Насчет поедателей.
— Гоб, если ты слышишь меня, скажи, не знаешь ли ты, где чаша из домика Каролинуса.
— Прошу прощения, милорд, — раздался тоненький голосок.
Очевидно, наши психологические исследования были недостаточно глубокими. И если поедатели действительно разумны…
Из камина выплыла струйка дыма. На ней сидел гоблин. Он подлетел к Джиму, спрыгнул со струйки и уселся на стол, держа за спиной руки.
— Прошу прощения, милорд, — повторил Гоб. — Ты оставил чашу без присмотра, а я... ой! — Гоблин прикрыл рот ладошкой, заметив сердитый взгляд Каролинуса.
Хэрндон, рослый, густобородый, скуластый брюнет, хлопает глазами.
— Ты потерял мою чашу? — вскричал маг, повернувшись к Джиму.
— Не беспокойся, милорд Каролинус, — прощебетал гоблин. — Я подумал, что твоя чаша понравится детям, которых я катаю на струйке дыма, и, когда она попалась мне на глаза, я припрятал ее. Вот она! — Гоблин вытащил из-за спины руку, в которой держал глиняную посудину. — С ней вовсе ничего не случилось. Возьми ее, милорд маг.
– Том, кто говорит, что они разумны?
— Она вся в саже, — недовольно проворчал Каролинус, рассматривая чашу со всех сторон.
— Я отчищу ее, — пискнул гоблин.
– Ты. Сам же сказал на том берегу Разветвленной реки…
— А заодно поцарапаешь, — буркнул маг. — Все! Она уже чистая.
– Это было всего лишь предположение, никак не обоснованное. Чтобы завязать разговор.
Чаша заблестела как новенькая.
— И стоило волноваться из-за такой ерунды, Каролинус! — подала голос Кинетете. — Ты не бережешь себя. Повеселились и хватит.
– Я думаю, не только. Ты всерьез верил в это.
Оба мага исчезли и через мгновение появились снова.
— Нет мы останемся! — воскликнул Каролинус.
Хэрндон настораживается.
— Ты что, хочешь убить себя?
– Том, не знаю, что ты хочешь затеять, но лучше не затевай. Поверь я хоть на секунду, что мы уничтожаем разумных существ, тут же со всех ног помчался бы на обработку памяти.
— Я хочу провести этот вечер здесь, со своими друзьями.
– Тогда зачем же спрашивал об этом?
— Если ты еще раз распалишься, то доконаешь себя, — поучительно сказала Кинетете. — Ладно, оставайся, но только с одним условием: из Маленконтри мы отправимся вместе ко мне домой, и ты останешься у меня до тех пор, пока полностью не поправишься. Иначе я умываю руки.
— Из Маленконтри я отправлюсь в свой домик, — упрямо ответил маг.
– Просто так.
Кинетете испытующе посмотрела на Каролинуса и нехотя согласилась:
– Развлекался, вызывая в другом чувство вины? Гад ты, Хэрндон. Это я всерьез.
— Пусть будет по-твоему.
– Послушай, Том, я не знал, что тебя так заденет необоснованное предположение… – Хэрндон трясет головой. – Поедатели не могут быть разумными существами. Это очевидно. Иначе бы нам не поручили ликвидировать их.
— Вот и прекрасно, — просиял маг. — Но раз ты так обо мне печешься, я могу поначалу нанести тебе короткий визит.
– Наверно, – соглашается Том Две-Ленты.
— А сегодня, здесь, ты больше не разбушуешься?
– Нет, я не знаю, что у Тома на уме, – говорит Эллен. – Но твердо уверена, что ему нужен отдых. После восстановления личности прошло всего полтора года, а у него был тяжелый срыв.
— Можешь не беспокоиться.
Майклсон разглядывает какой-то документ.
— Ты даешь слово?
– Он трижды подряд отказывался рассеивать гранулы. Утверждает, что не может отрывать время от своих исследований. Черт, мы в состоянии подменить его, но меня беспокоит мысль, что он чурается этой работы.
— Если ты того хочешь... — Каролинус замялся, затем глубоко вздохнул и решительно произнес:
– А что за исследования он проводит? – интересуется Николс.
— Хорошо. Я даю слово.
Кинетете удовлетворенно кивнула и перевела взгляд на Джима.
– Только не биологические, – говорит Джулия. – Он все время торчит в загоне, но я не замечала, чтобы он делал какие-то анализы. Просто наблюдает за поедателями.
— А у тебя, Джеймс, оказывается, короткая память, — сказала она. — Ты совсем забыл, что сделал чашу невидимой и повелел ей следовать за тобой.
– И разговаривает с ними, – добавляет Чанг.
— А как она оказалась у Гоба? — смущенно спросил Джим.
– Да, и разговаривает, – подтверждает Джулия.
— Я думаю, Гоб сам расскажет об этом. — Киненете поощрительно взглянула на гоблина.
– Кто узнает, в чем дело?
— Милорд, эта чаша сама мелькнула перед моими глазами, — защебетал Гоб. — Там, в подземелье, как раз перед тем, как Хилл начал драться со своим дядей. Чаша падала сверху на пол, милорд. Я побоялся, что она разобьется, поймал ее и сунул под войлок. — Гоблин потупился и жалобно произнес:
Все глядят на Эллен.
— Я подвел тебя?
– Ты ближе всех к нему, – говорит Майклсон. – Можешь повлиять на него?
— Наоборот, Гоб, — ответил Джим. — Ты меня выручил.
– Сперва нужно узнать, что с ним творится, – отвечает Эллен. – От него не добьешься ни слова.
Личико гоблина расплылось в улыбке. Джим повернулся к магу.
— Извини, Каролинус, — сказал он, — если бы я знал, что эта чаша так тебе дорога...
Маг не слушал, он умильно смотрел на чашу и любовно ее поглаживал. Джим поднялся на ноги.
Нужно быть очень осторожным – их много, и общая забота о твоем душевном равновесии может стать роковой. Они уже поняли, что ты обеспокоен, и Эллен начала искать причину беспокойства. Прошлой ночью ты лежал в ее объятиях, и она умело, исподволь расспрашивала тебя. Ты понял, что она хочет выяснить. Когда взошли луны, она предложила прогуляться по загону среди спящих поедателей. Ты отказался, но она понимает, что ты связан с этими существами.
— Прошу прощения, — громко сказал он, обводя глазами гостей, — я оставлю вас ненадолго. Мне надо поговорить с миледи.
Ты сам тоже провел зондирование – кажется, умело. И знаешь: поедателей тебе не спасти. Непоправимое свершится. Повторяется 1876 год; вот бизоны, вот индейцы сиу, и они должны быть уничтожены, потому что строится железная дорога. Если ты заговоришь здесь в открытую, твои друзья успокоят тебя, утихомирят и обработают тебе память, потому что они не видят того, что видишь ты. Если вернешься на Землю и начнешь протестовать, над тобой посмеются и порекомендуют повторное восстановление. Ты ничего не можешь поделать. Ничего.
Джима все еще подмывало рассказать жене о своем разговоре с Мэй Хизер. Он торопливо пошел в буфетную и в дверях чуть не налетел на Анджелу. Она удивленно подняла на мужа глаза и отступила на шаг.
— Пришлось взглянуть на пудинг, — сказала Энджи. Заметив, что Джим сияет от радости, она спросила:
Ты не можешь спасти, но, вероятно, можешь увековечить.
— Ты улыбаешься, как чеширский кот. Что случилось?
Отправляйся в прерию. Поживи с поедателями; подружись с ними, изучи их уклад жизни. И все запиши, сделай полный отчет об их культуре, чтобы не исчезло хотя бы это. Ты знаком с техникой антропологических исследований.
Сделай для поедателей то, что когда-то было сделано для твоего народа.
Джим обвел глазами буфетную. Комната была полна слуг, а над пудингом хлопотала сама Гвинет Плайсет, вставшая на время из-за праздничного стола.
Он подходит к Майклсону.
— Выйдем на лестницу, — шепнул Джим жене. На площадке у ступенек винтовой лестницы можно было не опасаться посторонних ушей.
– Можешь ты освободить меня на несколько недель?
– Освободить, Том? Что ты имеешь в виду?
— Зачем ты взял без спросу у Каролинуса чашу? — спросила Анджела.
– Мне нужно провести кое-какие исследования. Я хотел бы уйти с базы и поработать с поедателями на природе.
— Расскажу тебе после, — ответил Джим. — Дело не в этом. Как мне было ни трудно, я дал слово Мэй Хизер. А Каролинус за столом тоже дал слово.
– Чем не устраивают тебя те, что в загоне?
— О чем ты толкуешь? — удивилась Энджи.
– Майк, это последняя возможность поработать с ними в естественных условиях. Я должен уйти.
— Мне надо о многом рассказать тебе, но не сейчас и не здесь, — смущенно ответил Джим. — Дело в том, что я дал слово Мэй Хизер обеспечить безбедное будущее всем нашим людям в том случае, если мы с тобой их покинем.
– Один или с Эллен?
— С чего ты взял, что мы их покинем? — возмутилась Энджи.
– Один.
— Я не исключал такую возможность. Мы могли бы оставить Маленконтри Брайену и Геронде. Но это не самое главное.
Майклсон неторопливо кивает.
– Ладно, Том. Как знаешь. Иди. Я тебя не удерживаю.
— Да разве Маленконтри для нас не главное? — воскликнула Энджи и, немного помедлив, спросила:
— Когда ты успел поговорить с Мэй?
Я пляшу в прерии под золотисто-зеленым солнцем. Вокруг меня собираются поедатели. Я раздет; моя кожа блестит от пота, сердце колотится. Я разговариваю с ними пляской, и они понимают меня.
— Я зашел к ней по пути в Большой зал. Подумал, что ты захочешь узнать, как она себя чувствует.
Понимают.
— И как она?
У них есть язык, состоящий из мягких звуков. У них есть бог. Они знают любовь, благоговение и восторг. У них есть обряды. У них есть имена. У них есть история. В этом я убежден.
— Ничего страшного, отделалась синяками. Энджи, я поговорил с Мэй, как ты советовала. Оказалось, что я ошибался. Слуги не испытывают к нам неприязни. Они любят нас и не мыслят жизни с другими хозяевами. Так сказала Мэй. — Лицо Джима разрумянилось, глаза сияли.
Я пляшу на густой траве.
Энджи еле сдерживала улыбку. Она видела, что Джим счастлив, а значит, была счастлива и сама.
Как мне объясниться с ними? Ногами, руками, тяжелым дыханием, потом.
— Я же говорила тебе, — сказала Энджи. Джим обнял жену и поцеловал.
Они собираются вокруг меня сотнями, тысячами, и я пляшу. Останавливаться нельзя. Они теснятся вокруг и издают свои звуки. Я – потайной ход неизвестных сил. Видел бы меня сейчас прадед! Старик, пьющий на своем крыльце в Вайоминге огненную воду, отравляющий свой мозг, увидь меня!
Увидь пляску Тома Две-Ленты! Я говорю с этими чужаками пляской под солнцем совсем другого цвета. Я пляшу. Пляшу.
– Слушайте, – говорю я им. – Я ваш друг; мне, только мне одному вы можете доверять. Доверьтесь, поговорите со мной, просветите меня. Дайте мне сберечь ваш уклад жизни, потому что близится уничтожение.
Я пляшу, солнце поднимается, поедатели бормочут.
У них есть вождь. Я приближаюсь к нему, отступаю, снова приближаюсь, кланяюсь, указываю на солнце, изображаю существо, живущее в этом огненном шаре, имитирую звуки этого народа, опускаюсь на колени, встаю, пляшу. Том Две-Ленты пляшет для вас.
Я обретаю забытое мастерство своих предков. И чувствую, как в меня вливается сила. Я пляшу за Разветвленной рекой, как плясали мои предки во времена бизонов.
Пляшу, и поедатели тоже начинают плясать. Медленно, робко они движутся ко мне и раскачиваются, поднимая то одну, то другую ногу.
– Да, так, так! – кричу я. – Пляшите!
Когда солнце достигает полуденной высоты, мы пляшем вместе.
Взгляды их уже не обвиняют. Я вижу в них теплоту и родство. Я, пляшущий с ними, – их брат, их краснокожий соплеменник. Поедатели уже не кажутся неуклюжими. В их движениях есть какая-то тяжеловесная грация. Они пляшут.
Пляшут. Скачут вокруг меня. Ближе, ближе, ближе.
Мы пляшем в священном безумии.