ГОД ХОРОШЕГО РЕБЕНКА
Художник Геннадий Иванович Ясинский
Глава первая
ПИСЬМО ИЗ ГОЛЛАНДИИ
Это началось ранней теплой желтой осенью в самом начале учебного года. На большой перемене в класс, в котором учился Рома Рогов, вошла классная руководительница Людмила Михайловна. Она сказала:
— Ребята! У нас случилась большая радость. Наш директор школы вернулся из Голландии. Он хочет с вами поговорить.
В класс вошел директор школы Петр Сергеевич Окуньков.
— Ребята! — сказал он. — Я три дня был в Голландии и многое понял. Там очень интересуются нашей страной. Я привез вам письма от голландских мальчиков и девочек. Вы будете с ними переписываться. Письма получат те ученики, которые лучше учатся.
Он взял со стола классный журнал.
— Так, посмотрим, кто тут из вас радует администрацию школы. — Он внимательно просматривал отметки за первую четверть. — Муравьев — круглый отличник. Получай.
Он вручил Алику Муравьеву большой, самый красивый конверт. Весь класс порадовался за Алика. Надо сказать, что Алик был удивительный человек. Одновременно любимец администрации и ребят. Потому что он совмещал в себе противоположные вещи. Хорошо учился, хорошо себя вел, был чистый и аккуратный, и в то же время такой же чистый и аккуратный шлялся по всем стройкам, запросто мог подраться с ребятами из соседней школы и влезть по трубе в учительскую, чтобы исправить отметку в классном журнале.
— Антонов! — сказал директор.
И Антонову был вручен конверт. Антонов не был такой разносторонней личностью, как Муравьев, он никуда не лазил, ни с кем не дрался. Был обыкновенным старостой и отличником.
Всем ребятам, которые учились хорошо, были вручены красивые яркие конверты с письмами передовой молодежи из Голландии.
В руках у Петра Сергеевича остался последний конверт. Слегка помятый и потрепанный. Про вещи такого вида говорят, что это вещи во вторые руки. Зато как компенсация за потрепанность на нем сияла огромная оранжевая марка. Кстати, многие из молодых людей, получивших письма, с удовольствием предпочли бы марку письму.
Не глядя в журнал, Петр Сергеевич произнес:
— Рогов!
Рома просто выпал в осадок. Он никак не ожидал письма. Учился он плохо по всем предметам, кроме рисования, прогуливал уроки, курил. За все годы обучения у него была всего лишь одна пятерка. Да и ту он вписал в журнал сам, когда с Аликом Муравьевым влез по трубе в учительскую. Пятерка эта прожила один день. Ровно столько, сколько не видела ее Людмила Михайловна.
Петр Сергеевич обрадовал его:
— Учишься ты, Рогов, плохо. Поведение у тебя хуже всех. Но, может быть, это письмо заставит тебя выучить английский. И запомни, когда будешь писать ответ, что за каждым твоим словом стоит огромная страна. И все рабочие и колхозники будут краснеть за каждую твою ошибку.
Петр Сергеевич был очень строгим директором Ребята его боялись, но уважали. Потому что он был неожиданным человеком. Человеком с сюрпризом. Например, в его кабинете висела знаменитая картина «Иван Грозный убивает своего сына». Только к названию картины было прибавлено два слова «за двойки». Оказывается, великая трагедия страны — потеря наследника — произошла не из-за политических разногласий между отцом и сыном, а из-за хронической неуспеваемости младшего Рюриковича.
В общем, так или иначе, Рома Рогов сегодня шел домой с зарубежным конвертом в портфеле. Впервые в жизни он воспользовался подземным переходом, чтобы быстрые машины не отвлекали его от дум. Он не знал, что ему делать: грустить или радоваться. Письмо ведь было на английском языке, а по английскому у него была твердая двойка. И Иван Грозный, который за двойку так сурово расправился со своим сыном, вряд ли стал бы церемониться с каким-то среднеклассником Ромой. Он тем же посохом отправил бы Рому в дальнее путешествие на тот свет.
Большая коммунальная квартира, в которой жил Рома Рогов с мамой и сестрой, днем обычно была пуста. Как и большинство квартир в доме. Потому что вся детская мелкота гуляла во дворе под присмотром бабушек и дедушек.
Бабушки анализировали политическое положение в доме, а дедушки — во всем мире.
Рома быстро съел мягкую булку на кухне и выпил кружку компота. Потом пошел в комнату, сел за свой стол и стал распечатывать конверт. Первым делом из конверта выпала визитная карточка на совершенно не известном науке языке. Рома повертел ее в пальцах и отложил. Достал из конверта огромный текст на английском языке. Пожалуй, это была годовая норма диктантов для школьников девятого класса.
Роман решил применить для перевода метод общего обзора. Он первым делом подчеркнул все знакомые слова. И даже выписал их. Слова были такие:
«Друг… Письмо… Директор… Делегация… Учитель сказал… Делегация… Больше и больше… Мама… Мальчик… Розалинда… 11,5 лет… Старый… Цветок… Войти… Бумага… Любимый… Школа… Забывать… Розалинда… 11,5… Счастливый русский… Директор… Моя комната… Кровать… Книги… Кассетник… Маленький брат… Дверь на ключ… Мама… Мама… Папа… Магазин… Велосипеды… Мотоцикл… Работа… Кошка… Английский язык… Путешествие… Деревья… Пейзаж… Обезьянка… Собака… Голландия… Газета… Страна… 6 миллионов собак и кошек… 14 миллионов… Люди… Друг на друге… Одна собака… Болеть… Еда… Сосед… Цепочка… Гулять… Он… Симпатичный… Длинные уши… Мокрый нос… Парк… Другой… Собака… Кошка… Лошадь… Богатый… Два автомобиля… Два компьютера… Путешествие… Деньги… Играть… Деньги… Картины… Рассказывать… Далеко… Директор… Завтра… Пальто…»
Эта тяжелая работа отняла у него три часа. Но это было уже кое-что. Кое-что прояснилось. Ясно было, что письмо писала Розалинда, и ей 11,5 лет.
Только непонятно было, почему она сообщила об этом дважды. То ли у нее было плохо с памятью, и она забывала, о чем писала раньше. То ли считала, что ее адресат бестолковый и не поймет все с первого раза.
Потом Рома попытался связать некоторые слова в предложении и выудить хоть какой-то смысл. Смысл стал выуживаться, но какой-то бессмысленный, бестолковый.
Например, он пытался вместе связать близкостоящие слова «СТАРЫЙ», «ЦВЕТОК», «ВОЙТИ», «РУССКИЙ ДИРЕКТОР» и «КОМНАТА». Получилось, что русский директор Петр Окуньков вошел в комнату, как старый цветок.
Еще одно интересное место с собаками и кошками перевелось у него в голове так:
«Голландская газета сообщила, что в страну завезли 6 миллионов кошек и собак и 14 миллионов людей встали в очередь. Была большая давка, так что все сидели друг на друге. С одной собакой что-то произошло, наверное прищемили. И теперь за ней надо ухаживать и кормить три раза в день».
Какая-то загадочная история вышла с соседом. Он был толстый, симпатичный, с длинными ушами и мокрым носом. Его почему-то долго водили на цепочке по парку. В парке, наверное, было холодно. Он простуживался, и нос у него был мокрый.
Очень удивила Рому богатая лошадь, у которой было две машины и два компьютера и которая собиралась отправиться в путешествие за деньгами для картин.
Еще никогда в жизни Рома не занимался так долго английским языком — три часа подряд. Но, как ни странно, у него еще были силы, и он решил штурмовать письмо снова.
«Дорогой друг, я думаю ты есть очень глупый начинать письмо таким образом».
— Глупый, неглупый! — подумал он. — Слишком много она про меня знает! Сама еще неизвестно какая!
Тут ему в голову пришла хорошая мысль:
— Ведь Елизавета Николаевна знает английский!
Елизавета Николаевна была их соседка по квартире, очень пожилая женщина с короткими седыми волосами и темными проницательными глазами, очень и очень строгая. Но у них с Ромой сложились хорошие отношения. Рома часто ходил для нее в магазин и прачечную, а она делала за него задачи.
Мама не разрешала Роме обращаться к соседке:
— Решай сам.
А он незаметно подсовывал ей задачку под дверь:
«Из пункта А в пункт Б шел пешеход… навстречу шел… Требуется узнать, с какой скоростью…»
И она так же незаметно подсовывала ему под дверь:
«Со скоростью 5,5 км/час».
В этот момент из школы пришла сестра Ольга, и начался тарарам. Она хлопала кастрюльными крышками, пела, включала радио. Потом увидела на столе письмо с иностранной маркой и, потрясенная, замерла на месте:
— Ой, что это?
— Ничего! — сказал Рома. — Переписка с зарубежными одноклассниками.
Он взял письмо и скрылся в комнате Елизаветы Николаевны.
Глава вторая
МОСКВА ГОТОВИТ ОТВЕТ
Если раньше, до письма из Голландии, Рома Рогов добирался домой около часа (две спортплощадки по пути и одно училище противопожарной обороны), то теперь он тратил на дорогу до дома пять минут.
И сразу же шел к Елизавете Николаевне. Она ему говорила:
— Итак, в прошлый раз мы залезли с юной Розалиндой на дерево, чтобы увидеть пейзаж. Сейчас мы отправимся дальше. Кажется, с собакой в парк. Скорее неси словарь и тетрадку и тащи мое большое увеличительное стекло.
Безусловно, Елизавета Николаевна могла бы прочесть это английское письмо в одну минуту. Но кто бы тогда научил Рому Рогова основам английского языка!
В комнате Елизаветы Николаевны было много мебели, статуэток и семейных фотографий. Пространство вокруг стола было таким маленьким, что трудно было пройти. Но эта удивительная комната вмещала всех гостей Елизаветы Николаевны, и когда они садились за стол, становилась еще теплее и уютнее.
Рома и Елизавета Николаевна вместе работали со словарем, разбирались в будущем и прошедшем временах, узнавали, как отличить одну лошадь от двух или четырех.
Не прошло и пяти дней, как эта грандиозная работа была закончена. Рома был счастлив и потрясен. Никто и никогда в жизни не писал ему такого вежливого и интересного письма. Он читал письмо снова и снова.
«Дорогой незнакомый друг. Я думаю, что очень глупо так начинать письмо. Но я, к сожалению, не знаю твоего имени.
Директор нашей школы сказал, что я должна начать письмо так: „Дорогой мальчик или девочка!“ Но я думаю, что так было бы еще глупее. Ведь мы с тобой не знакомы, и я не знаю, „дорогой“ ты или не очень.
На прошлой неделе делегация зарубежных гостей была в нашей школе. Учитель моего класса сказал, что все эти люди — директора советских школ. Что они приехали посетить голландские школы.
Мне бы тоже хотелось посетить какую-нибудь иностранную страну, как это делают директора. Но уж, конечно, не для того, чтобы посещать школы.
В один из дней делегация этих директоров побывала и в нашей классной комнате. Мы не могли понять, что они говорили. Их язык звучал для нас очень смешно. Но в то же время это было не смешно, потому что они все время наблюдали за нами. Я сижу на первой парте, и я стала нервничать. Потому что они все время наблюдали за мной. Скорее всего потому, что у меня было пятно на кофте. Мне казалось, что оно становилось больше и больше, чем больше на меня смотрели.
У меня часто бывают пятна на одежде или одежда бывает порвана. Моя мама говорит, что я — дикарка, не могу ни минуты сидеть на месте. Что я, как мальчик. Поэтому она меня называет Робби.
А настоящее мое имя — Розалинда. Так называется цветок. Мне 11,5 лет. Я самый старший цветок в классе.
Когда эти русские директора вошли в нашу классную комнату, среди них был один, который говорил по-английски. Он сказал, что его зовут Питер Окунков и что он хочет, чтобы дети из нашего класса начали переписку с детьми вашей школы. Он хотел, чтобы мы написали о наших любимых занятиях, о нашей школе.
Я имею много разных любимых занятий. Но вдруг они все вылетели из моей головы. Это странно. Я думаю, это со мной случилось из-за взрослых, которые ходили по нашей комнате и смотрели, что мынаписали.
Я написала: „Здравствуй. Я Розалинда 11,5-летнего возраста“. И больше не знала, что писать. Наш учитель собрал письма и вложил их в конверты. Я подумала, что никогда в жизни не писала такого глупого письма. Я решила его не сдавать. К счастью, этот русский директор собирался опять придти к нам в школу.
Я подумала, что напишу письмо дома, уже по-другому, лучше, сидя в своей комнате.
У меня есть очень хорошая комната. Там есть кровать, парта, шкаф и полки, полные книг и игрушек. Я также имею свой кассетный рекордер. Я сочиняю собственные пьесы и записываю их на магнитофон. В моей комнате я могу делать все, что хочу. Только иногда мой младший брат приходит и дразнится. У него есть своя комната, однако он всегда приходит ко мне и клянчит у меня игрушки поиграть. Но никогда их не приносит обратно. Он все таскает у меня: и трех тигрят, которых можно цеплять на лампу; и Кинг-Конга, и мешок стеклянных шариков. Вот почему я часто запираю дверь на ключ, чтобы он не мог войти. Но тогда моя мама сердится, потому что не может войти в мою комнату, чтобы убрать ее. Это не потому, что она так любит убирать, а потому, что не любит, когда беспорядок и пыль. Моя мама не так уж много времени имеет убирать дом, потому что она помогает папе в магазине и в мастерской. Я еще об этом не рассказывала.
У моих родителей есть магазин, в котором продаются велосипеды и мотоциклы и ремонтируются тоже. Там стоит резкий запах резины. Мне он нравится. Моя мама занимается продажей велосипедов, а папа их чинит. Так они разделили свою работу. Каждый день они видят вокруг себя одни велосипеды. И, мне кажется, это им нравится.
Кейт Лаумер.Свойство материи
Я бы предпочла заниматься чем-нибудь другим. Когда я вырасту, я собираюсь совершить кругосветное путешествие. Может быть, на велосипеде. Потому что тогда все хорошо видно. Даже кошку или лягушку заметно. Вот почему я стараюсь хорошо учиться по английскому. Если хочешь путешествовать, надо знать иностранные языки.
Я — лучшая ученица по английскому в классе. А по физкультуре я хуже всех. Я терпеть не могу физкультурный зал. Там всегда пахнет вспотевшими ногами. Шины куда лучше пахнут. А еще я боюсь упасть со шведской стенки. По деревьям лазить интереснее, потому что можно, по крайней мере, увидеть пейзаж… или два.
Мы живем у черты города. Это место называется полдер. То есть это такая земля, которая находится ниже уровня моря.
Туго затянутый ремнями в противоперегрузочном кресле космического опытного модуля, подполковник Джейк Вандергер почувствовал легкое покалывание в сердце — он знал, что вскоре его пронзит раскаленное копье боли и невольно напрягся. Таблетки, с помощью которых ему удавалось скрывать свою болезнь от врачей, наверное, перестали действовать. Прошло всего шесть часов с тех пор, как он принял очередную таблетку. Сидевший рядом капитан Лестер Тил искоса взглянул на него.
— У вас все в порядке, подполковник?
Иностранцы считают странным, что половина нашей земли взята из-под воды. Но мы к этому привыкли. Я, например, ничего даже не замечаю.
— Все хорошо. — Вандергер заметил, что голос у капитана хриплый, и, чтобы отвлечь внимание, кивнул на десятидюймовый экран, где радостно сияло лицо полковника Джека Садстона. Он осуществлял контроль за миссией с Луны. — Лучше бы этот сукин сын помолчал немного. Он меня раздражает.
Тил усмехнулся:
Так что я люблю лазить по деревьям, а лазить по шведской стенке? Что я у обезьянка, что ли?
— Да черт с ним. Он в восторге от такой аудитории: вся Земля смотрит и слушает.
— ... Сообщаю, что модуль сейчас находится в исходной позиции и в состоянии полной готовности, — оживленно говорил тем временем Садстон.
Я посылаю тебе фирменную карточку. На ней наша фамилия. Это же и название нашего магазина.
— Полная готовность к первому полету с людьми на борту космического корабля нового типа Магнитоторзионный двигатель открывает перед человечеством новые горизонты... — Он помолчал. — Сейчас давайте-ка свяжемся с Ваном и Лесом, их модуль на солнечной орбите, до старта четыре минуты пятьдесят три секунды.
Вандергер нажал на клавишу.
Ой у вспомнила! Я очень люблю животных. Больше всего собак. Но мои родители не хотят, чтобы у меня была собака. Мой папа прочитал в газете, что в Голландии 6 миллионов собак и кошек. И только 14 миллионов людей. И у нас больше нет места буквально ни для одной собаки. В нашей стране слишком много народа, и все сидят буквально друг у друга на голове. Еще моя мама боится, что, если мы купим собаку, ей придется за ней ухаживать. Расчесывать ее, кормить три раза в день, ходить с ней на прогулку. Это несправедливо. Потому что все это могу делать я сама.
— Вас слышу, контроль, — проговорил он. — Мы с Лесом готовы к старту. Вид отсюда роскошный. Земля, как полумесяц. А Луна, Джек, отсюда кажется очень маленькой и не ярче, чем добрый старый Сириус. Конец.
— Пока мы ждем, слеша Вана мчатся к нам со скоростью света, — вещал Садстон. — Но даже при этой фантастической скорости — достаточной, чтобы обежать Землю десять раз за секунду, — требуется целых двадцать восемь секунд...
У нашего соседа есть собака. Я беру цепочку и хожу с ней гулять в парк. Это очень веселый пес. Он такой симпатичный, у него длинные мягкие уши и мокрый нос. А раз нос мокрый, значит, он здоров.
«Вас слышу, контроль...», — вернулись слова Вандергера, ретранслируемые телезрителям на Земле.
— Спектакль, — фыркнул он. — Мы же испытываем этот двигатель в крошечную долю его силы. Под нами энергетическая установка, которая может в секунду высвободить столько же энергии, сколько все человечество за предшествующую историю. А что планируется? Крошечный шажок в космос.
— Успокойтесь, подполковник. — У Тила насмешливо вздернулись уголки губ. — Вы же не хотели бы рисковать жизнью людей в непродуманных экспериментах?
Наш сосед толстый и ленивый, он не хочет ходить с собакой в парк. Мой сосед надеется, что его собака тоже станет толстой со временем и тогда они оба станут сидеть дома. Смотреть колбасу по телевизору. А я назло ему беру собаку в парк или в полдер, и собаке это нравится.
— Ты когда-нибудь слышал о Колумбе? — проворчал Ван-дергер.
Они помолчали.
Когда я стану взрослой и буду иметь свой дом, я возьму эту собаку себе. Я возьму еще одну собаку, чтобы ей не было скучно. И еще у меня будут жить кошки и лошадь, если я, конечно, буду богатой.
— ... Пятьдесят три секунды, и отсчет продолжается, — эффектно звенел голос Садстона.
Тип с трудом повернул голову — мешали ремни — и вопросительно посмотрел на Вандергера.
Мои родители небогатые люди, они такие же, как все. Одна девочка из моего класса из богатой семьи. У ее родителей есть две машины, два компьютера, а животных нет ни одного. Правда, странно?
— Обо мне не думай, парень, — сказал подполковник. — Мы сейчас совершим наш лягушачий прыжочек, подождем десять минут, пока все запишется на ленты, и вернемся назад, чтобы нас погладили по головке.
— Пятнадцать секунд, отсчет продолжается, — завывал Садстон. — Четырнадцать секунд. Тринадцать...
Тил и Вандергер отработанным движением положили руки на рычаги.
Если я буду богатой, я буду много путешествовать. Мама спрашивает: „А кто тебе даст на это денег?“ Я не знаю, что ей ответить. Но месяц назад мой папа подарил мне гитару, настоящую. Она не новая, но выглядит очень красивой. Я буду долго тренироваться играть и тогда смогу путешествовать и играть на гитаре. Я буду так зарабатывать деньги. Или я буду рисовать картины и продавать. В общем, я что-то придумаю, чтобы достать денег.
— ... Четыре. Три. Два. Один. Прыжок!
Одновременно оба астронавта повернули большие спаренные, окрашенные в белый цвет рычаги. Они услышали нарастающий гул и ощутили сильную перегрузку.
Вот такое письмо я написала. Надо бы рассказать, как я выгляжу, но я не буду. Я и так слишком много рассказала. Я никому еще так много не рассказывала. Хорошо, что мы далеко друг от друга живем.
Тил не сразу справился с головокружением, которое охватило его в ту же секунду, когда торзионный двигатель швырнул крошечный корабль в глубокий космос. Он стиснул подлокотники кресла, борясь с тошнотой и острым чувством тревоги.
Все в порядке, сказал он себе. Ничего не случится. Через три часа ты будешь опять на борту базового корабля. Успокойся...
Завтра я это письмо суну в карман пальто вашего советского директора. Я купила для него большую марку. Хотя не знаю, нужно ли это делать. До свиданья. Это визитная карточка моего папы».
Все о\'кей. Он знал, что делать в любой мыслимой и немыслимой ситуации. Нужно следовать предписаниям. Все очень просто. Этот секрет он раскрыл давно, когда понял, что рожден для военной службы; секрет создал ему репутацию храброго человека. Но для него храбрость означала лишь умение следовать предписанному курсу...
Рома сидел и размышлял:
Он открыл глаза, быстро осмотрел шкалы приборов, повернулся к Вандергеру. Подполковник выглядел бледным, больным.
— Прыжок на сорок два миллиона миль, плюс-минус полмиллиона, — сказал Тил За время ноль, ноль, ноль секунд.
— Надо же, в Голландии на одного человека приходится почти по половине кошки или собаки, а девочки лазают по деревьям, чтобы увидеть пейзаж или два. Там запросто можно завести лошадь и путешествовать, играя на гитаре.
— Ох-х! — выдохнул Вандергер. — Резвая у нас коняга! Из командного репродуктора послышался хриплый шепот: —... Сообщаю, что модуль сейчас находится в исходной позиции и в состоянии полной готовности. — Это был знакомый голос Садстона.
— Мы обогнали радиоволны, — заметил Тил.
Девочка Розалинда ему очень понравилась. Ему понравилось, как она придумала засунуть письмо в карман русского директора Питера Сергеевича Окункова и таким образом избежала надзора своих голландских учителей.
— Боже мой, Тил, — с чувством сказал Вандергер — Я вот думаю: что эта штука может сделать, а? На что она способна, если дать ей волю?
У Тила заколотилось сердце. Он уже чувствовал, что сейчас будет, и не сводил глаз с Вандергера. И тот смотрел на него с каким-то особым выражением. Возможно, он думал как раз о том, что у Тила репутация бесстрашного человека?
— Ишь ты! Их учителя, как наши, все хотят знать. Не выйдет!
— Ну что, пришпорим конягу? — размеренно проговорил Вандергер.
— Вы говорите о намеренном отклонении от программы миссии? — Голос Тила звучал очень ровно.
Теперь предстоял второй, более сложный этап его новой английско-голландской жизни — надо было писать ответ. И, как принято в многовековой дипломатической традиции, на английском языке.
— Нам пришлось бы отключиться от запланированной последовательности и дать новую программу, — продолжал Вандергер. — Пройдет четыре минуты, прежде чем Садстон что-то заметит. А уж остановить нас не смогут.
— Вся система управления спарена, — продолжал Вандергер помолчав. — Мы можем сделать это только вместе. — Он встретился глазами с Тилом, но, не выдержав взгляда, отвернулся.
Сначала Рома стал писать письмо по-русски. В этот процесс активно включилась Ольга:
— Забудем об этом, — быстро проговорил он. — Ты молод, у тебя карьера, семья. Мою дурацкую идею...
— Ты начни с того, что у тебя есть сестра. Ей это будет интересно.
— Нет, она не дурацкая, — оборвал его Тил хриплым голосом. — Я согласен.
— Именно с этого я и начну, — сказал Рома. — Дорогая Розалинда, у меня есть сестра. Она очень бестолковая.
— Сам ты бестолковый! — сказала Ольга и ускакала к подружке вязать модный шарф. Рома стал сочинять:
— Я настроил систему наведения на Андромеду, — сказал Вандергер. Боль по-прежнему не уходила, она притаилась, и прыжок, конечно, ничего хорошего не принес. Но она немного подождет, ради такого-то дела. Должна подождать...
— Какую мощность включать? — спросил Тил.
— Давай на полную катушку. Раскроем все возможности этой штуки Посмотрим, на что она способна.
«Уважаемая Розалинда! Я живу хорошо. Меня зовут Рома Рогов. Мне 12 лет, я пионер. Я тоже люблю сидеть на дереве. Уменя тоже есть, как у тебя, сестра. То есть наоборот. У меня, как у тебя брат, естьтакая же сестра.
Пальцы Тила запорхали по клавишам
— Станции слежения только что сообщили о новом положении экспериментального модуля. Он сейчас на орбите Марса, — прозвучал взволнованный голос полковника Садстона. — Ван, отзовись!
Я немного задержался с ответом, потому что я семь дней читал твое письмо. И еще семь-восемь дней буду писать ответ.
— Я тебе сейчас отзовусь, — проворчал Вандергер
Я живу в квартире из трех комнат с соседкой Елизаветой Николаевной. Моя мама архитектор. Она проектирует детские сады. Это такие сады для детей. Мой папа женился второй раз и с нами не живет. У нас дома стоит большая чертежная доска. Мама иногда на ней чертит по вечерам.
— К старту готов, сэр, — формально доложил Тил.
— Последняя возможность передумать, — заметил Вандергер.
У нас в классе 40 человек. В основном это мальчики. Хотя среди них есть и девочки. Их двадцать один человек. Вернее, двадцать одна человек… то есть их двадцать одна девочка.
— Вы можете пойти на попятную, если хотите, — проговорил Тил сквозь зубы.
Недавно мы всем классом ездили в город Загорск. Это такой город в Московской области. Мы были в музее. Я узнал, что был такой русский святой Сергий Радонежский. Он помог нашему главному князю Дмитрию Донскому выиграть главное сражение у татарского ига. Я очень удивился: оказывается, от святых бывает польза. Я даже купил его портрет в виде иконы из бумаги.
— Прыжок! — приказал Вандергер. Две пары рук передвинули рычаги. Гудение перешло в тончайший визг, давление нарастало... Вандергер потерял сознание.
Завтра мы всем классом идем в театр. Будем смотреть „Конька-горбунка“. Это такая русская народная лошадь. Она волшебная и похожа на маленького верблюда. Она помогает Ивану-дураку достать волшебное перо жар-птицы. Потом целую птицу. Потом помогает достать жену-царевну.
В этот раз, понял Тил, все обстоит хуже — намного хуже. Кресло вздыбилось под ним, и казалось, что он летит кувырком в бездну. Тошнота подкатывала волнами, на лбу выступил холодный пот. Тело вибрировало в унисон с надрывным воплем тор-зионного двигателя.
Потом вдруг тишина. Тил сделал глубокий вдох, открыл глаза. Командный экран был пустым, приборы...
Зимой я люблю играть в хоккей во дворе. А летом я люблю рисовать. Я умею разрисовывать шкатулки и ложки.
Тил не верил своим глазам: шкалы всех приборов стояли на нуле. Такого просто не могло быть. Наверно, при прыжке пробило все предохранители в модуле. Тил посмотрел вверх — на купол прямого видения.
Чернота, полная, всеохватная.
Тил повернулся к Вандергеру:
Еще я умею мыть пол, стирать, ходить в магазины и буду крупным ученым.
— Что-то не в порядке. Наши экраны... — Он умолк. Вандергер лежал, обмякнув в своем кресле, лицо его было восковым.
— Вандергер! — Тил отстегнул свои ремни, взял руку командира: пульс не прощупывался. — Спаренное управление, — пробормотал он. — Джейк, очнитесь. Я один не справлюсь. Вы меня слышите, Джейк? Очнитесь!
Летом мы живем на даче под Москвой. Или я еду в пионерский лагерь в Малаховку. Это такая станция. Там есть большое озеро с рыбой, и мы ловим рыбу и купаемся. Я могу сидеть под водой очень долго. Особенно если мы купаемся без разрешения, а мимо идет старшая пионервожатая.
Тил встряхнул вялую руку командира. Голова Вандергера упала на грудь. Тил перегнулся, чтобы посмотреть на его плече индикаторы жизненно важных систем организма Сердцебиение было слабым, дыхание поверхностным. Жизнь едва мерцала в нем.
Однажды мы убежали с ребятами купаться ночью без разрешения. И вдруг пришли вожатые. Мы спрятались в камышах. И вдруг пришел директор. И вожатые тоже спрятались в камышах. Они тоже пришли без разрешения. Хорошо, что они нас не заметили. Только директор не прятался. Он померил температуру в озере градусником и ушел. На другой день мы все чихали и кашляли. Вожатые тоже.
Тил откинулся на спинку кресла. Заставил себя глубоко дышать — еще и еще. Постепенно панический страх отступил.
Дорогая Розалинда, приезжай в Москву. Мы с сестрой и мамой и соседкой Елизаветой Николаевной будем тебе очень рады».
О\'кей. Они решились на авантюру, и что-то случилось. Но все еще может кончиться хорошо, если он будет следовать правилам.
Прежде всего нужно привести в чувство Вандергера. Он вытащил диагностико-лечебное устройство из ниши, вспоминая все, чему его учили. Один за другим присоединил датчики монитора к контактам на костюме Вандергера.
Через четырнадцать минут Вандергер зашевелился и открыл глаза.
— Вы потеряли сознание, — быстро проговорил Тил. — Как вы себя чувствуете?
— Я... в порядке. Что?..
Не прошло и двух недель, как письмо с помощью Елизаветы Николаевны было переведено на английский язык и отправлено в Голландию.
— Мы совершили прыжок. Что-то получилось не так. Экраны все отключились, связи нет.
— Как... далеко?
— Не знаю, говорю вам! — Тил услышал истерические нотки в своем голосе, крепко стиснул зубы. — Я не знаю, — повторил он уже спокойнее. — Сейчас будем прыгать назад. Всего-то и делов — вернуться по пройденному пути... — Он заметил, что пытается успокоить прежде всего себя, и замолчал.
— Надо определить... наше местоположение, — задыхаясь, проговорил Вандергер. — Иначе... все впустую.
Глава третья
— К черту все это! — отрезал Тил. — Вы больны. Вам необходима медицинская помощь.
Вандергер попытался поднять голову и взглянуть на панель.
ОТВЕТ МОСКВЫ
— Приборы словно взбесились, — сказал Тил. — Мы должны...
— Ты проверил все контуры?
— Еще нет, я занимался вами.
— Почта какая-нибудь есть? — спрашивала Розалинда каждый раз, когда из школы днем вбегала в магазин.
— Проверь.
Тил сделал, что от него требовалось.
— Здравствуй, — говорили ей родители. — Ничего нет.
— Все системы в состоянии готовности, — доложил он.
— Ладно, — произнес Вандергер слабым голосом. — Контуры в порядке, но экраны ничего не показывают. Наверно, что-то их маскирует... Давай посмотрим. Задействуй аппаратуру прямого видения.
Это продолжалось почти две недели. В первые дни Розалинда спрашивала иначе: «Есть ли для нее письмо из России?» Мама поправляла ее:
Руки Тил а дрожали, когда он установил объектив в нужное положение. Он мысленно выругался, покрутил настройку. В поле зрения появилась бледно светящаяся прямоугольная решетка — одна из внешних радиационных поверхностей модуля. Линза, следовательно, была чиста. Но почему дальше такая чернота9 Он еще покрутил настройку, поле зрения переместилось за решетку. В нем оказался ярко светящийся продолговатый, похожий на облако объект.
— Что-то есть, — сообщил Тил. — Слева.
— Не из России. Из Советского Союза. Люди, мечтающие путешествовать, должны знать правильное название страны.
Он внимательно изучал этот овальный мазок света. Около тридцати дюймов в длину, решил он, и на расстоянии всего сотни футов.
— Смотри справа по борт}\', — сказал Вандергер.
Тогда Розалинда стала кричать с ходу:
Тил увидел второй объект, в полтора раза больше первого. Сбоку висели два неправильной формы объекта поменьше. Прищуриваясь от бившего в глаза света, Тил подрегулировал фильтр Яркое сияние, окружавшее самый большой объект, потускнело. Теперь он мог рассмотреть детали, сгустки света, изгибающиеся в две спирали от центрального ядра...
Когда Тил понял, что он видит, он почувствовал себя совершенно раздавленным...
— Мама, есть письмо из Советского Союза?
Если в магазине были покупатели, мама сердилась и жестом приказывала ей помолчать.
Вандергер смотрел на светлые пятна, почти забыв о стальном копье в груди. Андромеда и Магеллановы облака, Большое и Малое. А это, поменьше, Млечный Путь, родная галактика.
А однажды объяснила:
— Какого черта! — изумленно проговорил Тил. — Даже если мы на полпути к Андромеде — миллион световых лет, — это должно стягивать не больше секунды дуги! А здесь кажется, что можно рукой достать!
— Послушай, Розалинда, когда в магазине есть покупатели, не вскакивай со своими вопросами. Есть люди, которые… как бы тебе это сказать… считают не совсем правильным получение писем из Советского Союза. Эта страна не всем нравится.
— Включи камеры, Лес, — прошептал Вандергер. — Нужно все заснять.
Розалинда не могла понять этого. Она хотела получить объяснения. Но в этот момент забренчал колокольчик.
— Убираемся отсюда, Вандергер! — Тил не слушал его. — Боже мой, я не думал...
— Проклятый звонок! Ну почему у нее мама не такая, как все. Зачем она зарабатывает деньги? Сидела бы дома, заботилась о детях. Придешь из школы — а тебя уже ждет горячий чай. У всех друзей Розалинды были такие мамы. Вернее, почти у всех.
— Никто не думал. Вот почему мы должны произвести съемку...
— Хватит с нас! Возвращаемся!
Но с этого дня она стала просто спрашивать:
Вандергер посмотрел на Тила. Тот был бледен, глаза бегали. Несомненно, он сильно потрясен. Но его нельзя винить. Миллион световых лет одним прыжком! Световой барьер теперь постигла та же участь, что когда-то и звуковой.
— Немедленно, — настаивал Тип. — Пока...
— Есть для меня письмо?
— Да, — выдавил Вандергер, — пока ты не оказался здесь наедине с трупом. Ты прав. О\'кей. Приступай.
Он лежал, прислушиваясь к своему организму. Боль пронизывала грудь частыми взрывами. Он может отключиться в любую секунду. А управление сдвоенное, нужны они оба, чтобы вернуть модуль обратно по курсу. Нельзя терять время.
— Нет, — отвечала мама из-за прилавка.
— К старту готов, — доложил Тил.
— Прыжок, — прошептал Вандергер и нажал рычаги. Вмиг не осталось ничего, кроме боли.
— Нет, — отвечал папа из мастерской.
Тил помотал головой, моргая, разогнал туман в глазах, потом жадно осмотрел панель.
Их квартира находилась на втором этаже, над магазином. Спросив о письме, Розалинда сразу бежала наверх — посмотреть, что там натворил без нее младший брат Вильям. Ему было девять лет. Он был крикливым и требовательным ребенком.
Ничего не изменилось. Приборы по-прежнему стояли на нулях, экран был пуст.
Он все время дразнил ее:
— Вандергер, не получилось... — У Тила перехватило горло, когда он увидел неподвижную фигуру в соседнем кресле. — Джейк! Вы не можете умереть! Только не сейчас! Я же навсегда останусь здесь! Джейк! Очнитесь! Очнитесь! — словно издалека слышал он свои вопли...
— У нас с папой велосипедный магазин, а не сказочный лес. Надо работать, а не путешествовать.
Вандергер всплывал из невообразимой глубины — и вот оказался на волнистой поверхности моря боли. Некоторое время он просто лежал, борясь за каждый вдох. Потом с трудом повернул голову.
Кресло Тила было пустым.
Он повторял за папой все, как папу… то есть, попугай.
Что же это значит, в двадцатый раз спрашивал себя Вандергер, что же это значит? Что случилось? Они прыгнули, он чувствовал, как торзионный двигатель дал тягу...
И Тил... Где Тил, черт возьми? Покинуть модуль он не мог, ведь аппарат герметичен.
Но его не было. А там, за куполом, по-прежнему висела Андромеда, величиной с таз, и Млечный Путь. Всего этого быть просто не могло. Возможно, он умирает и уже не в силах отделаться от галлюцинации?
Прошло три недели. Письма не было. Розалинда теперь его не очень-то и ждала. Она просто по привычке узнавала:
Нет. Вандергер отверг это предположение. Здесь что-то случилось. Вдруг вспомнилась фраза: «Пространство — это свойство материи...»
А где нет материи, там... нет пространства.
— Почта есть? — все равно как бы она спрашивала: «Как дела?»
— Ну конечно, — прошептал Вандергер. — Если бы мы хорошенько подумали, то поняли бы, что теоретически для маг-нитоторзионного двигателя нет предела Мы включили его на полную мощность — и кривая сошла с ленты. Нас выбросило за пределы галактики в ту область, где плотность материи составляет один ион на кубический световой год. До самого конца пространства, в тупик. Ничего странного, что мы не пролетели дальше и не смогли прыгнуть обратно. Ноль — это лишь особый случай бесконечности. И дальше нуля мы не уйдем, даже если будем путешествовать в вечность.
Взгляд упал на пустое место Тила. Где же все-таки Тил? Как объясняет теория о негативном пространстве исчезновение Тила?
Она даже начала думать, что ничего не выйдет из этой переписки. А папа, который чинил велосипеды черными, как уголь, руками, часто толковал ей:
Боль вспыхнула с новой силой, сознание начало затуманиваться. Ну вот, успел подумать он...
— Советский Союз — огромная-преогромная страна. И там твое письмо может легко затеряться. Это во-первых. Но есть еще кое-что. У них другая система жизни. Они думают так же, но по-другому. Может быть, они не пропустят твое письмо через границу, чтобы ты не влияла на мысли их детей.
Вандергер стоял на гравийной дорожке у озера. Был рассвет, над водой висел легкий туман. За расплывчатой линией деревьев на дальней стороне вздымался холм, усыпанный невысокими домами. Он сразу узнал это место: озеро Берил. И вспомнил дату: 1 мая 2007 года. Все казалось таким знакомым, будто было вчера, а не двадцать лет назад. Маленький отель для лыжников, пустующий весной, цветы на столе, корзина с ланчем, упакованная официантом...
И Мирла. Он знал, еще не повернувшись, что она стоит там, улыбаясь... Такой он помнил ее все эти годы...
Розалинда слушала с удивлением. Этих русских директоров школ ведь пропустили через границу. Этот Питр Окунков даже сам просил написать письма русским ребятам.
Музыка звучала очень громко, и Тил, поднимая рюмку, чтобы ее наполнили, был рад этому шуму, рад толчее, с радостью ощущал прильнувшую к нему девушку.
На мгновение всплыло фантомное воспоминание о другом месте — мучительное ощущение жуткого одиночества и удушающего страха. Тил усилием воли отбросил это воспоминание и, наклонившись, впился в губы девушки.
— Папа, — говорила она. — Я ничего не понимаю.
— Ван, что-нибудь случилось? — спросила Мирла. Улыбка ее стала меркнуть.
Отец только разводил руками и отвечал:
— Нет, ничего, — удалось выговорить Вандергеру. Каким реальным все кажется, думал он, не менее реальным, чем была когда-то жизнь.
Мирла осторожно коснулась его руки, заглянула в глаза.
— Это очень сложно даже для взрослых.