Учитель широко развел руки и в тот же самый момент вода вокруг них словно забурлила. Косяк серебристых, длиной в ярд, рыб, проскочил сквозь учеников, преследуемый зубастыми акулоподобными хищниками. Некоторые из детей поменьше в испуге заверещали, а Гросбит-9 врезал кулаком по морде одной из «акул».
— Ври мы и прибыли! — восторженно воскликнул Учитель. — Хордовые проложили дорогу позвоночным, к которым относимся и мы. Сильный, гибкий внутренний скелет, который защищает уязвимые внутренние органы и одновременно поддерживает вес тела. Мягкие хрящи в этих акулах… ваши ушные раковины — тот же хрящ, превращаются у рыб в твердую кость. Человечество, можно сказать, уже за углом. В чем дело, Чед-3? — он почувствовал, что его дергают за тогу.
— Мне надо…
— Нажми кнопку возвращения на поясе и не задерживайся.
Чед-3 нажал кнопку и исчез, вернувшись в класс с прекрасно оборудованным туалетом. Учитель нетерпеливо ждал, поглядывая на снующую вокруг живность. С этими детьми всегда морока.
— А как эти животные узнали, что им нужны хорда и кости? — спросил Агон-1. — Как они поняли, что именно этот путь ведет к позвоночным и… человеку?
Учителю так и хотелось погладить его по головке, но он ограничился улыбкой.
— Хороший вопрос. Очень хороший вопрос. Кто=то все же слушает и думает. Ответ: они не знали, ничего такого не планировалось. Постоянно растущее ветвистое древо эволюции не имеет никаких целей, не ставит перед собой специальных задач. Все изменения случайны, мутации, вызванные альтернациями в зародышевой плазме от воздействия естественной радиации. Удачные изменения выживают, неудачные — гибнут. Существа со спинной хордой обладали большей подвижностью, получили преимущество по сравнению с другими существами. И они выжили, чтобы эволюционировать и дальше. Здесь мы подходим к новому слову, которое я попрошу вас запомнить. Слово это — экология, и мы сейчас говорим об экологических нишах. Экология — это весь мир, все его составляющие, все животные и растения, все их взаимоотношения. Экологическая ниша — та особая часть мира, в которой живет конкретный вид флоры и фауны, условия, при которых его представители могут существовать и размножаться. Все существа, которые находят свою экологическую нишу, где они могут выжить, являются удачной мутацией.
— Выживают самые приспособленные? — спросил Агон-1.
— Ты начитался старых книг. Раньше именно это и называлось эволюцией, но теперь этакая точка зрения признается ошибочной. Все живые организмы приспособлены, потому что они живут. Один не может быть более приспособленным, чем другой. Можем мы сказать, что человек более приспособлен к жизни, чем устрица?
— Да, — ответил Филл-4, в голосе звучала абсолютная уверенность.
Вернулся Чед-3, появившись из=за акулы.
— Неужели? Подойди сюда, Чед-3, и слушай внимательно. Мы живем и устрицы живут. Но что произойдет, если вся суша превратится в мелководье?
— Как такое может быть?
— Как — неважно, — отрезал Учитель, глубоко вдохнул. — Будем считать, что такое произошло. Что будет с людьми?
— Они все утонут! — печально ответила Манди-2.
— Правильно. Мы лишимся нашей экологической ниши. А устрицы будут прекрасно размножаться и захватят весь мир. Если мы выживем, то в глазах природы мы будем одинаково приспособившимися к новым условиям. А теперь давайте посмотрим, как существа со скелетами перебирались в новую экологическую нишу. На сушу.
Нажатие кнопки, серый туман, и они уже стояли на топком берегу зловонного болота. Учитель указал на костистый плавник, рассекавший плавающие на поверхности водоросли.
Подкласс кроссоптеригий, иначе кистеперых рыб. Маленькая, сильная рыбешка, которой удалось выжить в этой стоячей воде за счет того, что она научилась дышать через плавательные пузыри, обеспечив своему организму источник кислорода. Многие виды рыб использовали плавательные пузыри, чтобы держаться на определенной, нужной им глубине, а теперь, адаптируясь к новым условиям, этим пузырям нашлось другое предназначение. Смотрите!
Глубина уменьшалась, над водой показалась спина рыбы, потом выпученные глаза. Она оглядывалась, широкая и круглая, словно в ужасе перед открывшейся ей сушей. Плавники, армированные костями, уперлись в тину, выталкивая рыбу вперед, все дальше и дальше от родного дома, моря. Наконец, она полностью вылезла из воды, с огромным трудом передвигаясь по подсыхающей грязи. Над ней зависла стрекоза, опустилась… и исчезла в открытом рту рыбы.
— Идет покорение суши, — Учитель указал на рыбу, исчезающую из виду среди травы. — Сначала растениями, потом насекомыми, теперь — животными. И через несколько миллионов лет, еще за 255 миллионов до нашего времени, мы получим…
Опять сквозь время, серый туман, к еще одному болоту с берегами, заросшими огромными, как деревья папоротниками, к обжигающему солнцу, светящему сквозь низкие облака.
И к жизни. Ревущей, бросающейся, пожирающей, убивающей. Исследователи времени, должно быть, долго искали это место, этот миг мировой истории. Комментарии не требовались.
Эпоха рептилий. Маленькие разбегались в разные стороны, чтобы не оказаться в пасти больших. Сколозавры, бронированные, шипастые, словно миниатюрные танки прокладывали путь сквозь пышную растительность, молотя хвостом по грязи. Бронтозавр горой стоял на фоне неба, маленькая голова с крошечным мозгом едва виднелась на конце длиннющей шеи. Вот головка повернулась назад, получив тревожный сигнал, чтобы увидеть, что в заднюю ногу уже вцепился тираннозавр. Его маленькие передние лапки едва царапали кожу бронтозавра, тогда как острые, как бритва, длинные, с ярд, зубы рвали мясо. Бронтозавр, еще не понимая, что происходит, вновь принялся за еду. А высоко в небе, похлопывая кожистыми крыльями, уже кружил птеранодон, широко разевая пасть.
— Один из них причиняет другому боль, — воскликнула Манди-2. — Неужели нельзя его остановить?
— Мы всего лишь наблюдатели, девочка. То, что мы видим, случалось очень давно и изменить уже ничего нельзя.
— Убийство! — воскликнул Гросбит-9, впервые происходящее полностью захватило его внимание. Раскрыв рты, они молча наблюдали за непрекращающемся яростным сражением.
— Это рептилии, первые животные, которым удалось покорить сушу. До них были амфибии, вроде наших лягушек, привязанные к воде, где откладывались яйца и подрастал молодняк. Но рептилии уже смогли откладывать яйца на суше. Связь с морем оборвалась. И покорение суши свершилось. Им не хватало еще одной характерной особенности организма, которая позволила бы им выжить в любой части земного шара. Вы все готовились к этому путешествию. Можете вы сказать мне, что это за особенность?
Ему ответило молчание. Бронтозавр упал, его огромное тело уже рвали на части. Птеранодон принял активное участие в пиршестве. Огромная туча заслонила солнце. Полило как из ведра.
— Я говорю о температуре. Эти рептилии получают большую часть тепла, необходимого для жизнедеятельности, от солнца. Они должны жить в теплом климате, потому что, если температура воздуха уменьшится, уменьшится и температура их тел…
— Теплокровные! — воскликнул Агон-1.
— Правильно! Кто=то все=таки заглянул в учебники. Я вижу, ты высовываешь язык, Чед-3. А почему бы тебе не убрать его назад и не оставить там? Контролируемая температура тела, последняя главная ветвь на ветвистом древе эволюции. Первый классом животных, которые имеют, образно говоря, центральную систему отопления, являются млекопитающие. Если мы углубимся в этот лес, но сумеем их найти. На эту прогалину, пожалуйста. Все на эту сторону. Внимательно смотрите на кусты. В любой момент…
Дети ждали. Шевельнулись листья, они наклонились вперед. Появилась поросячья мордочка, понюхала воздух, два близко посаженных глаза подозрительно оглядели прогалину. Убедившись, что в непосредственной близости ничего опасного нет, животное вышло из кустов.
— Блин! Ну и урод, — воскликнул Филл-4.
— В глазах Создателя, красавец, молодой человек. Сам тритилодон. Причина многолетнего спора: млекопитающее это или рептилия. Гладкая кожа и чешуя — признаки рептилии. Но между чешуйками пробиваются волосы. У рептилий волос нет. Самки откладывают яйца, как рептилии. Но при этом выкармливают детенышей, как млекопитающие. Смотрите с благоговейным трепетом на этот мостик между классом рептилий и нарождающимся классом млекопитающих.
— Ой, какая прелесть! — воскликнула Манди-2, когда из кустов появились четыре маленьких розовых копии мамаши. Тритилодониха улеглась на бок и малыши принялись сосать молоко.
— Вот вам и еще одна черта, которую принесли в мир млекопитающие, — заговорил Учитель, окинув взглядом детей, которые, как завороженные, смотрели на животных. — Материнская любовь. Детеныши рептилий, рождающиеся живыми и вылупляющиеся из яиц, предоставлены сами себе. Но теплокровных млекопитающих надо согревать, защищать, кормить, пока они не порастут. Они нуждаются в материнской заботе и, как вы видите, в достатке ее получают.
Какой=то звук, должно быть, вспугнул тритилодониху, потому что она оглянулась, вскочила и ретировалась в кусты. Детеныши последовали за ней. Прогалина пустовала недолго. Скоро на ней появился трицератопс, тридцать футов рогов и костяных наростов, не считая длинного хвоста, волочащегося следом.
— Большие ящеры еще есть, но они уже обречены на вымирание. Млекопитающие выживут, размножатся и распространятся по всей Земле. Мы еще поговорим о путях, по которым пошло развитие млекопитающих, но сегодня сразу перепрыгнем через миллионы лет и посмотрим на приматов, которые, возможно, покажутся вам знакомыми.
Деревья стали выше, тоньше, заметно прибавилось другой растительности, лиан. На ветвях висели фрукты, на земле росли цветы, летали птицы с ярким оперение, в воздухе висели тучи насекомых, какие=то коричневые животные прыгали с ветки на ветку.
— Обезьяны, — воскликнул Гросбит-9 и огляделся, чтобы что=нибудь в них бросить.
— Приматы, — уточнил Учитель. — Относительно примитивные животные, которые обитали на деревьях пятьдесят миллионов лет тому назад. Видите, как они приспособились в жизни над землей? Они должны все видеть перед собой и точно оценивать расстояние, поэтому их глаза сместились в переднюю часть головы, у них развилось бинокулярное зрение. Чтобы крепко хвататься за ветви, ногти укоротились и стали плоскими, а большие пальцы отошли в сторону, усиливая хватку. Эти приматы продолжат свое развитие и в конце концов наступит чудесный, очень важный на нас день, когда они спустятся на землю и решатся выйти из=под прикрытия леса. Африка, — приказал Учитель машине времени и они совершили еще один прыжок. — И в наши дни вы увидели бы те же джунгли, такие маленькие изменения произошли за относительно короткий промежуток времени, отделяющий нас от того момента, как приматы вышли из леса.
— Я ничего не вижу, — Чед-3 оглядел выжженную солнцем траву вельда, подступившие с одной стороны джунгли.
— Терпение. Сейчас все и начнется. Обратите внимание на стадо антилоп, приближающихся к нам. Климат изменился, стал суше, саванна повела наступление на джунгли. Еды в джунглях еще хватает, есть орехи, фрукты, но борьба за нее становится все яростнее. Много различных приматов заполняют эту экологическую нишу и в ней уже тесно. А какая ниша пустует? Разумеется, вот эта — вельд. Тут полно травоядных. Смотрите, как они бегут, их жизнь напрямую зависит от скорости ног. Ибо у них есть враги, хищники, которые питаются их плотью.
Поднялась пыль, антилопы мчались к ним, сквозь них вокруг них. Широко раскрытые глаза, мелькающие копыта, блестящие на солнце рога. Миг, и они исчезли вдали. А львы остались. Они отловили самца и одна из львиц свалила его, прыгнув на спину. Мгновением позже красная кровь текла из перегрызенной шеи. Львы ели, важно, не торопясь. Дети молча наблюдали, лишь Манди-2 всхлипывала и терла нос.
— Львы съедят совсем ничего, потому что и так сыты. Это не первая их добыча за день. Сейчас они уйдут в тень, чтобы отоспаться, а туша останется поедателям мертвечины.
Учитель еще не успел закончить последнюю фразу, как с неба спланировал стервятник и заковылял к туше. За ним последовали еще два, начали клевать мясо, не забывая наскакивать друг на друга. Каждый хотел, чтобы добыча целиком принадлежала ему.
И вот тут на опушке появилась обезьяна, за ней вторая, третья. Щурясь от яркого света, они с опаской огляделись, а потом побежали к туше. На двух ногах, но согнувшись, отталкиваясь от земли костяшками пальцев рук. Стервятники, клювы которых покраснели от крови, какое=то время смотрели на них, а потом, когда одна из обезьян швырнула в них камень, с неохотой поднялись в воздух. А обезьяны набросились на мясо. Пришла их очередь подкрепиться.
— Смотрите и восхищайтесь, дети. Бесхвостая обезьяна вышла из леса. Они — наши далекие предки.
— Только не мои!
— Какие они ужасные!
— Меня сейчас вырвет.
— Дети… прекратите, подумайте! Хоть раз головой, а не желудком. Эти обезьянолюди или человекообезьяны заняли новую экологическую нишу. И уже адаптируются к ней. Они почти лишены волосяного покрова, чтобы иметь возможность потеть и не перегреваться, когда другие животные вынуждены прятаться в тени. Они используют орудия. Бросают камни, чтобы отогнать стервятников. И, посмотрите, у одного из них заостренный камень, которым он отрезает куски мяса. Они стоят на ногах, а руки используют для других дел, необходимых для выживания. Человек вышел из джунглей, и вы удостоены чести видеть его первые осторожные шаги по вельду. Хорошенько запомните эту сцену, ибо отсюда берут начало все достижения человечества. Манди-2, ты запомнишь ее гораздо лучше, если откроешь глаза.
Старшие классы проявляли гораздо больше энтузиазма. Только Агон-1 с интересом наблюдал за происходящим на вельде. Не считая Гросбита-9, который просто не мог оторвать глаз от обезьянолюдей, пирующих над тушей. Что ж, говорят, что время учителя не потеряно зря, если в классе есть хоть один хороший ученик.
— На этом сегодняшний урок закончен, но я покажу вам, что мы нас ждет завтра, — Африка исчезла, ее место занял холодный, продуваемый ветрами север. Вдали кутались туманом высокие горы, струйка дыма поднималась над низким, обложенным дерном домом, наполовину ушедшим в землю. — Мы увидим, как шло дальнейшее развитие человека. Как первые люди перешли от семьи к коммуне эпохи неолита. Как они создавали орудия труда и как подчиняли природу своей воле. Мы узнаем, кто живет в этом доме, и что делает. Я уверен, что вы будете с нетерпением ждать этого урока.
Но подтверждения своих слов на лицах учеников не обнаружил и нажал на кнопку пульта управления. Они вернулись в класс и тут же прозвенел звонок. Громко галдя, ни разу не оглянувшись, дети высыпали в коридор, а Учитель, вдруг безмерно уставший, отцепил от пояса пульт управления и положил на стол. День выдался очень уж длинным. Он погасил свет и последовал за детьми.
На улицу вышел следом за эффектной, рыжеволосой молодой женщиной в очень коротком мини. Мать Манди-2, дошло до него, мог бы узнать по волосам. Она взяла за руку дочь и они зашагали по тротуару чуть впереди.
— Что интересного узнала ты сегодня в школе, дорогая? — спросила мать.
Учитель не одобрял подслушивания, но тут ему захотелось услышать ответ. Да, что интересного узнала ты сегодня? Хотелось бы услышать из первых рук.
Манди-2, прыгала то на одной ножке, то на другой, безмерно счастливая от того, что вновь обрела свободу.
— Да ничего особенного, — и они свернули за угол.
Сам того не замечая, Учитель тяжело вздохнул, и пошел прямо, к своему дому.
БЕГИТЕ ГРЕШНИКИ
Вино было терпким, густым, отдающим пылью, поднимающейся за окном крошечного винного магазина. «VINI I BIBITE» — гласили корявые буквы вывески над дверью. «Вино и напитки». Под вином подразумевался продукт местных виноградников, под напитками — многоцветье жидкостей в разнокалиберных бутылках. Палящие лучи солнца отражались от выбеленных стен соседних домов. Бирбанте осушил маленький стаканчик и вновь наполнил его из полулитрового кувшина.
— Жарко, — вздохнул он, и владелец магазина, он же бармен, с печальным, дочерна загорелым лицом, что-то согласно пробурчал в ответ.
Три старика за столиком у стены азартно играли в карты с необычными картинками.
Чиомонте ничем не отличался от других городков Италии, затерявшихся вдали от основных автострад. К нему вела лишь проселочная дорога, переходящая в центральную улицу. И местные жители, подозрительно посматривающие на каждого незнакомца, сознательно отделяли себя от внешнего мира, точно так же, как горы отсекали их долину от остальной страны. Вряд ли кто захотел задержаться в этом захудалом, ничем не примечательном городишке хотя бы на несколько минут. И, тем не менее, здесь находился человек, которого искал Бирбанте. Здесь или в ближайших окрестностях городка. Он отпил вина, положил руку на стойку бара ладонью вниз, взглянул на часы. Близился полдень. Когда Бирбанте дотронулся пальцем до едва заметного выступа, циферблат стал прозрачным, открыв цветовой индикатор. Показания не изменились. Расстояние до Нарсизо осталось прежним.
Он был где-то рядом. О том говорили не только приборы. Бирбанте буквально физически ощущал его присутствие: это чувство выработалось у него за долгие годы поисков тех, кто стремился скрыться от святой церкви. Нарсизо убежал дальше всех и находился на свободе дольше, чем следовало, но теперь это уже не имело большего значения. Раньше Бирбанте не знавал неудач. С божьей помощью и на этот раз поиск завершится успешно. Он коснулся рукой массивного креста, висевшего на груди под рубашкой. Он должен найти Нарсизо.
— Я бы хотел взять с собой литр вина.
Хозяин недоуменно посмотрел на Бирбанте, словно к нему впервые обратились с подобной просьбой.
— У вас есть бутылка?
— Нет, бутылки у меня нет, — тихо ответил тот.
— Думаю, я найду вам одну. Но придется оставить в залог пятьдесят лир.
Бирбанте вяло махнул рукой, хозяин принес из кладовой запыленную бутылку, помыл под краном и через воронку наполнил из большой оплетенной бутыли, вбил в горлышко почерневшую пробку. Бирбанте высыпал на стойку несколько монет, а когда хозяин потянулся к ним, положил рядом цветную фотографию.
— Вы его знаете? — спросил он.
Хозяин магазина собрал монеты, одну за другой, не обращая внимания на мужское лицо с темными, коротко стриженными волосами и голубыми глазами, изображенное на фотографии.
— Мой кузен, — пояснил Бирбанте. — Я не видел его много лет. Дядя умер, оставил ему деньги. Сумма не очень большая, но я знаю, что она ему не помешает. Деньги нужны всем. Вы не подскажете, где его найти?
Говоря это, он достал из нагрудного кармана сложенную вчетверо десятитысячную купюру, развернул ее и оставил на стойке. Хозяин посмотрел на купюру, затем на незнакомца. Бирбанте чувствовал, что и старики-картежники не спускают с него глаз.
— Никогда его не видел.
— Это плохо. Речь идет о деньгах.
Бирбанте сложил купюру, убрал в карман, взял бутылку и вышел из магазина. Обжигающие лучи обрушились на него, и он надел черные солнцезащитные очки. Это люди всегда держались друг друга. И, признав Нарсизо своим, никогда бы не выдали его.
«Альфа-ромео» красным пятном выделялась на выжженной солнцем улице. Бирбанте сунул бутылку под сидение, подальше от палящих лучей, и пересек вымощенную неровным булыжником мостовую. Хотя над дверью не было вывески, а окно ничем не напоминало витрину, все местные жители знали, что это бакалейная лавка. В дверном проеме болтались несколько связок красного перца. Бирбанте оттолкнул их и вошел в сумрак лавки. Женщина в черном платье не ответила на его приветствие и молча начала складывать заказанные им продукты. Кусок козьего сыра, краюху хлеба с толстой, хрустящей корочкой. Бирбанте не понравился запах оливок, и он отказался от них. Все это время он наблюдал за винным магазином.
Вот из него вышел один из картежников и захромал вдоль улицу.
Бирбанте довольно кивнул. Если Нарсизо близко, и ему могут сообщить о появлении интересующегося им незнакомца, значит, поиски подошли к концу. На небольших расстояниях детектор обычно врал. Он мог лишь показать, что беглец находится в радиусе до десяти миль. Но ситуация станет иной, как только Нарсизо узнает, что его ищут. Он испугается, начнет волноваться, суетиться. Короче, резко изменится ритм его биотоков. И детектор, настроенный на волны, излучаемые мозгом Нарсизо, точно укажет его местонахождение. Шагая к автомобилю, Бирбанте смотрел прямо перед собой, но, сев за руль, взглянул в зеркало заднего обзора. Старик лишь однажды оглянулся, затем юркнул в один из домов. Бирбанте сложил покупки под сидение, рядом с бутылкой, завел двигатель. Проделывал он все это очень медленно, и, наконец, увидел мальчишку, вышедшего из двери, за которой скрылся старик. Мальчишка пробежал мимо машины, даже не повернув головы.
— Невероятно, подумал Бирбанте, отпуская сцепление. Ни один итальянский мальчик не может пройти рядом с красивой машиной, не оглядев ее от бампера до бампера. Значит, мальчишке дали какое-то серьезное поручение. То есть Нарсизо действительно где-то рядом. Бирбанте развернул «альфа-ромео» и поехал обратно к шоссе, с каждым метром удаляясь от мальчика. Приборы скажут все, что мне следует знать, улыбнулся Бирбанте.
Поднимаясь из долины по серпантину узкой дороги, он заметил на одном из поворотов маленькую рощицу, свернул под сень деревьев и заглушил двигатель. Тишину нарушало лишь стрекотание насекомых. Внизу лежала залитая солнцем долина с полосками зеленых полей на окраинах городка. Издали Чиомонте, с розовым куполом его церкви, возвышающейся над белыми домами, выглядел попривлекательнее. Отсюда не бросалась в глаза ни бедность городка, ни грязь на его улицах. Бирбанте глотнул вина, отломил корку хлеба, перочинным ножом отрезал сыра. Хлеб был свежим, сыр — острым, простая крестьянская еда напомнила ему о детстве, проведенном на тосканских холмах. Италия не изменялась, сонно щурясь сквозь теплые полдни столетий, под мелодичный перезвон колоколов тысяч церквей. Эта страна лежала на ладони Господа, а ее долины словно оцепенели…
Гремя изношенным двигателем, оставляя за собой клубы черного дыма и надсадно скрипя на каждом повороте, по дороге спускался автобус. В довершение ко всему водитель, проезжая мимо красного автомобиля, нажал на клаксон, и атмосфера умиротворения исчезла без следа.
В гневе Бирбанте потряс кулаком вслед удаляющемуся автобусу и проклял водителя. И только после глотка вина понял, что напрасно дал волю чувствам. Разумеется, бедняга ни в чем не виноват. И не следовало его проклинать, даже мысленно. Лицо Бирбанте залоснилось от пота, вызванного отнюдь не жарой. Вытащив тяжелые серебряные четки, он обратился к Богу с просьбой простить его и оставить без внимания проклятия водителю, вырвавшиеся сгоряча и, следовательно, ничего не значащие. И понять, почему он рассердился, ибо он — всего лишь человек и не всегда в силах смирить гордыню. Обращенный к Богу монолог успокоил Бирбанте. Постоянное напряжение дает себя знать, решил он, особенно при выполнении столь ответственного поручения. И, вернувшись с Нарсизо, он должен попросить руководство отпустить его хотя бы на год в какой-нибудь уединенный монастырь. Он не сомневался, что ему пойдут навстречу, руководству хорошо известно, какие преграды преодолевает он, чтобы дойти до цели.
Стрелка индикатора дрогнула и поползла. Занятый своими мыслями, Бирбанте не сразу заметил ее движение. Теперь следовало забыть о них, как о питье и пище. Воздержание и пост никому не приносили вреда. Бирбанте склонился над приборами.
— Ты здесь, Нарсизо, совсем рядом, и так же, как и я, боишься Божьего суда. И я иду, чтобы помочь тебе.
Двигатель заурчал, «альфа-ромео» плавно тронулась с места. Бирбанте сдерживал нетерпение. Погоня была долгой, и несколько лишних минут ничего не решали. Спустившись в долину, у самого городка, где дорога стала менее извилистой, Бирбанте съехал на обочину и вновь взглянул на приборы. Индикатор по-прежнему указывал, что беглец близко. Я нашел тебя, Нарсизо, улыбнулся Бирбанте.
Тени чуть удлинились, а в остальном Чиомонте оставался таким же, как и час тому назад, когда Бирбанте покидал городок. Ехал он посреди улицы, медленно, на второй скорости, вглядываясь в стрелки приборов. Они должны дернуться, когда он проедет мимо Нарсизо, и тогда он узнает беглеца и схватит его. С Божьей помощью. Бирбанте коснулся нагрудного креста. Но индикатор по-прежнему указывал, что Нарсизо где-то впереди.
Дома кончились, и вновь потянулись поля, пыльные виноградники. Должно быть, Нарсизо прятался не в Чиомонте, а на одной из окрестных ферм. Но с каждой секундой сигнал становился слабее, хотя детектор и вел его вперед, в безлюдье дороги. Бирбанте охватил страх, и он вдавил в пол педаль газа. Нет, вот это ни к чему, одернул он себя. Спешкой тут не поможешь. Сначала надо обдумать следующий шаг. Сигнал становился все слабее. Бирбанте ничего не мог понять. А затем радостно рассмеялся.
— Как просто, — «альфа-ромео» набрала скорость. — Автобус! Нарсизо предупредили, и он удрал. А что еще он мог сделать? Путешествие подошло к концу, Нарсизо.
Бирбанте ехал быстро, срезая повороты. Уже через пару минут впереди показался автобус. Бирбанте притормозил. Конечно, не хотелось вытаскивать Нарсизо из переполненного автобуса, но другого выхода он не находил. Автобус скрылся за рощицей, вновь показался на дороге. «Альфа-ромео» продолжала преследование, проскочила рощу, настигая автобус, но ту стрелки приборов резко дернулись и Бирбанте с силой нажал на тормозную педаль. Нарсизо сошел с автобуса! Детектор показывал, что он находится справа от дороги. Задним ходом Бирбанте проехал сотню метров, пока не увидел тропу, петляющую по полям. Он не мог набрать скорость, но все же ехал быстрее бегущего человека…
На круглой вершине каменистого холма сидел мужчина в грубой крестьянской одежде, с палкой в руках. Бирбанте остановил машину, чтобы спросить, не проходил ли кто по тропе, но не успел произнести и слова, как мужчина поднял голову и повернулся к нему.
Их взгляды встретились и Бирбанте заглушил двигатель.
— Ты Нарсизо Лупоне, — в голосе Бирбанте не слышалось вопросительной интонации.
Нарсизо кивнул, его светло-голубые глаза резко выделялись на загорелом лице.
— К сожалению, не имею чести знать вас.
— Отец Бирбанте.
— О, какая встреча, знаменитейший охотник за еретиками.
— Если ты знаешь, кто я такой, то должен понимать, что пришел я не для того, чтобы поболтать с тобой. Для нас обоих будет проще, если ты сядешь в эту машину и поедешь со мной.
— Терпение, Бирбанте, терпение. Даже приговоренному к смерти преступнику дается время на раздумье, его и кормят перед казнью. Вот и нашему Спасителю предоставили возможность в последний раз поужинать.
— Его имя на твоих устах — богохульство. Сейчас ты поедешь со мной, и на этом все закончится.
— Неужели? — усмехнулся Нарсизо. — А что вы сделаете, если я откажусь? Убьете меня?
Бирбанте взял с сидения какой-то предмет.
— Ты знаешь, что мы никого не убиваем. Мы — христиане в христианском мире и не жалеем сил, чтобы подняться над окружающими нас животными. Это устройство обездвижет тебя и не даст пошевельнуться, так что, как бы ты этого не хотел, мы уедем вместе.
Он поднял черную пластмассовую трубку с рукоятью и кнопками на одном конце, украшенную золотым силуэтом серафима, и наставил ее на Нарсизо.
Прогремел выстрел, зеркало заднего обзора разлетелось вдребезги, из поблескивающего металлом предмета в руке Нарсизо вырвался дымок.
— Вы узнали пистолет, не так ли? — полюбопытствовал Нарсизо. — Вы видели его изображение в исторических книгах. Он может продырявить вас так же легко, как и машину. А теперь бросьте парализатор на заднее сидение.
Бирбанте выполнил приказ и пожал плечами.
— Какая тебе польза от моей смерти? Я окажусь среди святых и мучеников, а ты останешься здесь, в этом жестоком мире, пока за тобой не придут другие. Отдай пистолет и поедем со мной.
— Нет. А теперь отойдите от машины и выслушайте меня. Сядьте вон там и давайте поговорим. Пистолет я уберу.
— Дьявол все еще бродит в этом мире, — Бирбанте перекрестился и сел на траву.
— Мир этот не так уж и плох. Вас не удивляет наличие у меня пистолета? В эту эпоху?
— Отнюдь. Год одна тысяча девятьсот семидесятый от Рождества Христова — далекое прошлое. Чему тут удивляться?
— Вам следовало уделять истории больше времени. Разве вас не проинструктировали, прежде чем направить сюда?
— А как же. Не думайте, что в коллегии инквизиции сидят дураки. Я вернулся в прошлое на сорок семь лет. Эта машина — точная копия одной из моделей этого периода.
— Ага! Значит, вы привезли машину с собой? Я как раз собирался спросить об этом. Похоже, вы достаточно хорошо знаете это время, и вам известно, что войны за веру давно закончились и наступила эра мира?
— Конечно. Но, раз у тебя оказался пистолет, в наши хроники, очевидно, закрались незначительные неточности.
— Или святые подчистки?
— Не богохульствуй!
— Пожалуйста, извините меня. Я действительно стремлюсь к тому, чтобы вы меня поняли. Так как вас послали за мной, я полагаю, что вы все обо мне знаете и вам, естественно, известно, как я сюда попал.
— Конечно. Ты физик Нарсизо Лупоне, сотрудник Ватиканских лабораторий в замке Сан-Анджело. Благодаря исключительным способностям тебе удалось занять высокий пост, несмотря на то, что ты не принял духовный сан. Твой побег приведет к тому, что устав лабораторий ужесточится, дабы не допустить ничего подобного в будущем. Теперь мы будем доверять только тем, кто принял святые обеты. Тебя искусил дьявол и ты удрал в этот городишко, в прошлое.
— А священник устоит перед уговорами Сатаны?
— Несомненно!
— А если я скажу, что в моем деянии не было злого умысла? Дьявол ничего не нашептывал мне на ухо, как, впрочем, и Бог. Я…
— Перестань богохульствовать!
— Как вам будет угодно. Меня воспитали верным сыном церкви, и раньше мне бы и в голову не пришло говорить о том, что я знаю. Теперь у меня развязаны руки. Если хотите, я сомневался, сомневался во всем, чему меня учили, поэтому и оказался здесь. Я сомневался, что призвание человека в смирении, что он должен лишь рожать детей, расселяться по Земле, уничтожать так называемые низшие формы жизни. Я сомневался, что за запретом на целые разделы физики стояла Божья воля.
— Так повелел Бог!
— Нет, к сожалению, это сделали люди. Папы и кардиналы. Которые верят во что-то одно и считают, что остальной мир должен придерживаться тех же взглядов. Они подавляют мысль, волю, свободу, честолюбие, заменяя все серым туманом священных обязанностей.
— Меня не трогают твои слова. За них ты будешь гореть в аду. Пойдем со мной, брось оружие. Возвратись к тем, кто поможет тебе и очистит твой разум от скверны.
— Кто сотрет мою память, выжжет мои мысли и превратит в растение, прозябающее на святой почве, каковым я и останусь, пока не умру. Нет. Я не вернусь с вами. Мне представляется, что не вернетесь и вы.
— Что ты такое говоришь?
— То, что вы слышали. Будущего, откуда вы пришли, не существует, не будет существовать. Во всяком случае, для настоящего времени. Почему, по-вашему, я забрался так далеко? Ранние эксперименты принесли противоречивые результаты. Стоило нам углубиться в прошлое больше, чем на несколько месяцев, как все шло вкривь и вкось. Думаю, я понял, в чем дело, и разработал теорию, объясняющую выявленные противоречия. Поэтому я воспользовался установкой, которая могла послать меня на годы назад, и не взял с собой ничего, кроме одежды. Я нашел работу, позволявшую не умереть с голоду, заглянул в книги. Вы слышали о Генрихе Восьмом, короле Англии?
— Почему ты спрашиваешь меня об этом? С какой целью? Я не сведущ в мирской истории.
— Речь не об этом. Он не оставил заметного следа в нашем мире. упав с лошади и разбившись насмерть на двенадцатом году правления. Но уж кто такой Мартин Лютер вы знаете?
— Разумеется. Немецкий священник, впоследствии еретик и смутьян. Заточен в тюрьму, где и умер, не помню в каком году.
— В тысяча пятьсот пятнадцатом, поверьте мне на слово. А что вы скажете, узнав, что Лютер не умер в тюрьме, но в тысяча пятьсот семнадцатом году выступил против католицизма и возглавил движение, которое привело к образованию новой церкви?
— Безумие!
— Это еще не все. И добрый король Генрих прожил достаточно долго, чтобы основать свою церковь! Впервые прочитав об этом, я подумал, что сошел с ума, но потом ощутил безмерную радость. Этот мир далеко не рай, но здесь все еще существует свобода и люди трудятся ради благополучия всех и каждого. Вам тоже придется полюбить этот мир, потому что мы оба обречены жить здесь до самой смерти. Повторяю, будущее, каким мы его знаем, не существует для нас и никогда не будет существовать. Какой-то фактор вызвал необратимые изменения, возможно, само наше проникновение в прошлое. Подумайте, Бирбанте, вы потеряли меня, потеряли вашу церковь и вашего Бога, потеряли все…
— Хватит! Остановись, ты лжешь! — Бирбанте вскочил, его лицо побледнело. Нарсизо, рассеянно улыбаясь, остался сидеть на траве.
— Я испугал вас, не так ли? Если вы обеспокоены моими словами, почему бы вам не проверить все самому? Главный темпоральный передатчик смонтирован, вероятно, в этой машине, но у вас должен быть аварийный блок. Его обязан иметь каждый путешественник во времени. Деваться мне некуда, я не убегу. Вам нужно лишь запомнить темпоральную отметку и нажать кнопку. Отправляйтесь в наше время и посмотрите, кто из нас прав, а затем возвращайтесь сюда, на мгновение позже темпоральной отметки. Я буду здесь, ничего не изменится. За исключением того, что вам откроется истина.
Бирбанте застыл, пытаясь понять, силясь не поверить. Нарсизо молча указал на пистолет, напоминая инквизитору о существовании оружия. Затем достал из кармана обрывок газеты, первую страницы «L\'Osservatore», официального органа Ватикана. Бирбанте не смог заставить себя отвести взгляд и прочитал заголовок: «ПАпа молится за мир, призывая присоединиться к нему всех людей доброй воли, независимо от их религиозных убеждений».
Выкрикнув что-то нечленораздельное, Бирбанте вырвал газету из рук Нарсизо, смял в комок и бросил на землю. Затем достал аварийный блок, нажал на кнопку и исчез.
Нарсизо сидел, отсчитывая секунды. А потом облегченно вздохнул.
— Один! — вскричал он, прыжком поднявшись с травы. — Он не вернулся, потому что не мог вернуться. Он в другом будущем, другом прошлом, бог знает где. Мне наплевать. Больше я его не увижу.
Нарсизо взглянул на пистолет и отшвырнул его от себя.
С каким усердием он учился целиться и стрелять, дабы тот, кто придет за ним, не догадался, что он неспособен убить живое существо, как и все остальные, живущие в пространстве и времени, из которого он сбежал в прошлое. Нарсизо нежно погладил бампер «альфа-ромео».
— Вот мое богатство и убежище. Я смогу продать конструкцию энергетических элементов, приводящих в движение эту машину, и они заменят вонючие и чадящие двигатели внутреннего сгорания. Если за мной придут другие, я убегу от них сквозь время. Хотя я сомневаюсь, чтобы у кого-то хватило на это смелости. Особенно после исчезновения Бирбанте.
Нарсизо сел за руль, завел двигатель.
— И я увижу не только маленький уголок католической Италии. Я разбогатею и буду путешествовать. Выучу английский и поеду в далекие Америки, где правят англичане, где благородные ацтеки и майя живут в золотых городах. И каким чудесным будет этот новый мир!
«Альфа-ромео» медленно выкатилась на дорогу и скрылась вдали.
СОСЕДИ
Томас Диш составлял антологию мрачных рассказов на тему экологических и социальных катастроф, грозящих миру в будущем. В то время произведения, повествующие о перенаселенности, были довольно малочисленны — по крайней мере произведения, которые пришлись бы ему по вкусу и затрагивали самые острые проблемы. Прочитав мой роман «Подвиньтесь! Подвиньтесь!», он понял, что это как раз то, что ему нужно — жесткий реалистический взгляд на недалекое будущее, тот самый предостерегающий палец, которым помахивают перед читателем. Пусть увидит, что его ждет, если эту неотложную проблему пустить на самотек.
Но у меня имелся роман, а Тому для антологии требовался рассказ. Он выделил в романе некоторые главы и страницы, способные, по его мнению, составить рассказ, и написал мне о своей идее. Я согласился с тем, что в этом есть смысл, но, сложив воедино отмеченные им куски, обнаружил, что им недостает нужной для рассказа непрерывности повествования.
Тогда я их почти полностью переписал. Одним из интересных результатов переделки — чего я до того момента не понимал — оказалась плотность фона повествования, весьма высокая для рассказа. Судите сами — перед вами образы, фон и замысел целого романа, сжатые в рассказ.
ЛЕТО
Августовское солнце било в открытое окно и жгло голые ноги Эндрю Раша до тех пор, пока это неприятное ощущение не вытащило его из глубин тяжелого сна. Очень медленно он начал осознавать, что в комнате жарко и что под ним влажная, усыпанная песчинками простыня. Он потер слипшиеся веки и полежал еще немного, уставясь в потрескавшийся грязный потолок. В первые мгновения после сна он не мог сообразить, где находится, хотя прожил в этой комнате более семи лет. Потом он зевнул, и, пока шарил рукой в поисках часов, которые всегда клал перед сном на стул рядом с кроватью, странное ощущение растерянности прошло. Энди снова зевнул и, моргая, взглянул на стрелки часов с поцарапанным стеклом. Семь… Семь утра, и маленькая цифра «девять» в середине квадратного окошка понедельник, девятое августа 1999 года. Семь утра, а уже жарко, как в печи: город словно замер в душных объятиях жары, которая одолевала Нью-Йорк вот уже десять дней. Энди почесался и подмял подушку под голову. Из-за тонкой перегородки, делившей комнату надвое, послышалось жужжание, быстро перешедшее в пронзительный визг.
— Доброе утро, — произнес он громко, пытаясь перекричать этот звук, и закашлялся.
Кашляя, Энди нехотя встал и побрел в другой конец комнаты, чтобы налить стакан воды из настенного бачка. Вода потекла тонкой коричневой струйкой. Энди сделал несколько глотков, потом постучал костяшками пальцев по окошку счетчика на бачке, стрелка которого дрожала почти у самой отметки «Пусто». Не забыть бы наполнить бачок до того, как он уйдет к четырем на дежурство в полицейский участок. День начался.
На дверце покосившегося шкафа висело зеркало во весь рост, треснувшее снизу доверху. Энди почти уткнулся в него лицом, потирая заросшую щетиной щеку. Перед уходом надо будет побриться. «Не стоит смотреть на себя, голого и неопрятного, в зеркало спозаранку», — подумал он неприязненно, хмуро разглядывая свои кривоватые ноги, обычно скрытые брюками, и мертвенно бледную кожу. Ребра торчат, как у голодной клячи… И как он только умудрился при этом отрастить живот? Он потрогал дряблые мышцы и решил, что все дело в крахмалосодержащей диете и сидячем образе жизни. Хорошо хоть не полнеет лицо. Лоб с каждым годом становится все выше и выше, но это как-то не очень заметно, если стричь волосы коротко. «Тебе всего тридцать, — подумал он, — а вокруг глаз уже столько морщин. И нос у тебя слишком большой. Кажется, дядя Брайен говорил, что это из-за примеси уэльской крови. И передние зубы у тебя выступают больше чем положено, отчего, улыбаясь, ты немного похож на гиену. Короче, Энди Раш, ты настоящий красавчик, и странно, что такая девушка, как Шерл, не только обратила на тебя внимание, но даже поцеловала». Он скорчил своему отражению рожу и пошел искать платок, чтобы высморкать свой выдающийся уэльский нос.
Чистые трусы в ящике оказались только одни; он натянул их и напомнил себе еще об одном деле на сегодня — обязательно постирать. Из-за перегородки все еще доносился пронзительный визг. Энди толкнул дверь и вошел.
— Ты так заработаешь себе сердечный приступ, Сол, — обратился он к мужчине с седой бородой, сидящему на велосипеде без колес.
Мужчина с ожесточением крутил педали; по его груди градом катился пот и впитывался в повязанное вокруг пояса полотенце.
— Никогда, — выдохнул Соломон Кан, не прекращая работать ногами. — Я делал это каждый день так долго, что моему моторчику скорее всего не поздоровится, если я вдруг перестану. Опять же в моих сосудах нет холестерина, потому что регулярные алкогольные промывания этому способствуют. И я не заболею раком легких, поскольку не могу позволить себе курить, даже если бы хотел, но я еще и не хочу. В семьдесят пять лет у меня нет простатита, потому что…
— Пожалуйста, Сол, избавь меня от таких подробностей на голодный желудок. Ты не одолжишь мне кубик льда?
— Возьми два — сегодня жарко. Но не держи дверцу открытой слишком долго.
Энди открыл маленький низенький холодильник у стены, быстро достал пластиковую коробочку с маргарином, затем вынул из формочки два кубика льда, бросил в стакан и захлопнул дверцу. Наполнил стакан водой из бачка и поставил на стол рядом с маргарином.
— Ты уже ел? — спросил он.
— Сейчас я к тебе присоединюсь. Эти штуки, должно быть, уже зарядились.
Сол перестал крутить педали, визг перешел в стон и затих. Он отсоединил провода генератора от задней оси велосипеда и аккуратно сложил их рядом с четырьмя черными автомобильными аккумуляторами, стоявшими на холодильнике. Затем вытер руки о грязное полотенце, придвинул к столу сиденье от допотопного «Форда» модели 75-го года и сел напротив Энди.
— Я слушал шестичасовые новости, — сказал он. — Старики проводят сегодня еще один марш протеста. Вот где будет много сердечных приступов!
«Слава Богу, я на дежурстве с четырех, и Юнион-сквер не в нашем районе». Энди открыл маленькую хлебницу, достал красный крекер размером не более шести квадратных дюймов и пододвинул хлебницу Солу. Потом намазал на крекер тонкий слой маргарина, откусил кусочек и, сморщившись, принялся жевать.
— Я думаю, что маргарин уже испортился.
— Как это ты определяешь, интересно? — хмыкнул Сол, кусая сухой крекер. По-моему, все, что делается из машинного масла и китового жира, испорчено с самого начала.
— Ты говоришь, как натурист, — заметил Энди и запил крекер холодной водой. — У жиров, получаемых из нефтепродуктов, почти нет запаха, и ты сам прекрасно знаешь, что китов совсем не осталось и китовый жир взять неоткуда. Это обычное хлорелловое масло.
— Киты, планктон, селедочное масло — это все одно и то же. Все отдает рыбой. Я лучше буду есть крекеры всухомятку, зато у меня никогда не отрастут плавники… — Неожиданно в дверь быстро постучали. — Еще восьми нет, а они уже посылают за тобой, — простонал Сол.
— Это может быть кто угодно, — сказал Энди, направляясь к дверям.
— Это стучит курьер, и ты знаешь об этом не хуже меня. Я готов спорить на что угодно. Ну вот видишь? — Сол с мрачным удовлетворением кивнул, когда за дверью в полутьме коридора обнаружился тощий босоногий курьер.
— Что тебе надо, Вуди? — спросил Энди.
— Мне ницего не нузно, — прошепелявил Вуди, разевая беззубый рот. Ему было всего двадцать с лишним, а во рту уже не осталось ни одного зуба. — Лейтенант сказал:
«Неси» — я и принес.
Он вручил Энди складную дощечку с сообщением, на обороте которой значилось его имя.
Энди повернулся к свету и стал разбирать каракули лейтенанта, после чего взял кусок мела, нацарапал под сообщением свою фамилию и отдал дощечку курьеру. Закрыв за ним дверь, он вернулся к столу и, задумчиво нахмурившись, принялся доедать завтрак.
— Не надо на меня так смотреть, — сказал Сол. — Не я же тебя вызвал… Я буду прав, если предположу, что это не самое приятное задание?
— Это старики. Они уже запрудили всю площадь, и соседний участок требует подкреплений.
— Но почему ты? Похоже, это занятие для рабочей скотины.
— Рабочая скотина! Откуда у тебя этот средневековый жаргон? Конечно, там нужны патрули — усмирять толпу, но нужны и детективы, чтобы выявить агитаторов, карманников, грабителей и прочих. Там сегодня будет черт знает что!
— Мне приказано явиться к десяти, так что я еще успею сходить за водой.
Энди неторопливо надел брюки и широкую спортивную рубашку, потом поставил на подоконник банку с водой, чтобы погрелась на солнце. Взял две пятигаллоновые пластиковые канистры. Сол оторвался от телевизора и взглянул ему вслед поверх старомодных очков.
— Когда вернешься с водой, я приготовлю тебе выпить. Или, может, еще слишком рано?
— Сегодня у меня такое настроение, что в самый раз.
Когда дверь квартиры была закрыта, в коридоре царила кромешная темнота. Ругаясь, Энди стал ощупью пробираться вдоль стены к лестнице. По дороге он едва не упал, споткнувшись о кучу мусора, выброшенного кем-то на пол. Этажом ниже в стене была пробита дыра, в которую пробивался свет, и Энди без проблем преодолел оставшиеся два пролета. После сырого подъезда жара на Двадцать пятой улице нахлынула на него волной удушающей вони: пахло гнилью, грязью и немытыми человеческими телами. На крыльце сидели женщины. Пришлось пробираться между ними, стараясь в то же время не наступить на играющих ребятишек. На тротуаре, куда еще падала тень, толпилось столько людей, что Энди был вынужден пойти по мостовой, подальше обходя высокие кучи мусора, наваленные вдоль дороги. От жары, стоявшей несколько дней, асфальт плавился и прилипал к подошвам ботинок. К красной колонке гидранта на углу Седьмой авеню, как обычно, тянулась очередь. Когда Энди подошел поближе, очередь вдруг распалась. Послышались сердитые выкрики. Кое-кто стал размахивать кулаками. Вскоре люди разошлись, все еще бормоча, и Энди увидел, как дежурный полисмен запирает стальную дверь.
— Что происходит? — спросил он. — Я думал, что гидрант работает до полудня.
Полицейский обернулся, привычно схватившись за пистолет, но, узнав детектива со своего участка, сдвинул форменную фуражку на затылок и стер пот со лба тыльной стороной ладони.
— Только что получил приказ от сержанта. Все гидранты закрываются на двадцать четыре часа. Засуха. В резервуарах низкий уровень воды, так что приходится экономить.
— Ничего себе приказ, — сказал Энди, глядя на торчавший в замке ключ. Мне сегодня идти на дежурство, значит, я останусь без воды на целых два Дня…
Осторожно оглядевшись, полицейский отпер дверь и взял у Энди одну канистру.
— Одной тебе пока хватит. — Он сунул ее под кран и, пока канистра наполнялась, добавил, понизив голос:
— Ты никому не рассказывай, но прошел слух, что на северной окраине города снова взорван акведук.
— Опять фермеры?
— Должно быть. До перехода в этот округ я патрулировал акведуки работенка не сахар, должен тебе сказать. Они запросто могут взорвать тебя вместе с акведуком. Говорят, город, мол, крадет у них воду.
— У них ее и так достаточно, — сказал Энди, забирая полную канистру. Больше, чем нужно. А здесь, в городе, тридцать пять миллионов человек, и все хотят пить.
— Кто спорит? — вздохнул полицейский, захлопнул дверь и запер се на замок.
Снова пробравшись сквозь толпу на ступеньках, Энди пошел на задний двор. Все туалеты оказались заняты — пришлось ждать. Когда наконец один освободился, Энди потащил канистры с собой в кабинку, иначе кто-нибудь из детей, игравших среди куч мусора, наверняка украл бы их.
Одолев темные лестничные пролеты еще раз, Энди открыл дверь и услышал чистый звук ледяных кубиков в стакане.
— У тебя тут прямо Пятая симфония Бетховен, — сказал он и, поставив канистры, упал в кресло.
— Это моя любимая мелодия, — отозвался Сол, доставая из холодильника два охлажденных стакана.
Торжественно, словно исполняя религиозный ритуал, он бросил в каждый из них по крошечной, похожей на жемчужину, луковичке. Один стакан он вручил Энди, и тот осторожно глотнул холодную жидкость.
— Когда я пробую что-нибудь вроде этого, Сол, то в такие минуты почти верю, что ты все-таки не сумасшедший. Почему эта штука называется «Гибсон»?
— Тайна, покрытая мраком. Почему «Стингер» — это «Стингер», а «Розовая леди» — это «Розовая леди»?
— Не знаю. Никогда не пробовал.
— Я тоже не знаю, но так уж они называются. Как та зеленая мешанина, что продают в «обалделовках», — «Панама». Просто название, которое ничего не значит.
— Спасибо, — сказал Энди, осушив стакан. — День кажется мне уже не таким плохим.
Он прошел на свою половину комнаты, достал из ящика пистолет в кобуре и прицепил к поясу с внутренней стороны брюк. Значок полицейского болтался на кольце вместе с ключами — там Энди всегда его и держал. Сунул в карман записную книжку, он на, мгновение задумался. День предстоял долгий и трудный, и все могло случиться. Он достал из-под стопки рубашек наручники и мягкую пластиковую трубку, наполненную дробью. Может пригодиться в толпе; к тому же, когда вокруг много людей, это даже надежнее. Опять же новое предписание экономить боеприпасы. Чтобы тратить патроны, нужно иметь на это весьма вескую причину Энди вымылся, как мог, пинтой воды, нагревшейся на подоконнике от солнца, и принялся тереть лицо кусочком шершавого, словно с песком, мыла. На бритве с обеих сторон уже появились зазубрины, и, подтачивая ее о край столика, Энди подумал, что нора доставать где-то новую. Может быть, осенью.
Когда он вышел из своей комнаты, Сол старательно поливал ряды каких-то трав и крохотных луковиц, растущих в ящике на окне.
— Смотри, чтобы тебе не подсунули деревянный пятак, — произнес он, не отрываюсь от своего занятия.
Пословиц Сол знал миллион. И все старые. Но что такое «деревянный пятака»?
Солнце поднималось все выше и выше, и в асфальтово-бетонном ущелье улицы становилось все жарче. Полоска тени от здания угла стала уже, и в подъезд набилось столько людей, что Энди едва протиснулся к дверям. Он осторожно пробрался мимо маленькой сопливой девчонки в грязном нижнем белье и спустился еще на одну ступеньку. Тощие женщины неохотно отодвигались, даже не глядя на него, зато мужчины смотрели с холодной ненавистью, словно отпечатавшейся на их лицах, отчего все они казались ему похожими — будто из одной злобной семьи. Наконец Энди выбрался на тротуар, где ему пришлось переступить через вытянутые ноги лежавшего старика. Старик выглядел не спящим, а скорее мертвым, что, впрочем, было вполне вероятно. От его грязной ноги тянулась веревка, к которой привязали голого ребенка. Такой же грязный, как и старик, ребенок сидел на асфальте и бездумно грыз край гнутой пластиковой тарелки. Веревка, пропущенная под руками-тростинками, была завязана у него на груди, над вздувшимся от голода животом.
Даже если старик умер, это не имело никакого значения: единственное, что от него требовалось, это служить своеобразным якорем для ребенка, а такую работу он мог с одинаковым успехом выполнять как живой, так и мертвый.
На улице Энди вспомнил, что снова не сказал Солу о Шерл. Это было бы не сложно, но он, словно избегая разговора, продолжал забывать. Сол часто рассказывал, каким жеребцом он был и как развлекался с девчонками, когда служил в армии. Он поймет.
Они ведь всего лишь соседи. Не больше. Друзья, конечно. И если он приведет девушку, которая будет с ним жить, это ничего не изменит.
Почему же он опять ничего не сказал?
ОСЕНЬ
Говорят, что такого холодного октября никогда не было. Я тоже не припомню. И дождь… Не настолько сильный, чтобы наполнить бак или еще что-нибудь, зато ходишь все время мокрая и от этого еще больше зябнешь. Разве не так?
Шерл кивала, почти не прислушиваясь к словам, но по интонации поняла, что ее о чем-то спросили. Очередь двинулась вперед, и она сделала несколько шагов за говорившей. Женщина, этакий бесформенный ком тяжелой одежды, прикрытый рваным пластиковым плащом, была подпоясана веревкой и от этого походила на туго набитый мешок. «Пожалуй, я выгляжу не лучше», — подумала Шерл и натянула на голову одеяло, пытаясь укрыться от непрестанной мороси. Совсем немного осталось, впереди всего несколько десятков человек. Стояние в очереди заняло гораздо больше времени, чем она думала: уже почти стемнело. Над автоцистерной загорелся свет и отразился в ее черных боках. Стало видно, как медленно сеется дождь. Очередь снова продвинулась. Женщина, стоявшая впереди Шерл, переваливаясь, потащила за собой ребенка — такой же, как и она сама, бесформенный ком; лицо укутано шарфом. Ребенок то и дело хныкал.
— Прекрати, — сказала женщина и повернулась к Шерл: красное, одутловатое лицо, почти беззубый рот. — Он плачет, потому что мы были у врача. Доктор думал, что у него что-то серьезное, а всего-навсего квош. — Она показала Шерл распухшую, словно надутую руку ребенка. — Это легко определить, когда они так распухают и на коленках появляются черные пятна. Чтобы попасть к врачу, пришлось просидеть две недели в клинике Бельвью, хотя он мне сказал то, что я и так уже знала. Но это единственный способ добыть рецепт. Получила талоны на ореховое масло. Мой старик его очень любит. А ты живешь в нашем квартале, да? Кажется, я тебя там уже видела.
— На Двадцать шестой улице, — ответила Шерл, снимая с канистры крышку и пряча ее в карман пальто. Ее знобило — похоже, она заболела.
— Точно. Я так и думала, что это ты. Без меня не уходи, пойдем домой вместе. Уже поздно, а тут полно шпаны — воду отбирают. Они всегда ее могут потом продать. Вот миссис Рамирес в моем доме… Она пуэрториканка, но вообще-то своя, их семья жила в этом доме со второй мировой войны. Ей так подбили глаз, что она теперь ничего не видит, и вышибли два зуба. Какой-то бандит треснул ее дубинкой и забрал воду.
— Да, я подожду. Это неплохая идея, — сказала Шерл, внезапно почувствовав себя очень одинокой.
— Карточки! — потребовал полицейский, и она протянула ему три: свою, Энди и Сола.
Он поднес их к свету, затем вернул и крикнул человеку у крана:
— Шесть кварт!
— Как шесть? — возмутилась Шерл.
— Сегодня норма уменьшена, леди. Шевелитесь, шевелитесь! Вон сколько людей еще ждут!
Шерл подхватила канистру, человек сунул в нее шланг и включил воду, потом крикнул:
— Следующий!
Булькающая канистра казалась трагически легкой. Шерл отошла в сторонку и встала рядом с полицейским, поджидая женщину. Одной рукой та тянула за собой ребенка, в другой тащила пятигаллоновую и, похоже, почти полную канистру из-под керосина. Должно быть, у нее большая семья.
— Пошли, — сказала женщина. Ребенок, тихо попискивая, тащился позади, вцепившись в руку матери.
Когда они свернули с Двенадцатой авеню в переулок, стало еще темнее, словно дождь впитывал весь свет. Здания вокруг — в основном бывшие склады и фабрики — надежно укрывали своих обитателей за толстыми стенами без окон. Тротуары были мокрыми и пустынными. Ближайший уличный фонарь горел в следующем квартале.
— Вот задаст мне муж за то, что я пришла так поздно, — сказала женщина, когда они свернули за угол.
И тут дорогу им преградили два темных силуэта.
— Воду! Быстро! — приказал тот, что стоял ближе, и в свете далекого фонаря блеснуло лезвие ножа.
— Нет, не надо! Пожалуйста! — взмолилась женщина и спрятала канистру за спину.
Шерл прижалась к стене. Когда грабители подошли поближе, она увидела, что это мальчишки. Подростки. Но у них был нож.
— Воду! — велел первый, размахивая ножом.
— Получай! — взвизгнула женщина и взмахнула канистрой.
Грабитель не успел увернуться, и удар пришелся прямо ему по голове. Парень взвыл и рухнул на землю, выронив нож.
— И ты хочешь? — закричала женщина, надвигаясь на второго подростка. Тот был безоружен.
— Нет-нет, не хочу, — запричитал он, пытаясь оттащить приятеля за руку. Но когда женщина приблизилась, он бросил его и отскочил в сторону.
Она наклонилась, чтобы подобрать нож; в этот момент парень сумел поставить своего товарища на ноги и поволок его за угол. Все произошло за считанные секунды, и все это время Шерл стояла, прижавшись спиной к стене и дрожа от страха.
— Такого они не ожидали! — воскликнула женщина, восхищенно разглядывая старый нож для разделки мяса. — Мне он больше пригодится. Сопляки!
Она была возбуждена и явно довольна собой. За время стычки она ни разу не выпустила руку ребенка, и теперь тот расхныкался еще больше.
Оставшуюся часть пути преодолели без приключений, и женщина проводила Шерл до самой двери.
— Спасибо вам большое, — сказала Шерл. — Я не знаю, что бы я делала…
— Пустяки, — улыбнулась женщина. — Ты видела, как я его? И у кого теперь нож? Она двинулась прочь, таща одной рукой канистру, а другой — ребенка.
— Где ты была? — спросил Энди, когда Шерл распахнула дверь. — Я уж думал, что с тобой что-нибудь случилось.
В комнате было тепло и пахло рыбой. Энди и Сол сидели за столом со стаканами в руках.
— Это из-за воды. Очередь растянулась на целый квартал. И мне дали только шесть кварт: норму опять урезали.
Она заметила, что Энди мрачен, и решила не рассказывать, что по дороге домой на них напали: Энди расстроится еще больше, а ей очень не хотелось портить ужин.
— Замечательно, — ехидно произнес Энди. — Норма и без того слишком мала, а они решили ее еще урезать… Снимай мокрую одежду, Шерл, Сол нальет тебе «Гибсона». Его самодельный вермут уже созрел, а я сегодня купил немного водки.
— Выпей, — сказал Сол, вручая Шерл холодный стакан. — Я приготовил суп из дрянного концентрата «Энергия». В любом другом виде он просто несъедобен. Суп у нас будет на первое, а потом… — Он многозначительно кивнул в сторону холодильника.
— Что такое? — спросил Энди. — Секрет?
— Не секрет, — ответила Шерл, открывая холодильник, — а сюрприз. Я купила их сегодня, каждому по одному. — Она вынула тарелку с тремя маленькими пирожками с начинкой «сойлент». — Это та самая новинка, которую сейчас рекламируют по телевизору, со вкусом копченого мяса.
— Они, должно быть, обошлись в целое состояние, — проворчал Энди. — Теперь нам придется голодать весь месяц.
— Не такие уж они и дорогие. Кроме того, я потратила свои деньги, а не те, что мы отложили на еду.
— Какая разница? Деньги есть деньги. На эту сумму мы могли бы жить, наверно, целую неделю.
— Суп готов, — объявил Сол, расставляя на столе тарелки.