Несколько дней назад эти раздумья привели Хэла к мысли, что впервые с той поры, когда он был мальчиком и посвятил себя цели, которая явилась причиной гибели его дяди Джеймса, у него явилась возможность заново оценить достижения и потери его собственных жизней.
— Мочиться трудно, — отвечал тот. — Одеревенелое всё и холодное.
На самом деле, они были кусками жизней; потому что Донала Грима не стало еще до того, как он вступил в средний возраст, так что он смог стать Полом Формейном. А Формейн просуществовал лишь несколько лет как оболочка для того, кто некогда был Доналом; а затем он оставил и эту оболочку, как и все двадцать первое столетие. Оттуда тот, кто был по существу и Доналом, и нынешним Хэлом возвратился на курьерское судно двадцать второго столетия и к бесконечному восьмидесятилетнему ожиданию, по прошествии которых он стал ребенком.
По другую сторону окна стало тихо, будто Птица-Оборотень в смущении удалилась. А мнимый больной, который до чувственных утех был сам не свой, возьми да и приникни глазом к отверстию в бумаге, чтобы подсмотреть, что там делается внутри. И тут же с воплем отшатнулся. Откуда-то сверху свалился огромных размеров скорпион и без лишних церемоний впился ему в шею — она мгновенно распухла. Потом распухло и лицо, да так, что от глаз остались одни щёлочки, как у гигантской саламандры.
Но все эти жизни направляли и контролировали один мозг и одна цель — и они преуспели в одном и потерпели неудачу в другом — по крайней мере, пока что. Как странно: за три года в Абсолютной Энциклопедии, где у него не было других дел кроме как сосредоточиваться на своей цели, он так и не нашел времени заняться таким самоанализом. А теперь — погружаясь в ходьбу по кругу, следя за восходом солнца, подавая еду, прибирая — он освободился и мог заниматься только этим.
То, что Птица-Оборотень употребила свои волшебные чары, чтобы наказать негодяя, вызвало бурный восторг у людей добродетельных и в то же время резко подняло её авторитет. В последующие дни на нашем дворе уже можно было услышать диалекты самых далёких провинций. Матушка поспрашивала и выяснила: кто-то аж с Восточного моря сюда добирался, а иные так и с Северного. А когда она поинтересовалась, откуда они узнали о Птице-Оборотне, они смотрели на неё, не зная, что сказать. От этих людей исходил солоноватый запах, и матушка объяснила, что так пахнет море. Спали они у нас во дворе, терпеливо дожидаясь своей очереди.
И теперь его цель сделалась более реальной и несравненно более достойной и осязаемой, притом что для других она стала невидимой и непостижимой.
Птица-Оборотень, как ею было заведено, принимала каждый день по десять человек. После этого в восточной пристройке наступала мёртвая тишина. Матушка посылала туда четвёртую сестру с водой, а вместо неё выходила третья. Потом, когда она посылала в пристройку пятую сестру с едой, оттуда выходила уже четвёртая. Так они и мелькали одна за другой перед страждущими, тем так и не удалось выяснить, кто из них Птица-Оборотень.
Первые отдельные вспышки солнечного света блеснули на верхней кромке линии гор. Хэл достиг пределов своего воображения, а затем превзошел все мыслимые пределы и как бы протянул руки за занавес, в Созидательную Вселенную. Хотя войти в нее он еще не мог. Руками, скрытыми от него, он словно лепил, создавая будущее из того места, где он теперь находился.
Сбрасывая состояние птицы-оборотня, сестра в целом вела себя как человек, но странных выражений лица и телодвижений у неё было предостаточно. Говорила она немного, постоянно щурилась, предпочитала сидеть на корточках, пила чистую холодную воду, причём с каждым глотком запрокидывала голову, как делают птицы. Хлеба не ела, да и мы его не ели, потому что в доме не было ни зёрнышка. Все посетители подносили нашей семье то, что любят птицы. Из мясного это были цикады, червячки шелкопряда, бобовая тля, майские жуки, светлячки. Подносили и вегетарианское: конопляное семя, кедровые орешки, семечки подсолнуха. Все эти подношения мы, конечно, сначала передавали третьей сестре, а остатки делили между матушкой, сёстрами и сопляком Сыма. Сёстры, как примерные дочери, часто краснели до ушей, но отказывались от своего червячка шелкопряда или бобовой тли. Молока у матушки стало очень мало, но по качеству оно оставалось превосходным. В эти «птичьи» времена она пыталась отнять меня от груди, но, поняв, что я могу обораться до смерти, отказалась от своей затеи.
Вид уступа — как он представлялся его мысленному зрению — изменился.
В благодарность за горячую воду и другие удобства, а главное — за то, что Птица-Оборотень помогла решить их проблемы, люди с моря оставили нам на прощание целый мешок вяленой рыбы. Бесконечно признательные, мы проводили их до самой дамбы. Именно тогда мы и увидели на неторопливо несущей свои воды Цзяолунхэ несколько десятков рыбачьих лодок с толстыми мачтами. За всю историю реки на ней пару раз видели лишь деревянные плоты, на которых перебирались на другой берег во время разлива. Благодаря Птице-Оборотню по Цзяолунхэ установилось прямое сообщение с просторами морей. Было уже начало десятого месяца, и на реке задувал сильный северо-западный ветер. Люди с моря взошли на лодки; хлопая, поднялись серые паруса с множеством заплат, и лодки стали медленно выруливать на середину реки. От ила, поднятого кормовыми вёслами, вода помутнела. Стаи серебристо-серых чаек совсем недавно встречали эти рыбачьи лодки, а теперь провожали их в обратный путь. С пронзительными криками они то камнем падали на поверхность воды, то взмывали высоко в небо. Некоторые даже устроили представление: летали на спине или даже зависали в воздухе. На дамбе собралось много зевак, они тоже приняли участие в торжественных проводах отбывающих в дальние края. Паруса наполнились ветром, задвигались кормовые вёсла, и лодки стали медленно удаляться. Их путь лежал по Цзяолунхэ до места, где она сливалась с Великим каналом,
[69]
из Великого канала — в Баймахэ — реку Белой Лошади, а оттуда прямо в Бохай.
[70]
Тяжелые каменные блоки составили законченное здание — Дом Гильдии Придела. Ручеек теперь окаймляли узкие полоски травы и цветов, а вокруг водоема шла каменная кромка. На ней Хэл и сидел, находясь теперь в далеком будущем. Позади себя он слышал бесконечное пение ходивших по кругу. Он сидел — молодой, ждущий восхода солнца; и перед ним лежали столетия.
В пути они пробудут двадцать один день. Эти сведения по географии сообщит мне восемнадцать лет спустя Пичуга Хань.
На поверхности воды плавали белые цветы — вариформа лилий — с плоскими зелеными листьями. Тогда, как и теперь, солнце только-только начало появляться из-за гор.
Прибытие в дунбэйский Гаоми гостей издалека было чуть ли не повторением сказаний о путешествиях Чжэн Хэ и Сюй Фу
[71]
Хэл сидел в позе лотоса, ожидая восхода солнца, как он делал каждое утро. Позади него люди с пением ходили по кругу, а начинающийся день привлек его внимание к облакам, отражавшимся в водоеме, и к одному из цветков на его поверхности.
и стало одной из славных страниц истории нашего края. И всё благодаря Птице-Оборотню из семьи Шангуань. Эта слава разредила горестные тучи в душе матушки. Может, она надеялась, что в семье воплотится дух ещё какой твари, появится какая-нибудь Рыба-Оборотень, что ли. А может, она вовсе так и не думала.
На белом лепестке цветка сверкала искорка света, отраженного каплей росы. В нем было что-то необыкновенное, но Хэл не мог сказать, что же именно. Он снова посмотрел вдаль, на гребень горы. Только что появившееся солнце ударило Хэлу прямо в глаза и ослепило его.
Он заморгал и отвернулся. Его глаза встретились с глазами Старика. Они обменялись улыбками, поднялись и разошлись, чтобы заняться своими повседневными делами.
Рыбаки отправились в обратный путь, а нас посетила знатная гостья. Она прибыла в сверкающем чёрным лаком американском «шевроле», на подножках с обеих сторон стояли два крепких молодца с «маузерами». Машина высокой гостьи поднимала на деревенской дороге целое облако пыли, и бедные телохранители походили на вывалявшихся в пыли серых ослов. Возле наших ворот автомобиль остановился, охранник открыл дверцу. Сначала показалась увешанная драгоценностями голова, потом шея и дебелое тело. И фигурой, и выражением лица эта женщина напоминала гусыню, правда холёную. А гусь, как известно, тоже птица. Но вновь прибывшая была не из простых, а обращаться к Птице-Оборотню следовало со всем почтением. Птица-Оборотень знала всё наперёд, от неё ничего нельзя было скрыть, и она не выносила лицемерия и гордыни. Женщина встала на колени перед окошком и, закрыв глаза, начала вполголоса молиться. Ясно, что не о здоровье приехала просить — с лицом-то цвета розовых лепестков. Жемчугами усыпана с головы до ног — значит, и не о богатстве. С чем, интересно, могла обратиться к Птице-Оборотню такая дама? Через какое-то время из дырки в окне вылетела свёрнутая трубочкой бумажка. Женщина развернула её, прочитала и зарделась, как петушиный гребешок. Бросила под окно несколько серебряных даянов, повернулась и была такова. Что написала на бумажке Птица-Оборотень? Об этом знают лишь она да эта женщина.
Мысли Хэла от восхода солнца снова вернулись к нынешнему дню. Он находился здесь семь недель, почти вдвое дольше, чем об этом просила Аманда у Амида. Сам по себе срок был не слишком велик, но Хэл не мог забыть о Таме, борющемся со смертью и ждущем его.
Он должен был снова вернуться к ходьбе в круге вскоре после полудня, но сначала, утром, ему следовало отправиться с группой сборщиков в лес за съедобными дикими фруктами и овощами. В группу входило шестеро; встретиться они должны были около домика Амида. Мысли о походе в лес напомнили Хэлу о Сее. Сразу после совета Аманды Артур уговорил одну из женщин, Онет, круглолицую, с каштановыми волосами, веселую и молодую, спускаться вниз и сидеть в лесу. Но невозможность видеть племянницу — или хотя бы ощущать ее присутствие там — и самому убеждаться, что она жива и здорова, причиняла Артуру боль.
Эта боль была очевидной, но он переносил ее с молчаливым терпением, и она не сказывалась на его обычной работе в Гильдии. Такое поведение напомнило Хэлу о чем-то почти забытом. Экзоты, при всей свойственной им в былые времена кажущейся изнеженности и склонности окружать себя тем, что многие сочли бы роскошью, доказали, что обладают внутренней силой. Корни этой силы лежали в незыблемости их философии — независимо от того, как каждый из них мог истолковывать и истолковывал ее.
Он вспомнил со внезапной болью утраты — даже после всех этих лет — Уолтера, экзота, входившего в число его наставников. Уолтер производил впечатление наиболее податливого из трех стариков, вырастивших Хэла, на самом деле оказывался наиболее твердым, стоило ему составить о чем-то мнение. Точно так же вели себя лучшие из его собратьев экзотов под пятой Оккупации.
Размышляя о этом, Хэл обнаружил, что оказался рядом с домиком Амида и что он опередил своих товарищей-сборщиков. У дома еще никого не было. Он снова вспомнил о Сее и, раз уж оказался рядом, постучал в дверь.
Вскоре наплыв посетителей иссяк, закончилась и вяленая рыба. Наступила суровая зима. У матушкиного молока опять появился привкус трав и коры. На седьмой день двенадцатого месяца прошёл слух, что одна из крупнейших в уезде христианских сект, «Божье собрание», утром восьмого дня устраивает в соборе Бэйгуань благотворительную раздачу каши. Вот мы и пошли с матушкой на ночь глядя, с чашками и палочками в руках, в уездный город вместе с толпой таких же голодных. Дома остались лишь третья сестра и Шангуань Люй: одна потому, что получеловек-полусвятая, другая потому, что наполовину человек, наполовину злой дух, и от голода они страдали меньше.
— Заходите, заходите! — откликнулся изнутри Амид. Хэл открыл дверь и вошел, осторожно закрыв ее за собой.
Амид сидел у очага, в котором догорал небольшой огонь — вероятно, зажженный по случаю утреннего холода. Напротив его стула стояли двое других, на которых сидели Артур и Онет.
— А, это ты, — сказал Амид. — Я почти был бы готов побиться об заклад, что это ты, Хэл. Присоединяйся к нам. Садись. Я все равно собирался позвать тебя.
— Эх, свекровушка, свекровушка, — сказала матушка, бросив урождённой Люй пучок сухой травы, — помирай-ка ты быстрее, коли можешь. Чего вместе с нами мучиться!
— Я веду себя настолько предсказуемо? — поинтересовался Хэл.
— Ты каждое утро сидишь там, наблюдая за восходом солнца, — пояснил Амид. — Как только солнце взошло, ты отправляешься выполнять порученное тебе на этот день дело. Сегодня это сбор плодов. Так что обязательно появился бы здесь, не так ли?
— Но не обязательно стал бы стучать в твою дверь, — улыбнулся Хэл.
— Ты пришел преждевременно — это из-за привычки наблюдать восход, — ответил Амид. — А что ты собирался делать, ждать там в одиночестве? Или я настолько неприступен? Ты же знаешь, что я люблю поговорить с тобой.
Хэл опять улыбнулся.
— Когда у тебя найдется свободное время, — ответил он. — Но я, конечно, забыл. Ты сидишь здесь весь день, ничего не делая — только надеясь, что кто-нибудь зайдет поговорить с тобой. По правде говоря, я собирался спросить, как обстоят дела с Сее; а здесь находятся как раз те, которым это известно.
— Сее нас как раз и заботит, — сказал Артур.
— Что-нибудь не так?
— Нет, если говорить о моей попытке завоевать ее доверие, — ответила Онет. — Но вчера я встречалась с Элианом внизу, — он живет в Порфире — и пришел в лес, чтобы передать, что солдаты гарнизона несколько заинтересовались Гильдией. Ни один из горожан не знает, почему именно.
На дорогу, ведущую в уездный город, мы ступили впервые. Да и какая это дорога — так, белёсая тропинка, протоптанная ногами людей и копытами скота. Ума не приложу, как по ней проехал автомобиль той роскошной дамы. Мы брели под усыпанным холодными звёздами небом. Я стоял в своём «кармане» на спине матушки, малец Сыма устроился на спине четвёртой сестры, пятая тащила на себе восьмую сестрёнку, а шестая и седьмая шли сами. Минула полночь. В пустынных полях вокруг беспрестанно слышался детский плач. Седьмая и восьмая сёстры, а с ними и малец Сыма тоже захныкали. Матушка велела им прекратить, но и сама начала всхлипывать, равно как четвёртая, пятая и шестая сёстры. Пройдя ещё немного на ослабевших ногах, они повалились на землю. Пока матушка, подняв одну, шла поднимать другую, первая падала снова; пока поднимала первую, падала вторая. В конце концов матушка тоже уселась на промёрзлую землю. Мы сбились в кучу и согревались теплом друг друга. Матушка перетащила меня со спины на грудь и поднесла мне к носу свою холодную ладонь, чтобы проверить, дышу ли я. Наверное, решила, что я уже умер от голода и холода. Слабым дыханием я дал понять, что ещё жив. Она подняла занавеску над грудью и запихнула мне в рот ледяной сосок. Будто кусок льда стал таять, во рту всё онемело. Грудь её была пуста, и как я ни старался, высосать не удалось ничего. Из груди сочились лишь тоненькие, похожие на ниточки жемчуга, струйки крови. Ну и холодина, просто жуть! Среди этой страшной стужи у голодных людей возникало множество прекрасных видений: жарко пылающий огонь в печке, окутанный паром горшок, в котором варится курица с уткой, полные тарелки больших пирожков с мясом, а ещё свежие цветы, зелёная трава… У меня перед глазами стояли лишь груди — две гладкие и нежные драгоценные тыквочки, два исполненных жизни голубочка, две сияющие чистым и влажным блеском фарфоровые вазы. Прекрасные, ароматные, они изливали голубоватую, сладкую, как мёд, влагу, наполняющую желудок и пропитывающую меня с головы до ног. Я обвивал их руками, плавал в их молоке… Миллионы и миллиарды звёзд вращались над головой, из них постепенно тоже складывались груди. Грудь Сириуса — Небесного Пса, грудь Большой Медведицы — Северного Ковша, грудь Ориона — Охотника, грудь Веги — Ткачихи, грудь Альтаира — Пастуха, грудь богини Чан Э на луне, грудь матушки… Я выплюнул матушкину грудь и вдруг увидел человека, который, словно жеребёнок, приближался к нам, высоко держа факел — горящие лохмотья своей куртки. Это был почтенный Фань Сань. Голый по пояс, в едком дыму от тлеющей шерсти, он хрипло кричал:
— Видишь ли, — объяснил Артур Хэлу, — мы думали, что они давно прекратили нас искать. Никому не известно местонахождение этого уступа — кроме членов Гильдии, Аманды и тебя самого. Даже местные — те, кто живет внизу, знают очень мало. А оккупанты выслеживали нас почти год, когда только-только устроили здесь гарнизон. Мы же все время находились на уступе, спускаясь только при крайней необходимости, и они в конце концов прекратили поиски — как нам думалось, навсегда, — очевидно предположив, что мы оставили эти места.
— Но теперь, по словам Элиана, — сказала Онет, — нас опять собираются искать.
— Земляки! Ни в коем разе не садитесь, не садитесь ни в коем разе! Как только сядете, сразу замёрзнете! Поднимайтесь, земляки, и марш вперёд! Идти — значит жить, усесться — значит конец.
— Беда в том, — вздохнул Амид, — что если солдаты начнут организованно прочесывать местность, Сее почти наверняка попадется им на глаза.
Призыв Фань Саня вырвал многих из иллюзорного тепла — верного пути к смерти, — и они снова побрели вперёд. И это был единственный шанс выжить в страшную стужу. Поднялась и матушка. Она переместила меня на спину, маленького бедолагу Сыма прижала к груди, взяла за ручку восьмую сестрёнку, а потом, как взбесившаяся лошадь, стала пинать сестёр — четвёртую, пятую, шестую и седьмую, — чтобы заставить их встать. И мы побрели за Фань Санем, который всё так же высоко держал пылающий факел, освещая нам путь. Несли нас не ноги, нами двигала сила воли, желание добраться до города, до собора Бэйгуань, чтобы сподобиться милости Божией и съесть чашку каши-лаба.
Хэл покачал головой.
— Если только мы сами первыми не поймаем девочку... — начал он.
Десятки трупов остались по обочинам дороги после этого трагического похода. Некоторые лежали с расстёгнутыми куртками и исполненными счастья лицами, будто пытались согреть грудь пламенем факела.
— Нет, — произнесли одновременно Артур и Онет.
— Она никогда не оправится после этого, — добавил Артур. — Аманда была права.
Почтенный Фань Сань умер, когда восходящее солнце залило красным всё вокруг.
— Тогда мне нечего предложить, — пожал плечами Хэл, — по крайней мере, в данный момент.
— Мы можем только ждать и надеяться, — сказал Амид. — Однако нелишне представить себе, какова же нынешняя ситуация. Ты здесь — эксперт по тактике, Хэл. Мне хотелось бы, чтобы ты отправился вниз со сборщиками, как и предполагалось. Но не оставайся с ними. Когда спуститесь вниз, покинь их и осмотри местность, насколько тебе позволит время. Ты мог бы подумать о том, чтобы отложить намеченное возвращение в круг, чтобы уделить этому осмотру целый день?
— Конечно, — кивнул Хэл.
Посланной Богом каши мы всё же поели. Я тоже отведал её через матушкину грудь. Раздачи этой каши не забыть никогда. Высоченная каменная глыба собора. Рассевшиеся на кресте сороки. Пыхтение паровоза на железной дороге. Окутанные паром огромные котлы — в них можно приготовить целого быка. Священник в чёрном облачении читает молитву. Очередь из нескольких сотен голодных людей. Прихожанин «Божьего собрания» раздаёт кашу черпаком — каждому по черпаку, неважно, большая чашка или маленькая. Каша вкусная, поглощают её с громким чавканьем. Сколько слёз пролито над ней! Несколько сот красных языков дочиста вылизывают чашки. Съевшие свою порцию встают в очередь снова. В огромный котёл засыпают ещё несколько мешков мелкого риса и наливают несколько вёдер воды. По вкусу молока я определил, что на этот раз «кашу милосердия» варили из обрушенного риса, тронутого плесенью гаоляна, подгнивших соевых бобов и ячменя с мякиной.
— Спасибо, — поблагодарили Амид и Артур почти одновременно.
— В сущности, я мысленно хожу в круге все время, когда бодрствую — и насколько могу судить, большую часть времени, когда сплю.
— В, самом деле? — удивился Амид. — Это интересно. Точно то же самое, что и ты, ответил мне Старик, когда я спросил его, почему он на ходу не повторяет Закон вслух. Я должен сделать это, потому что другие члены Гильдии интересовались у меня, правильно ли он поступает. Старик сказал то же самое — что ему нет необходимости повторять Закон вслух. Закон звучит в его сознании все время, независимо от того, чем он занимается. Джатед никогда не позволил бы любому из вас идти у него в круге и не повторять надлежащие слова.
Глава 15
— Но ты позволяешь, — сказал Хэл.
Но когда, наевшись каши, мы возвращались в свою деревню, голод стал нестерпимым. Похоронить трупы, валявшиеся в поле вдоль дороги, не было сил, даже глянуть на них духу не хватало. Исключением стал почтенный Фань Сань. Его обычно не очень-то жаловали, но в трудную минуту он скинул куртку, поджёг её и огнём и своими призывами привёл нас в чувство. Он спас нам жизнь — такое не забывается. Под водительством матушки иссохшее, как прутик, тело старика отнесли в сторону от дороги и забросали землёй.
Амид улыбнулся.
Первое, что мы увидели, придя домой, была Птица-Оборотень. Она расхаживала по двору, держа на руках что-то, завёрнутое в соболью шубу. Матушка оперлась на ворота, чуть не падая. Третья сестра подошла и протянула ей свёрток.
— Да — потому что так, я думаю, поступил бы мой брат Кэнин. Кэнин глубоко восхищался Джатедом — я, возможно, говорил, что Кэнин был его главным учеником. Но Кэнин, как и любой истинный экзот, имел собственное мнение.
Хэл услышал негромкие голоса снаружи.
— Мне, пожалуй, надо идти, — сказал он. — Меня ждут.
— Я тоже пойду, — Онет поднялась со стула, — так как начало пути у нас общее. Если только нет какой-то причины, чтобы я задержалась на некоторое время. Амид?
— Нет. Иди.
— Что это? — спросила матушка.
— Благодарю.
— Ребёнок, — прощебетала сестра почти человеческим голосом.
Хэл и Онет вышли и присоединились к остальным сборщикам. Все они стали спускаться по горному склону.
— Чей ребёнок? — задала вопрос матушка, хотя, похоже, уже догадалась.
— А где твой мешок для сбора плодов, Друг? — спросил Хэла один из спутников. Хэлу пришло в голову, что он настолько привык откликаться на обращение «Друг», что с трудом отреагировал на собственное имя, когда Амид только что употребил его в разговоре. Он собирался сходить за мешком после разговора с Амидом, но теперь в этом не было никакого смысла.
— Ясное дело чей, — ответила сестра.
— Мне дали другую работу, — ответил он.
Конечно, шуба Лайди — значит, и ребёнок её.
Они были слишком вежливы — и как экзоты, и как члены Гильдии чтобы расспрашивать его подробнее.
У этой смуглой, как угольный брикет, девочки с чёрными, как у бойцового петуха, глазами и тонкими стрелками губ большие бледные уши явно контрастировали с цветом лица, что со всей ясностью свидетельствовало о её происхождении: для нас с сёстрами это была первая племянница, и произвели её на свет старшая сестра и Ша Юэлян.
Когда они добрались до леса, находившегося внизу, то разделились. Сборщики разошлись в северном направлении, а Хэл и Онет вместе направились на юг, в сторону Порфира.
— И чего тебе удалось добиться, — спросил Хэл, как только они остались вдвоем.
Лицо матушки исказилось от отвращения, а ребёнок ответил на это каким-то полусмешком-полумяуканьем. От ненависти у матушки аж в глазах помутилось, и она, презрев могущественные чары Птицы-Оборотня, лягнула её по ноге. Та взвыла от боли, отскочила на пару шагов, а когда обернулась, то выразила свой гнев чисто по-птичьи: твёрдо сжатые губы приподнялись, словно готовые клюнуть, руки взмыли вверх, будто она собиралась взлететь. Но матушке было уже всё равно, птица перед ней или человек:
— Я делаю успехи, — улыбнулась Онет. — Она восхитительна! Я все время задавала себе вопрос, как она могла в одиночку выжить там внизу. Но она настоящая хозяйка этого леса. Она знает в нем каждый уголок. Бьюсь об заклад, что она могла бы пробежать по нему вслепую, если бы это понадобилось. Но ты хочешь знать, как близко она подходит ко мне?
— Кто позволил тебе принять этого ребёнка, идиотка? — Третья сестра вертела головой, словно выискивая насекомых в дупле. — Лайди, шлюха бесстыжая! — бушевала матушка, возведя глаза к небу. — И ты, Монах Ша, бандит с чёрным сердцем! Вы только рожать горазды, а растить этих детей кто будет? Думаете, подбросили ребёночка и в кусты? Как бы не так! Да я в реку ваше отродье брошу ракам на корм, собакам на улице оставлю, в болоте — воронам на съедение, вот увидите!
— Да, разумеется, — кивнул Хэл.
Схватив девочку в охапку и не переставая повторять свои угрозы, матушка помчалась по проулку. Добежав до дамбы, повернула обратно и рванула на главную улицу, там снова развернулась и опять устремилась к дамбе. Бежала она всё медленнее, ругалась всё тише, как трактор с соляркой на исходе. Тяжело шмякнувшись задом на землю там, где погиб пастор Мюррей, она подняла глаза на полуразрушенную колокольню, с которой он сиганул вниз, и пробормотала:
— Добилась, — ответила Онет. — О, конечно не настолько близко, чтобы можно было коснуться ее. Хотя теперь она подходит на такое расстояние, что если бы она остановилась, а я поднялась ей навстречу, то я могла бы, вероятно, это сделать. Но у мня другая цель. Ты знаешь, ее приводит любопытство. Она хочет коснуться моей одежды, и меня тоже — настолько же, насколько мне хотелось бы коснуться ее, но не осмеливается. Пока что она не настолько доверяет мне. Артур тогда попытался ее схватить — ну, это ты знаешь; и она, конечно, ожидает, что я сделаю то же самое. Она намеревается действительно подойти и коснуться меня и снова убежать (и чтобы я при этом не двигалась) — и не один раз — прежде, чем она сочтет, что я веду себя иначе, чем он. Бедный Артур!
— Помираете вот… Сбегаете, бросаете одну. Ну как тут жить, когда столько ртов кормить нужно! Господи Боже, небесный правитель, ну скажи, как жить дальше?
— Да, — согласился Хэл.
Я разревелся, оросив слезами матушкину шею. Девочка тоже запищала.
— Он, конечно, не мог удержаться. Он так давно хотел обнять ее, что у него просто не хватило терпения обождать, когда она оказалась рядом. Я знаю, как он должен был себя чувствовать — судя по тому, что чувствую я сама; а ведь она мне не единственный оставшийся у меня родной человек. Но я буду ждать. Я думаю, что если подожду достаточно долго, Сее не только первой коснется меня, но и начнет водить меня по лесу и показывать разные вещи. А потом, возможно, я увижу, позволит ли она мне повести ее куда-нибудь.
— Цзиньтун, сердце моё, не плачь, — успокаивала меня матушка. — Бедная деточка! — повернулась она к девочке. — И зачем ты только появилась на свет! У бабки молока не хватает даже на твоего маленького дядю, а вместе вы оба с голоду помрёте. Сердце у меня не камень, но что я могу поделать…
— Хорошо бы успеть до прихода солдат, — вздохнул Хэл.
Она положила завёрнутую в соболью шубу девочку у входа в церковь и кинулась к дому, будто спасаясь от смертельной опасности. Но через несколько шагов ноги перестали слушаться. Девочка верещала, как поросёнок под ножом, и невидимая сила остановила матушку, словно стреножив её…
— Ты думаешь, что они действительно затеют здесь поиски? — Онет взглянула ему в лицо.
Три дня спустя все мы вдевятером появились в уездном городе на оживлённом рынке, где торговали людьми. На спине матушка тащила меня, на руках — это отродье Ша. Четвёртая сестра несла на закорках пащенка Сыма. Пятая сестра взвалила на себя восьмую сестрёнку, а седьмая шла сама по себе.
В мусорной куче мы отыскали немного гнилой капусты и, подкрепившись, кое-как доплелись до рынка. Матушка заткнула за ворот пятой, шестой и седьмой сёстрам по пуку соломы, и мы стали ждать покупателей.
— Да, — ответил Хэл.
Он не сказал Онет то, о чем не сказал и Амиду — только потому что Артур и Онет также находились в комнате в это время — он полагал, что ищут его.
Перед нами тянулись дощатые бараки. Выкрашенные известью стены и верх резали глаз белизной. Из жестяных труб на крышах поднимались вверх чёрные клубы дыма, но ветер относил их в нашу сторону. Грациозно покачиваясь, они меняли свою форму. Время от времени из бараков выбегали проститутки — распущенные волосы, торчащие из распахнутых кофт белоснежные груди, ярко накрашенные губы и заспанные глаза. Кто с тазиком, кто с ведром, они направлялись за водой к колодцу, от которого валил пар. Немощными белыми ручками они вращали уныло поскрипывающий тяжёлый ворот. Когда увесистая бадья показывалась из колодца, они, упираясь ногой в деревянной сандалии, чуть цепляли её, а потом ставили на край, где уже наросло много льда в форме пампушек или грудей. Девицы бегали туда-сюда, сандалии звонко постукивали, а от выставленных напоказ — уже, наверное, ледяных от холода — грудей несло серой. Я выглядывал из-за плеча матушки, но издалека видны были лишь беспорядочно приплясывающие груди этих странных женщин, — они походили на бутоны мака, на порхающих в горном ущелье бабочек. Обратили на них внимание и сёстры. Я слышал, как четвёртая сестра что-то тихо спросила у матушки, но та не ответила.
Глава 21
Мы стояли перед высокой стеной, толстой и мощной. Она защищала от северо-западного ветра, так что было сравнительно тепло. Слева и справа жались такие же, как мы, пожелтевшие и осунувшиеся, такие же дрожащие, исстрадавшиеся от голода и холода люди. Мужчины и женщины. Матери с детьми. Мужчины все глубокие старики, морщинистые, как гнилые пни, большей частью слепые, а если не слепые, то с красными, опухшими, гноящимися глазами. Рядом стояли или сидели на корточках дети — мальчики и девочки. На самом деле отличить, кто из них мальчик, а кто девочка, было непросто: все чумазые, будто только что из трубы вылезли. У всех на спине вставлен за воротник пучок соломы, в основном рисовой, с торчащими сухими жёлтыми листьями. Это навевало мысли об осени, о запахе соломы в ночи, похрустывающей на зубах лошадей, и о том, какой радостью наполняет этот звук и людей, и животных. У других за воротником собачьими и ослиными хвостами висела сорванная где попало трава, вроде полыни. Большинство женщин, как и матушку, окружали целые стайки детей, но столько, как у неё, не было ни у кого. У одних все дети стояли с травой за воротником, у других лишь некоторые. Над головами детей тяжело покачивались морды лошадей, ослов, мулов: большие, как цимбалы, глаза, толстые, похотливые губы, обросшие жёсткими, колкими волосками, за которыми мелькали ровные и крепкие белые зубы. Среди других выделялась одна женщина, вся в белом, даже волосы завязаны белой тесьмой; бледное лицо, посиневшие губы и веки. Она одиноко стояла у самой стены, без детей и без соломы за воротником. В руках она держала ветку полыни, хоть и высохшую, но красивую по форме.
Да, подумал Хэл, Блейз действительно придет. У Иного была собственная, личная версия интуитивной логики; об этом он сказал Хэлу во время их последнего короткого разговора. Интуитивная логика — или ее вариант — не подсказала бы Блейзу, где находится Хэл. И все равно он способен понять из общей ситуации, что Хэл что-то затевает, и вероятно, не на Земле.
Небольшое серьезное размышление, не говоря уже об интуитивной логике, исключило бы один за другим остальные миры помимо Земли. Хэл не возвратился бы ни на один из квакерских миров, где он был чересчур хорошо известен. Не имелось никакой причины, по которой он мог бы отправиться на Коби или на Марс или Венеру, которые были заселены рано и не сумели развиться. Ньютон, мир ученых, почти единственный среди Молодых Миров, не располагал никакими группами, активно сопротивляющимися Иным, от которых Хэл мог бы получить помощь и защиту. Кроме того, в нынешние времена Ньютон и родственная ему Кассида были бесполезны для целей Хэла. Не имелось никаких сильных исторических сил среди населений Сеты, Сент-Мари, Новой Земли и Фрайлянда; и никакого смысла Хэлу не было возвращаться в почти опустевший мир дорсайцев. Таким образом, оставались только Мара и Культис.
Важным для Блейза было бы не столько найти Хэла, сколько выяснить, что же могло заставить его покинуть Энциклопедию. Что бы Хэл ни затеял, Блейзу в любом случае надо было ему воспрепятствовать. И отдать приказ о поисках любых групп или отдельных людей, которые могли бы предоставить защиту или оказать помощь кому-нибудь вроде Хэла.
Рядом с белёными бараками разгорелись страсти; пронзительные женские вопли, подобно лезвию ножа, прорезали воздух и солнечный свет. У колодца сцепились двое: одна в красных штанах, другая — в зелёных. Та, что в красных, заехала той, что в зелёных, по лицу. Та, что в зелёных, ответила ударом в грудь. Потом обе отступили и с минуту таращились друг на друга. Лиц я не видел, но мог себе представить, что они выражали. Мне эти двое почему-то показались похожими на старших сестёр — Лайди и Чжаоди. Женщины вдруг подпрыгнули, как бойцовые петухи, и бросились друг на друга: ходуном ходили руки, мотались в разные стороны груди, крохотными жучками брызгали во все стороны капельки слюны. Красноштанная вцепилась противнице в волосы, вторая не замедлила сделать то же самое. Улучив момент, красноштанная пригнулась и впилась зубами в левое плечо противницы. Почти одновременно зеленоштанная тоже цапнула её за плечо, и тоже за левое. Ни та ни другая не уступала, силы были равны, и обе безрезультатно топтались у колодца. Остальные проститутки занимались кто чем: кто безмятежно покуривал возле дверей, кто, присев на корточки, чистил зубы и сплёвывал белую пену, кто хохотал, хлопая в ладоши, кто развешивал на стальной проволоке длинные тонкие чулки. На большом круглом валуне рядом с бараком стоял навытяжку человек в чёрных, начищенных до блеска кавалерийских сапогах. Со свистом рассекая воздух лозиной, зажатой попеременно то в левой, то в правой руке, он демонстрировал приёмы владения мечом. Из одного из заведений на юго-западе вывалилась толпа мужчин: пара хохочущих толстопузых коротышек в окружении десятка длинных и тощих молодцов. Толстяки не просто смеялись, они гоготали. Этот необычный гогочущий смех, который до сих пор стоит у меня в ушах, заставил вспомнить о происходящем у колодца. Пузатики со свитой направились к баракам, гогоча всё громче. Мужчина с лозиной вместо меча покинул валун и юркнул в один из номеров. К колодцу же устремилась низкорослая толстушка; она семенила своими ножонками, покачиваясь при этом из стороны в сторону. Казалось, у неё их и нет: они словно в землю провалились. Она так размахивала своими короткими, толстыми, как корни лотоса, ручками, что можно было подумать, будто она бежит. На самом-то деле передвигалась она очень даже неспешно. Исходившая от её тела мощь в основном расходовалась на то, чтобы раскачиваться и трясти мясами. До неё было ещё метров сто с лишним — а может, и больше, — но мы уже явственно слышали её пыхтение, от неё валил пар, будто она вышла из бани. Наконец она достигла колодца, её ругань прерывалась одышкой и кашлем. Мы догадались, что драчуньи в её подчинении и она пытается разнять их. Но те вцепились друг в друга отчаянной хваткой, и растащить их было невозможно. Они не могли пересилить друг друга, то одна брала верх, то другая. Пару раз чуть в колодец не рухнули — хорошо, ворот помешал. Толстуху отпихнули так, что она тоже чуть не сыграла в воду, — спасибо, опять ворот выручил. Когда она навалилась на него, он повернулся с тяжким скрипом. Было видно, как она пытается подняться, но из-за ледяных пампушек мягко шлёпается на землю. Послышались какие-то звуки, вроде всхлипываний, и мы поразились: неужто плачет? Поднявшись, она налила в таз холодной воды и окатила драчуний. Те вскрикнули от неожиданности и мгновенно разошлись — растрёпанные, исцарапанные, одежда разодрана, груди бесстыдно торчат — все в синяках и ссадинах. Но, полные злости, принялись смачно осыпать друг друга кровавыми плевками. Толстуха налила ещё тазик и плеснула от души. Вода рассыпалась в воздухе прозрачными крылами, а толстуха снова шлёпнулась, опередив падающие на землю капли. Таз вылетел у неё из рук и чуть не угодил по голове одному из компании пузатых. Те, видать, толстуху хорошо знали, подняли её, перемежая ругань с прибаутками, отряхнули и вместе с ней всей толпой завалились в барак.
И военные в Порфире — как и подобные организации повсюду — вначале провели бы поисковые операции, причем там, где это было просто сделать; затем, не найдя ничего, стали бы продвигаться дальше и дальше — пока, наконец, это не привело бы их снова в эту часть долины, и, возможно, к самому подножью этих утесов.
Хэл не думал, что они найдут скрытый подход к уступу. Они пройдут мимо и, в конце концов, с пустыми руками вернутся в свой гарнизон. Но тем временем все вроде Сее окажутся в явной опасности. А сейчас ему следовало найти какую-то информацию о том, насколько они продвинулись в своих поисках и что они планировали делать дальше...
Раздался протяжный вздох разочарования: я понял, что все с интересом следили за этим представлением.
Размышляя об этом, он продолжал непринужденно беседовать с Онет; и наконец они пришли к небольшому холмику, на котором Онет сидела, когда ждала появления Сее. Та, возможно, сейчас следила за ними. Хэл ненадолго закрыл глаза и попробовал ощутить, наблюдает ли кто-либо в этот момент за ним и Онет. Но он не почувствовал ничего и открыл глаза снова, достаточно быстро, чтобы Онет не заметила, что он закрывал их.
Около полудня на главной дороге с юго-востока показался конный экипаж. Большой белый жеребец шёл, высоко подняв голову: на лоб легла прядь серебристых волос, глаза с поволокой, розоватая переносица, алые губы; на шее — медный колокольчик на красной бархатной ленте. Экипаж, покачиваясь, приближается, и вокруг разносится чистый звон. На спине жеребца высокое кожаное седло, на оглоблях посверкивает медная обивка. Огромные колёса с белыми ступицами и белый верх экипажа, многократно покрытый тунговым маслом для защиты от солнца и дождя, — в общем, великолепное зрелище. Такого роскошного экипажа мы в жизни не видели и были уверены, что пассажир в нём поблагороднее, чем дама на «шевроле», которая приезжала в Гаоми к Птице-Оборотню. Даже кучер в цилиндре, сидящий на козлах, развесив стрелки усов, казался нам человеком необыкновенным. Насупленное лицо, грозный взгляд — уж, верно, не такая балаболка, как Ша Юэлян, и посуровее, чем Сыма Ку. С ним, наверное, лишь Пичуга Хань мог сравниться, да и то если его приодеть соответственно.
— Ну вот, — сказала Онет. — Ты, я думаю, пойдешь по своим делам. А я, как обычно, усядусь здесь. Если ты возвратишься сюда, тебе следует приближаться к этому месту тихо и осторожно — на случай, если Сее необычно осмелеет или как-то еще проявит себя. Не хотелось бы ее отпугнуть.
Экипаж неспешно остановился, красавец жеребец стал бить копытом в унисон с позвякиванием колокольчика. Кучер откинул занавеску, и пассажир — мы столько гадали, каков он из себя, — вышел.
— Я буду осторожен, — пообещал Хэл.
Это была дама в собольей шубе с рыжей лисой вокруг шеи. Эх, была бы это моя старшая сестра Лайди! Так нет! Из экипажа вышла голубоглазая иностранка с золотистыми волосами. Сколько ей лет, знали, наверное, лишь её родители. Следом появился симпатичный черноволосый юноша в накинутом на плечи синем шерстяном студенческом пальто. Он мог быть и сыном иностранки, но ничего общего в их обличии не было.
Они расстались, и Хэл пошел по лесу, по-прежнему в направлении Порфира, но теперь один. Как только он оказался вне поля зрения Онет, то снял сандалии и повесил их на подходящий куст, ему надо было охватить большую площадь, чтобы в течение дня как следует обследовать местность. Он пустился бежать трусцой.
Люди ринулись было вперёд, будто собираясь ограбить эту иностранку, но в нескольких шагах от неё робко остановились: «Госпожа, почтеннейшая, купите мою внучку!», «Госпожа, благородная госпожа, только гляньте на моего сына! Он повыносливее собаки будет, любую работу делать может…» — мужчины и женщины стеснительно предлагали иностранке своих детей. Лишь матушка осталась стоять где стояла. Она застыла, не в силах оторвать глаз от собольей шубы и лисы. Ясное дело, о Лайди думала: на руках её ребёнок, в душе всё перевернулось, а слёзы застлали глаза.
Подобно большинству других членов Гильдии, Хэл приобрел привычку ходить в круге босиком, и подошвы его ног достаточно загрубели, чтобы он мог ходить без обуви. А несколько недель физической работы и ходьбы по уступу позволили ему восстановить форму. Лучшие спортивные тренажеры, похоже, никогда не давали такие же результаты, как ходьба, бег и тяжелый ручной труд.
Высокородная иностранка прошлась по человечьему рынку, прикрывая рот платком. За ней тянулся такой аромат, что мы с этим заячьим отродьем Сыма даже чихнули. Она присела на корточки перед слепым стариком и окинула взглядом его внучку. Девочка испугалась свешивающейся с шеи лисы, ухватилась за дедовы ноги и спряталась за ним. У меня в мозгу отпечатались её полные ужаса глаза. Слепец потянул носом и, почуяв, что благородная дама где-то рядом, простёр руку:
Он улыбался самому себе, испытывая удовольствие от того, что может размять ноги после... насколько долгого перерыва? В Энциклопедии Хэл пользовался беговой дорожкой, на которой вокруг создавалась иллюзия сельской местности. Это была почти та же вещь, но не совсем. Прежде всего, его ноги привыкли к искусственным неровностям иллюзорной дорожки. А здесь они все время были новыми и настоящими.
— Спасите жизнь ребёнка, почтенная, со мной она помрёт с голоду. А мне ни фэня
[72]
Ему самому хотелось бы иногда спускаться в долину, чтобы побегать. Но члены Гильдии, насколько возможно, избегали оставлять внизу следы своего присутствия; и хотя он был уверен, что Амид даст ему такое разрешение, ему не хотелось, чтобы для него делалось исключение. Члены Гильдии привыкли видеть, как он проделывает различные упражнения; и, будучи экзотами, никогда не подумали бы усомниться в его праве делать то, что он хочет. Хэл снова улыбнулся, подумав о них. Проведя здесь эти несколько недель, он стал лучше понимать экзотов, чем когда-либо в течение его жизней.
не надобно…
Эти люди фактически рассматривали жизнь с точки зрения своих философских поисков, направленных на улучшение человечества; и стремились найти средства для этого улучшения в себе самих. Возвращаясь мыслями к прошлому, он понял, что оккупанты их подчинили, но не изменили. Даже угнетенные, почти все они остались экзотами, какими были прежде, до прихода чужих солдат.
Иностранка поднялась и вполголоса что-то сказала юноше в студенческой форме.
Это было огромное открытие. Сейчас Хэл впервые ощутил, что ему следует чему-то научиться от них. Экзоты стремились к развитию человечества ради самого этого развития. А сам он желал морального, этического развития человечества. Разве эти два желания не были близки, если не объединялись в единое целое?
— Ты кем ей приходишься? — громко обратился тот к старику.
Но сейчас перед ним стояли другие задачи — получше изучить местность здесь внизу. Он повернул влево и снова оказался на тропинке. Впрочем, это слово было не вполне точным — скорее это был едва заметный след. Именно по нему Аманда вела его к уступу. Хэл пробежал по этому следу некоторое расстояние в сторону Порфира; и вскоре след превратился в нахоженную тропинку.
— Дед я ей, да толку от меня никакого, сдохнуть бы такому деду…
— А что её родители? — продолжал юноша.
Первоначально ее могли протоптать даже крупные животные. Но в этом мире, конечно же, такие животные не водились. Солдаты, наткнувшись на эту тропинку, подумали бы о том, что сделать ее могли только люди.
— Померли с голоду, — отвечал слепец, — все померли. Те, кому бы след помереть, живые, а те, кому бы жить да жить, померли. Сделай милость, господин хороший, забери её с собой. Мне ничего не надо, лишь бы ты помог ребёнку выжить…
Через некоторое время след постепенно превратился в регулярно используемую дорогу, правда, узкую и неровную.
Юноша повернулся к иностранке, что-то проговорил, и она закивала. Молодой человек нагнулся и попытался вытащить девочку, но не успел он коснуться её плеча, как она впилась зубами ему в запястье. Он вскрикнул и отскочил в сторону. Иностранка демонстративно пожала плечами и подняла брови. Платком, которым прикрывала рот, она обмотала юноше руку.
Меня снова отвели в серебряную темницу. Вокруг стен уже возвели трехъярусные сидения, свободных мест не оказалось. Полный аншлаг!
Пока что он не видел никаких признаков, что здесь недавно побывали солдаты — или вообще группа людей, организованная или неорганизованная. Представлялось совершенно невозможным, чтобы солдаты — особенно плохо обученные войска оккупантов — могли пройти здесь, не оставив следов в виде отпечатков сапог или поврежденной растительности. И лишь гораздо ниже, за поворотом, Хэл наткнулся не просто на какой-то признак, но на преднамеренное объявление об их недавнем визите сюда.
Цепи сняли. Я хотел было снять и обруч, но голос Преподобного остановил.
Хэл добрался до дома того сумасшедшего, который целый день обрывал растения, которые сам выращивал в горшках, расставленных вокруг бассейна у его бывшего дома.
— Нет, варркан. Оставь его на месте. Я знаю вашу силу. Если ослушаешься, мне придется превратить тебя в безмозглый мешок с костями. Ты показываешь силу, а не волшебство. Колдовать мы и сами немного можем.
Но сейчас это человек не обрывал цветы — и не делал этого, по крайней мере, уже пару недель. Местные пожиратели падали потрудились над его телом, висевшем в петле. То, что осталось от него, теперь раскачивалось на легком ветерке.
— Ну вот и показывал бы сам свою силу, — проворчал я, но обруч оставил.
Обуреваемые невыразимым страхом или восторгом, мы с матушкой ждали, казалось, тысячу лет. И вот наконец увешанная жемчугами и драгоценностями, надушённая иностранка стоит перед нами, держа пострадавшего юношу за руку. В это время справа слепой старик пытался отлупить кусачую девчонку. Но та была начеку и словно играла с дедом в прятки, поэтому всякий раз он попадал своей бамбуковой палкой по земле или по стене.
Под телом находился печатный плакат с крупной надписью красными и черными буквами на белом фоне:
Силу, так силу. В случае чего, я всегда успею снять этот чертов обруч, но тогда всем не поздоровится.
НЕ ТРОГАТЬ И НЕ СНИМАТЬ — В СООТВЕТСТВИИ С ПРИКАЗОМ НАЧАЛЬНИКА ГАРНИЗОНА.
Толпа наверху стихла. Если это и есть веселье, то не слишком-то и весело. Интересно, что же придумал Повелитель? Наверняка, какую-нибудь очередную подлость.
— Ах ты чертёнок! — сокрушённо вздыхал слепец.
Хэлу внезапно вспомнились такие же тела на кое-как сколоченных виселицах, со схожими надписями стоявших по обочинам дорог во времена Хоквуда. Тогда, разумеется, тела повешенных должны были служить предупреждением и средством устрашения других преступников. А здесь, где сдерживать было некого, плакат был просто проявлением дикости и садизма со стороны оккупантов.
Хэл не прикоснулся к телу. Это было бесполезно и послужило бы солдатам, если они вернутся сюда, сигналом, что кроме безумца в округе есть и другие люди. Он повернулся и побежал по дороге обратно.
Послышался еле заметный скрип, я насторожился. Одна из частей стены, находящейся напротив дверей, повернулась на оси и обнажила черный лаз. И сразу же ударила волна ненависти.
Я жадно вдыхал ароматы иностранки: сквозь запах акации пробивался тонкий аромат роз, а к нему примешивался аромат хризантем. Но пьянил меня запах её груди: я вдыхал его, раздувая ноздри, даже несмотря на тошнотворный дух овчины. Теперь, без платка, её рот предстал во всей красе: большой, как у Лайди, с полными, как у Лайди, губами под слоем красной помады. И нос с горбинкой, как у всех сестёр Шангуань. Только у них он напоминает головку чеснока, дурацкий и милый одновременно, а у этой он крючком, как у стервятника, что придаёт её лицу хищное выражение. Всякий раз, когда она внимательно вглядывалась в кого-нибудь из нас, на низком лбу у неё проявлялись глубокие морщины.
Впереди был еще целый день, и Хэл решил использовать его для общего обследования местности — с целью не только получше ее узнать, но и так, чтобы можно было сделать обоснованные предположения насчет того, как именно оккупанты могут организовать прочесывание, если это произойдет.
Так вот что придумали!
Поэтому теперь он делал зигзаги направо и налево от тропы. Солдаты, очевидно предполагая, что Гильдия Придела скорее расположилась в лесу, чем в горах, будут искать признаки передвижения к ее штаб-квартире и от нее. С одной стороны, хорошо, что Онет выбрала место, чтобы сидеть в ожидании Сее, на некотором расстоянии от тропы, ведущей к утесам. И все же она находилась довольно близко ко входу на уступ, скрытому под огромным валуном.
Рассматривали её все, но могу с гордостью сказать, что никто не сумел разглядеть её так, как это сделал я, и никто не был так вознаграждён за это. Мой взгляд проник через толстый слой меха на её теле, обнаружив большие, почти как у матушки, груди, такие красивые, что я почти забыл про голод и холод.
Из темноты раздался душераздирающий вопль.
Конечно, в таком выборе имелись и преимущества. Ее, как и сборщиков, можно было наблюдать с уступа, в последнее время Артур, когда мог выкроить время, этим и занимался, желая хотя бы изредка видеть Сее. Кроме того, все члены Гильдии были приучены к тому, что, когда они спускаются вниз, надо через регулярные промежутки времени поглядывать наверх, туда, где находился уступ.
Зрители, огражденные от всего происходящего серебряной решеткой, отшатнулись, настолько крик действовал на нервы. Темный силуэт, источая тяжелые волны ужаса, двигался к выходу серебряной комнаты. В тот момент, когда ЭТО появилось в освещенном проеме, под ложечкой у меня неприятно засосало.
Хотя уступ и не был видим снизу, тому, кто знал, где должна находиться его внешняя кромка, ее легко было найти; и если находившийся внизу замечал кустарник, растущий на этой кромке, где обычно ничего не растет, это служило предупреждением: надо немедленно возвращаться в безопасное место.
— Почему ты продаёшь детей? — Юноша указал перевязанной рукой на моих сестёр с пучками соломы за воротом.
Даже и сам Хэл ежечасно проверял положение уступа, почти не отдавая в этом себе отчета. Вспомнив о предупреждающем кустарнике, он поискал его глазами, хотя время для этого и не настало, но кустарника не было видно.
Это был огромных размеров Бобок, грозная, жестокая и весьма кровожадная нелюдь. Даже для вооруженного варркана подобный экземпляр не подарок. А что говорить про меня? Огромная туша мускулов, гигантская пасть, оснащенная двумя рядами первоклассных клыков, мощные лапы с острейшими когтями — именно с таким кошмаром мне и придется выяснять отношения. Если добавить ко всему, что Бобоки — страшные обжоры, больше всего на свете предпочитающие человеческое мясо, то понятно, что настроение у меня было отнюдь не праздничное.
Нет, с точки зрения собственной безопасности, местоположение Онет было выбрано великолепно. Но если среди солдат найдется хоть один сколько-нибудь наблюдательный, то по следам, оставленным Онет и Сее, он определит, что здесь недавно побывали люди. В результате солдаты более тщательно осмотрят местность вокруг этой точки — вплоть до утесов, валуна и тайного входа.
Увидев меня, то есть свою жертву, Бобок издал крик радости. Давненько я не встречал такой восторженной нелюди. Честно говоря, я ожидал всего, но только не этого. Фантазия Преподобного зашла слишком далеко.
Матушка не ответила. Нужно ли отвечать на такой дурацкий вопрос! Парень повернулся к иностранке и что-то сказал ей. Та не отрывала глаз от собольей шубы, в которую была закутана дочка Лайди; потом, протянув руку, пощупала мех. Встретилась глазами с малышкой, смотревшей на неё со зловещей ленцой, подобно пантере, и отвела взгляд.
Люди наверху уже оправились от первого приступа страха и что-то восторженно орали, яростно размахивая руками. Интересно, что сказали бы они, окажись на моем месте. Если первые варрканы встречались с этим чудовищем, будучи в том же положении, что и я, то искать их не имеет смысла. А слова Преподобного лишь пустой звук, вранье и насмешка.
Хэл не думал, что даже такой следопыт — если он и найдется среди солдат — заподозрит, что маленькая впадина под большим валуном на самом деле что-то иное. На каменной осыпи под самым входом члены Гильдии не оставляли никаких следов. Они всегда, перед тем как спуститься или подняться, из предосторожности перемещались вдоль утеса на некоторое расстояние от входа, Следовательно, шансы, что солдаты найдут дорогу на уступ, были незначительны. Но если среди них попадутся Иные, то у последних хватит воображения, чтобы тщательно обыскать стену утеса, обращая внимание на каждую трещинку и впадину, пока они не заберутся под валун и не найдут путь, ведущий на уступ. А если сам Блейз Аренс увидит следы встреч Сее и Онет, то он сразу догадается, что где-то наверху в утесах, возможно, есть тайное укрытие.
Что это я все о себе да о себе? Надо и о Бобоке подумать. Деваться некуда. Придется подороже продать свое мясо. Даже если учитывать только разницу в весе — нелюдь сильней. К тому же, по сравнению с его челюстями, мое единственное оружие — зубы — ничто. Значит, бой не на жизнь, а на смерть.
Однако сейчас не было никакого способа быстро уничтожить эти следы. Оставалось продолжить то дело, которым он занимался. Хэл постарался поставить себя на место солдат; и представить, с их точки зрения, как бы они рассредоточились по этой местности.
Я надеялся, что матушка отдаст иностранке ребёнка Лайди. Мы даже денег не взяли бы и соболью шубу отдали бы в придачу. Терпеть не могу эту девчонку! С какой стати я должен делиться с ней молоком! Его даже восьмая сестрёнка Юйнюй не заслуживает, а ей-то за что?! И почему груди Лайди остаются без дела?
Видимо, Бобок думал примерно также, потому что не стал слишком церемониться. Оскалив пасть, он неторопливо, предвкушая сытный ужин, затрусил ко мне. Я, со своей стороны, решил немного разгулять его аппетит и стал кружить по комнате. У голодного существа ненадолго хватит сил бегать вприпрыжку за жертвой.
Он думал и рассуждал только согласно тому, чему учили в юности Донала и Хэла. И тут ему вспомнилось нечто, связанное с таким исследованием — фрагмент многотомного сочинения по тактике и стратегии, которое было трудом всей жизни Клетуса Грэма, прапрадеда Донала.
В то время, как я предавался этим размышлениям, в одном из домов с черепичной крышей в дунбэйском Гаоми Ша Юэлян вынул изо рта сосок Лайди, долго сплёвывал гной с кровью, а потом прополоскал рот.
Мои скачки явно разозлили его. Промахнувшись раза два, Бобок, существо тоже неглупого десятка, резко изменил тактику. Он растопырил лапы, замедлил движение и стал медленно загонять меня в угол. Моя затея с аппетитом, похоже, не приносила плодов, поэтому я тоже решил заняться делом (можно подумать, до этого я чаи кушал). Появился тут у меня один маленький, но весьма симпатичный планчик. Ради того, что я задумал, стоило рискнуть.
«...важность знания местности, где вероятно столкновение со вражескими силами, невозможно переоценить», — написал Клетус в томе, озаглавленном «ВОЙСКА НА ПОЛЕ БИТВЫ». — «Командующий, независимо то того, предполагает ли он использовать эту местность в оборонительных или наступательных действиях, получает огромное преимущество, ознакомившись с ней лично и подробно. Недостаточно просто бросить взгляд на открывающийся вид и сопоставить его с картой на экране. Существенные ее особенности, типа рек, оврагов, непроходимых подлесков и тому подобного, следует непременно запечатлеть в памяти.
— Вот и всё, грудница это у тебя, — заявил он.
Разум, соблюдая все предосторожности, вытащил из подсознания необходимые сведения о болевых точках Бобока. Нужные сведения я получил и, пока они не рассосались в серебряном излучении, надежно закрепил их в собственной памяти.
Проделав это, он сможет выяснить огромное количество гораздо меньших, но чрезвычайно полезных деталей, которые — при любом характере военных действий — вполне могут сказаться решающим образом, приведя к успеху или неудаче. Свойства грязи на речном берегу, точная глубина, оврага, характеристики подлеска — например, будут ли ветки растений цепляться за одежду солдат противника, пытающихся пробраться сквозь него, — все следует учитывать и тогда передвижение врага можно направлять, замедлять или содействовать ему, а также теми или иными средствами вовлечь в ситуацию, когда они должны будут сдаться или легко взяты в плен; и тем самым достичь бескровной победы, которая и отличает по-настоящему умелого командующего...»
Сердце нелюди было для меня недосягаемо. Укрытое за толстыми костями, оно оказалось надежно защищено костями. А до остальных мест можно добраться, если только схлестнуться со зверем вплотную.
Хэл бежал зигзагами, автоматически запоминая то, что увидел на пути.
— Ша, милый, ну сколько мы будем бегать туда-сюда, как зайцы от собак? — хлюпала носом зарёванная Лайди.
Бобок тем временем приблизился ко мне достаточно близко, и в его глазах я увидел не просто блеск, а вспышки голода.
И вдруг он почувствовал какое-то смутное беспокойство. В этом фрагменте текста чего-то не хватало. Чего-то важного — не для текущего момента, а для его всю жизнь длившихся поисков. Однако он отчетливо представлял себе страницу древнего текста из библиотеки Гримов на Дорсае, и именно эти параграфы имели отношение к тому, чем он сейчас занимался. Он решил позже, на досуге, снова пошарить у себя в памяти, а сейчас все внимание снова направил на изучение местности.
Бежать некуда. Справа, слева, сзади — стена, а впереди — девяносто девять процентов желудочного сока. Единственное, что меня спасет — случайность.
К этому времени он оказался почти рядом с утесами. Еще один зигзаг — и он оказался бы у их подножья. Он прекратил делать зигзаги и вернулся туда, где оставил на кусте сандалии. Поскольку он оказался рядом с местом, где сидела Онет, то решил обогнуть его и осторожно проделал последнюю сотню метров, чтобы не потревожить Сее, если она пришла туда.
Он закурил, помедлил и наконец злобно бросил:
Самое приятное в жизни, это когда то, о чем мечтаешь — сбывается. Та случайность, которую я так ждал — свершилась.
Однако он не увидел никаких признаков Сее к тому времени, как нашел сандалии. Он не стал тут же надевать их, а поддавшись искушению, стал с необычайной осторожностью приближаться туда, где сидела Онет; и вскоре увидел ее.
Бобок, вполне уверенный в победе, бросил торжествующий взгляд вверх. Лучше бы он этого не делал. Его массивный подбородок высоко задрался, оголяя шею с маленьким кадыком. Именно в него я и ударил. Слава богу, что на мне остались сапоги. Удар получился из ряда классических. Каблук врезался в шею монстра, заставляя его откинуться немного назад. Вот теперь как раз тот случай, когда промедление смерти подобно.
— У кого молоко, та и мать. Сперва к японцам мотанемся, получится — хорошо, не получится — выкрутимся как-нибудь.
Сее находилась там, стоя прямо перед Онет; и, как показалось Хэлу, настолько близко, что Онет могла, если бы захотела, дотянуться до нее рукой. Но Онет, как она и говорила, явно не имела намерения так поступить. Сее, очевидно, доверяла ей, потому что она спокойно стояла перед ней — как будто они непринужденно беседовали. Что они, возможно, и делали, тем или другим способом.
Удар правой пришелся по свинячьему рылу, левой — еще раз подкинул голову нелюди вверх. Венцом комбинации был правый хук по левому блестящему глазу.
Бобок ошалел от такой наглости и в растерянности отступил на пару шагов, давая мне возможность провести еще два удара в предплечье. А в тот момент, когда чудовище приготовилось заорать от боли, я с особым наслаждением всадил правую ногу в то место, где у всех нормальных самцов находится их мужская гордость.
Внезапно Хэл сообразил, что если только на уступе найдется из чего изготовить быстро действующий транквилизатор вроде тех, что использовали для того, чтобы обездвижить диких животных, он мог бы с такого расстояния легко ввести его девочке с помощью дротика или стрелы. При подходящем транквилизаторе Сее никогда не поняла бы, что с ней произошло, пока не проснулась бы в женском отделении одного из зданий, по-прежнему в присутствии Онет.
Я не ошибся в выборе пола, зрелище оказалось не для слабонервных. Бобок не знал, за что хвататься. На его месте я поступил бы точно так же.
Она могла бы остро отреагировать на то, что попала в закрытое помещение; но присутствие Онет успокоило бы ее; в любом случае это предпочтительнее тому, чтобы солдаты обнаружили и поймали ее.
Зрители на трибунах совсем одурели. Но громче всех, даже громче самого Бобока, кричали, без сомнения, женщины. Поскольку в данный момент я находился в привилегированном положении, то и решил им воспользоваться. Крякнув, я вскочил на спину монстра. Мне очень хотелось достать нож, но я поосторожничал. Вместо этого я нанес сильнейший удар ребром ладони по шее Бобока. Когда-то этот удар крушил кирпичи. На это я и рассчитывал, и это оказалось моей ошибкой. Не знаю, из чего сделан сам Бобок, но его шея напоминает железобетонную плиту. В глазах от адской боли померкло, и крупные капли слез потекли по сведенным судорогой скулам. Е-мое, если бы я знал, что будет так больно…
Конечно, можно было бы возразить, что даже большому контингенту солдат возможно, не удалось бы ее поймать — что они, вероятно, попробуют сделать прежде, чем они пытаться ее застрелить. Если она смогла убежать от Хэла и Аманды, то этим оккупантам так легко с ней не справиться. И как только она поймет, что солдаты собираются сделать либо то, либо другое, то постарается держаться от них подальше.
Бобок за это время пришел в себя и, вывернувшись наизнанку, ударом лапы сбросил меня на пол. Теперь мерзкая зверюга не смотрела по сторонам, а напала сразу. Левая рука, попав под ступню нелюди, чуть не треснула, и на меня накатилась новая волна боли. Пасть приближалась к моему горлу. Запах, исходивший от твари, стал просто невыносимым. В следующий раз я ни за что не соглашусь драться с нелюдями, пока им не почистят зубы. Конечно, если следующий раз придет.
Варркан может перенести все: и мерзкий запах, и клыки у горла. Варркан не может перенести одного — когда его лицо заливает чей-то желудочный сок. Слюна нелюди капала прямо мне в глаза. Так что выбора практически не оставалось. Хороший варркан — это живой варркан.
Иностранка осмотрела одну за другой всех моих сестёр. Сначала пятую и шестую, у которых были соломенные бирки на шее, потом четвёртую, седьмую и восьмую. На маленького ублюдка Сыма она даже не взглянула, а вот ко мне проявила определённый интерес. Думаю, моим главным достоинством стал мягкий рыжеватый пушок на голове. Сестёр осматривали весьма необычным способом. Юнец подавал команды: «Наклони голову!», «Нагнись!», «Пни ногой!», «Подними руки!», «Открой рот пошире и скажи, а-а», «Улыбнись!», «Пройдись!», «Пробегись!». Сёстры послушно исполняли всё, что им было велено, а иностранка внимательно наблюдала за ними, то кивая, то отрицательно качая головой. В конце концов она указала на седьмую сестру и что-то сказала.
Хэл отступил назад от полянки, где по-прежнему находились Онет и Сее. Оказавшись на безопасном расстоянии, он надел сандалии, и в последний раз пробежался, осматривая местность у подножья утесов. Потом, воспользовавшись входом, скрытым под валуном, вернулся на уступ. Подойдя к двери домика Амида, он постучал в нее и услышал приглашения войти. Амид работал у себя за столом, заваленным бумагами. На углу стола стоял поднос, на котором были хлебные крошки и остатки каких-то тушеных овощей в чашке.
Правая рука нащупала нож в потайном кармане и, независимо от моего желания, вытащила его на свет.
— Я отнесу это обратно на кухню, когда буду уходить, хорошо? — предложил Хэл, кивнув на поднос.
Юноша сообщил матушке, что графиня Ростова, известная своей благотворительностью, желает удочерить и воспитать красивую китайскую девочку.
— Что? А, это. Да, спасибо. Садись, — Амид поднял глаза от чертежа еще одного бревенчатого здания. — Что ты видел? И что ты по этому поводу думаешь? Ты вернулся раньше, чем я ожидал.
Удар пришлось наносить вслепую, но, видимо, счастье не убежало от меня далеко — кажется, я попал туда, куда было нужно. А главное, вовремя. Клыки Бобока уже впились в мое горло, а я стал прощаться со всем миром, когда вдруг почувствовал, что тело зверя обмякло, пасть разжалась, а он сам валится на меня всей своей тушей.
— Мне потребовалось меньше времени, чем я думал, — сказал Хэл, усаживаясь.
— Ей приглянулась эта. Вашей семье повезло.
Дело сделано. Не так честно, как того хотелось бы Преподобному, но сделано. У меня оставалось еще минут десять, пока серебряное пламя не начнет заметно расползаться по всему телу Бобока. Заканчивать всегда необходимо быстро и эффективно.
Он рассказал Амиду о повешенном безумце и о своей идее использовать транквилизатор, чтобы таким образом доставить Сее на уступ.
Из глаз матушки брызнули слёзы. Она передала ребёнка Лайди четвёртой сестре и обняла голову седьмой:
Я выскочил из-под туши, и под оглушительные крики ничего не понимающих зрителей, стал деловито дубасить еле шевелящуюся кучу. Мне повезло — дверь, ведущая в лаз, оставалась открытой. Бросившись на Бобока в эффектном прыжке, я схватился за его густую шерсть и, стараясь прикрывать все больше увеличивающееся серебряное пламя, потащил тушу к чернеющему отверстию.
У Амида, похоже, это предложение восторга не вызвало.
— Цюди, деточка, вот и тебе улыбнулось счастье…
У меня оставалось времени лишь на то, чтобы впихнуть вялое тело нелюди в дыру и придать его телу ускорение сапогом. В последнем проблеске звериного сознания Бобок пытался отползти подальше, и только я мог видеть, как голубое пламя разливается по его мощному торсу. Последний жалобный крик послужил доказательством моей честной победы.
— Я уверен, что Артуру и Онет этот способ не понравится. Даже если бы мы смогли это сделать. Я не сомневаюсь, что ты сумел бы подобраться к ней достаточно близко, чтобы попасть в нее дротиком или еще, чем-нибудь. Но мне даже представить себе не хочется, как почувствовала бы себя Сее, проснувшись в одной из наших маленьких спален, даже если с ней была бы Онет.
Слёзы матушки падали сестре на голову, и та захныкала:
Я встал посреди серебряной комнаты и гордо поднял голову. На меня смотрели молчаливые потрясенные лица. А теперь можно и повеселиться. Довольно смеяться в одиночестве. Думаю, никто из граждан сияющего города не слышал о простом английском парне по имени Тарзан. Именно методами этого парня я и решил развеселить толпу.
— Мама, я не хочу к ней, от неё так странно пахнет…
— Это только предложение, — пожал плечами Хэл.
Запрокинув голову и распрямив пошире плечи, я гаркнул во все легкие, подражая крику бешеного Бобока. Вот теперь цирк наступил и для меня. Зрители сорвались с мест, совершенно забыв, что между ними и мной решетка. Потолок стал закрываться, и вскоре я остался один.
— Это прекрасный запах, глупенькая, — всхлипнула матушка.
— Остается еще проблема самого транквилизатора, — заметил Амид. — У нас здесь в лазарете есть, конечно, ряд лекарств, но...
Тело сразу как-то обмякло, а кожа противно покрылась потом. То, что произошло — слишком опасно, чтобы относиться к этому спокойно. Я опустился на пол. Сейчас главное — отвлечься.
— Вот и славно, тётушка, — нетерпеливо проговорил молодой человек. — Теперь нужно договориться о цене.
— Я знаю, — отозвался Хэл. — Как я и говорил, это было только предложение.
Раны немного побаливали, но, пользуясь знаниями волшебников, которые я осторожно выпускал из подсознания, починка тела продвигалась довольно быстро. Холдеры Корч научили меня многому. Через полчаса не осталось и царапинки, если не считать четырех отметин на шее, оставшихся от зубов Бобока. Я легко отделался, что нельзя сказать о монстре из вонючего подземелья.
— Хорошо, хорошо, я поговорю с нашим фармацевтом и если что-нибудь такое возможно, то ты, может быть, сам поговоришь с Артуром и Онет, а затем вчетвером мы могли бы обсудить, сработает ли это.
— Господин хороший, раз она будет приёмной дочерью этой… дамы, ей, считай, и так огромное счастье привалило… Не надо мне денег, прошу только позаботиться о ребёнке как следует…
Дверь отворилась, и солдат просунул в решетку два кувшина. Наконец-то! Пора и перекусить. Ничто человеческое нам не чуждо.
— Я был бы рад это сделать, — кивнул Хэл.
На этот раз Преподобный оказался более чем любезен — в одном кувшине было вино, а во втором рисовая каша и целый цыпленок. Щедро, щедро! Хорошо, когда все хорошо!
— Тогда договорились, — сказал Амид. — Как у всех нас найдется немного свободного времени. Я могу вызвать Артура в любое время, но Онет все еще внизу, не так ли?
Юноша перевёл её слова иностранке.
Обглодав цыпленка так же, как это сделал бы Бобок со мною, я запил все это дело вином и сел на пол в позе (лотоса). Приятно почувствовать, что твой желудок полон и все, что тебе нужно в данную минуту, так это малость вздремнуть.
— Да, — подтвердил Хэл.
— Нет, деньги ещё нужно дать, — проговорила та на ломаном китайском.
— А ты собираешься занять свое место в круге?
Но неожиданно я почувствовал неладное. Подсознание прямо-таки рвалось наружу. Я всегда доверял чувствам: если разум, даже находясь взаперти, обеспокоен — что-то не так. Я вслушался в себя, приоткрыл на мгновение створку, выпуская наружу то, что мне было нужно, и помрачнел. Ослепленный победой, я совершенно потерял чувство опасности и, словно голодный мальчик из деревни, набросился на еду. Знание великих алхимиков этого мира кричало мне, что в организме находится чужеродное вещество.
— Спросите почтенную даму, господин, не возьмёт ли она ещё одну девочку, чтобы сестрёнка рядом была.
— Я мог бы это отложить.
Я так и знал. Так просто жареных цыплят не присылают. Бойся царей, дары приносящих. Даже если дар — всего лишь цыпленок. Мне подсыпали яд. Что-то из разряда сильнодействующих.
Юноша перевёл матушкины слова. Но графиня Ростова твёрдо покачала головой. Молодой человек сунул матушке десяток розоватых купюр, потом махнул кучеру, стоявшему возле лошади. Тот подбежал и согнулся в поклоне. Потом взял сестру на руки и отнёс к экипажу. Только тогда она расплакалась в голос, протягивая к нам тоненькую ручку. Остальные сёстры тоже расхныкались. Раскрыл рот с громким «уа» даже эта жалкая козявка Сыма. Помолчал, выдал ещё одно «уа» и умолк. Кучер усадил седьмую сестру в экипаж. Потом в него поднялась иностранка. Уже садился и молодой человек, когда подбежала охваченная беспокойством матушка.
— В этом нет необходимости — особенно потому, что мы должны ждать, пока вернется Онет. — Амид устало вздохнул, отодвинул от себя чертежи, которые он только что изучал, и откинулся на спинку стула.
Единственное, что я успел перед тем, как провалиться в беспамятство, так это закупорить мозг от всех случайностей и непрошенных гостей, если таковые найдутся. Бедное сознание, оно беспомощно металось в тесной темнице и ничем не могло помочь своему хозяину.
— Господин хороший, а где живёт эта дама? — ухватила она его за рукав.
— Хорошо, — сказал он, — а теперь относительно проблемы, которую я попросил тебя исследовать там внизу. Когда, ты думаешь, солдаты могут появиться здесь? Сумеют ли они обнаружить нас?
Первым делом, как только пришел в себя, я обшарил мозг. Все в порядке. Правда, кто-то во время моего беспамятства или сна пытался проникнуть в него, но нашел только хвост от селедки. Мой мозг — моя крепость. За это ему и спасибо. Что там у меня могли подсмотреть? Так. Кое-какие обрывки заклинаний, пустые разговоры и море всякой дребедени. Короче говоря, набор дебила.
Тот холодно бросил:
Я открыл глаза и обнаружил, что лежу на скотном дворе прямо посреди обширнейшей лужи. Почему такая смена апартаментов? Или Преподобный думает, что во мне не осталось ничего от варркана, кроме силы? А! Все-таки почетный эскорт имеется.
— В Харбине.
Глава 22
Недалеко от того места, где я расположился, сидели трое охранников и резались в какуюто игру. Заметив, что я очнулся, они оторвались от своего занятия и подошли поближе: — Эй, ты! — не слишком любезно. — Вставай и пошли.