В голове стучало все сильнее, как будто там забивали сваи. Забыла сказать, что я совершенно не переношу духоты. В детстве даже в обмороки падала в школе пару раз. Мне необходим свежий воздух, особенно ночью, из-за этого вечно с Ромой ругались, он орал, что я хочу его смерти через вымораживание.

(пер. с англ. В. Шитикова)

Я стояла у окна и бессильно стучала по стеклу. Ну да, клиника для психов, которые могут броситься в окно. Да тут третий этаж, вряд ли насмерть. А ведь доктор, будь он неладен, говорил, что у него больные спокойные, да и не больные вовсе, а просто утомленные жизнью. Отдыхают тут от забот. За большие деньги.

Фотографии Мироненко, которые Балларду показали в Мюнхене, мало о чем говорили. Только на одной или двух можно было разобрать лицо агента КГБ, а все остальные, крупнозернистые и в пятнах, искажали его облик. Баллард не очень расстроился. Из своего обширного и подчас горького опыта он знал, сколь обманчива внешность. Но помимо зрения есть и другие способности — остатки тех чувств, что атрофировались к нашему времени; он умел включать их в игру и разнюхивать самые мелкие признаки обмана. Эти способности при встрече с Мироненко помогут узнать правду.

Ага, а окна забили насмерть. Небось и разбить не получится, поставили суперпрочное стекло.

Правду? Во всем этом есть какая-то загадка, и не станет ли лучшей тактикой искренность? Сергей Захарович Мироненко одиннадцать лет возглавлял отдел «С» в управлении КГБ и имел доступ к самой засекреченной информации о тайной агентуре Советов на Западе. Однако в последние недели он отчего-то разочаровался в своих хозяевах и был готов перебежать, что стало известно британским спецслужбам. Чтобы окупить те непростые действия, что будут предприняты в его интересах, он обязался в течение трех месяцев действовать в качестве двойного агента внутри КГБ, после чего его примут в объятия демократии и спрячут там, куда не доберутся его мстительные владыки. Балларду нужно встретиться с русским один на один и попытаться установить, насколько искренним является его отход от коммунистической идеологии. Ответ следует искать не в словах Мироненко — это Баллард знал наверняка, — а в едва заметных оттенках его поведения, которые способен уловить лишь инстинкт.

Ну, до такого я еще не дошла, чтобы стекла бить. Хотя хочется.

В свое время подобная головоломка показалась бы Балларду увлекательной и все его мысли сосредоточились бы на разматывании витков запутанного клубка. Так поступает человек, убежденный, что его действия оказывают решающее влияние на ход мировых событий. Теперь Баллард стал мудрее. Секретные службы Запада и Востока годами корпели над своей рутиной. Составляли заговоры, кривили душой, порой (хотя и редко) проливали кровь. Случались и побеги, и обмены пленных, и маленькие тактические победы. Но в итоге все всегда оставалось в одном и том же положении.

И тут я увидела, что за окном мелькнула какая-то тень.

Взять, к примеру, этот город. Впервые Баллард попал в Берлин в 1969 году. Ему исполнилось двадцать девять, годы тренировок укрепили его тело, он был здоров и не чужд удовольствий. Однако он не чувствовал себя комфортно. Баллард считал этот город неприятным и даже зловещим. Берлин увлек Оделла — его коллегу в первые два года работы, — что доказывало действенность городских чар; и однажды Баллард почувствовал себя потерянным для жизни. Разделенный пополам Берлин стал ему ближе, чем Лондон. Тяжесть, несбывшийся идеализм и — возможно, острее всего — ужасное одиночество этого места подходили Балларду. Он и город, живущие в пустыне умерших амбиций.

Я раздвинула занавески пошире и погасила бра над кроватью. Света оно давало немного, только если читать. Хотя ни одной книжки я в палате не нашла.

Он нашел Мироненко в картинной галерее. Баллард не ошибся — фотографии действительно врали. Русский выглядел старше своих сорока шести и казался более болезненным, чем на украденных снимках. Ни Баллард, ни Мироненко не подали виду, что они знакомы. Они полчаса бродили между картин, причем Мироненко проявлял большой и, во всей видимости, подлинный интерес к живописи. Убедившись в том, что за ними нет слежки, Мироненко покинул здание и довел Балларда в укромное предместье Далем, в безопасный, по общему мнению, дом. Там они устроились в маленькой нетопленой кухне и начали разговор.

И за окном я увидела привидение.

Мироненко не слишком уверенно говорил по-английски, хотя Балларду показалось, что эти затруднения — скорее тактические, чем грамматические. Он вполне допускал такое в ситуации с русским; ведь на редкость неприятно выказать себя менее компетентным, чем собеседник. Но, несмотря на трудности с языком, признание Мироненко было недвусмысленным.

Самое настоящее привидение, потому что как иначе назвать призрачную фигуру в белом, которая висела на уровне третьего этажа и заглядывала в мое окно?

Говорила уже, что я – девушка неглупая. И в разную ерунду не верю, поскольку за плечами у меня математический факультет, а все знают, что математика – наука точная.

— Я больше не коммунист, — заявил он без обиняков. — Вот здесь, — он ткнул себя в грудь, — я не член партии уже много лет.

Он достал из кармана носовой платок и стянул с руки перчатку; достал из складок платка пузырек с таблетками.

Но все равно первым моим поползновением было отскочить от окна и завизжать. Отскочить-то я отскочила, но натолкнулась на стул и от боли пришла в себя, так что орать и визжать не стала. А попыталась рассмотреть фигуру повнимательнее.

— Извините, — сказал он, вытряхивая таблетки. — У меня сильные боли. В голове, в руках.

Баллард подождал, пока русский проглотит свои пилюли, затем спросил:

И увидела, что белые одежды – это не что иное, как махровый халат, такой же, как у меня вот висит у кровати. А из-под халата торчат пижамные брюки, только не как у меня, в игрушечных зайчиках, а просто полосатые.

— Что заставило вас усомниться?

Так. Уже легче. То есть там, за окном, вовсе не привидение, а пациент этой самой нервной клиники. Такой же, как я.

С той только разницей, что я спокойно сижу в палате, а этот гуляет по карнизам. А доктор еще говорил, что у них психов нет. Да вот же он, за окошком, – форменный псих.

Мироненко спрятал пузырек. Его широкое лицо ничего не выражало.

— Как человек теряет свою… свою веру? — произнес он. — Это то, что я видел слишком часто или слишком редко, может быть?

Увидев меня, псих поднял голову и улыбнулся. С виду ничего страшного – не скалится, слюна не капает, стекло ногтями не царапает – стало быть, небуйный. Только движения какие-то странные делает, пассы, что ли…

Он посмотрел в лицо Балларду, пытаясь определить, дошел ли до него смысл сбивчивой фразы. Не найдя подтверждений, попробовал еще раз.

— Я думаю, что человек, не чувствующий себя потерянным, потерян.

Мужчина, а это был, несомненно, мужчина, поскольку я разглядела жиденькую бороденку у него на подбородке, посмотрел вверх, потом поднял руки, прижал правую, сложенную горстью, как будто что-то держал, к левой ладони и сделал поворотное движение.

Мироненко изложил парадокс весьма элегантно. Подозрения Балларда относительно его настоящих познаний в английском языке подтвердились.

— Сейчас вы чувствуете себя потерянным? — спросил Баллард.

Мироненко не ответил. Он стащил вторую перчатку и стал разглядывать собственные руки. По-видимому, таблетки не облегчили его страданий. Он сжимал и разжимал кулаки, как больной артритом, проверяющий свое состояние. Наконец он поднял голову и сказал:

Потом снова уставился на меня.

— Меня учили, что у партии есть ответы на все вопросы. Это избавляло меня от страха.

— А теперь?

Я развела руками и извиняюще улыбнулась.

— Теперь? — переспросил он. — Теперь меня посещают странные мысли. Они приходят из ниоткуда…

— Продолжайте, — проговорил Баллард.

Мироненко слабо улыбнулся.

С психами спорить не нужно, это все знают. И хоть если он придет в ярость, то стекло точно не выбьет, оно прочное, но зато может прыгнуть вниз. И переломает себе конечности, а я буду виновата. То есть нет, конечно, но будет шум.

— Вы должны видеть меня насквозь, ведь так? Даже мои мысли?

Больной снова посмотрел наверх, потом уставился на меня. Машинально я тоже повернула голову и увидела наверху эту странную штуку. И тут до меня дошло, что этот тип говорит о ней.

— Конечно.

Мироненко кивнул.

Надо же, псих-то он псих, а соображает!

— С нами будет то же самое, — заявил он и, сделав паузу, продолжил: — Иногда мне кажется, что я должен раскрыться. Вы меня понимаете? Я должен треснуть, внутри меня все клокочет. И это пугает меня, Баллард. Мне кажется, они видят, как я их ненавижу. — Он посмотрел на собеседника — Вам нужно торопиться, иначе они меня расколют. Я стараюсь не думать, что они со мной сделают.

Он опять умолк. Любая тень улыбки, даже печальной, исчезла.

Мужчина радостно закивал – мол, правильной дорогой идешь, товарищ!

— В комитете есть такие отделы, о которых даже я ничего не знаю. Специальные клиники, куда не может проникнуть никто. Они умеют раскрошить человеческую душу на куски.

Я влезла на стул и повернула странную штуковину, которая оказалась ручкой, два раза, как показывал тип за окном.

Баллард, как прагматик, подумал о том, что русский несколько перехватил с высокими материями. Он сомневался, что попавшего в лапы КГБ будет занимать вопрос о душе. Лучше беспокоиться о теле с его нервными окончаниями.

Они говорили час или больше, беседа переходила от политики к личным воспоминаниям, от болтовни к признаниям. К концу встречи у Балларда не оставалось сомнений в том, что неприязнь Мироненко к коммунистам — не фальшивка Русский, по его собственным словам, стал человеком без веры.

На следующий день Баллард встретился с Криппсом в ресторане отеля «Швайзерхофф» и сделал устный отчет по делу Мироненко.

Ничего не случилось.

— Он готов и ждет. Но он настаивает, чтобы мы поторопились с решением.

— Ну конечно, он на этом настаивает, — ответил Криппс.

Но псих не расстроился. Очень артистично он показал, что странную ручку нужно слегка приподнять, потом чуть повернуть влево, а потом опустить.

Сегодня его стеклянный глаз доставлял ему неудобства; наверное, холодный воздух сделал его малоподвижным, думал Криппс. Иногда глаз двигался медленнее, чем настоящий, а иногда даже приходилось слегка подталкивать его пальцем, чтобы привести в движение.

— Решение нельзя принимать с ходу, — сказал Криппс.

Что я и сделала, и с третьего раза у меня получилось.

— А в чем проблема? У меня нет никаких сомнений относительно его намерений или его отчаяния.

— Хорошо, — отозвался Криппс, — а есть что-нибудь на десерт?

Окно так резко открылось, что я едва не слетела со стула, этот самый тип успел меня подхватить. Затем он ловко протиснулся в щель, подобрав полы халата, как женщина подбирает подол юбки, из чего я сделала вывод, что халат для него – одежда привычная. И что путешествие ночами по карнизам тоже не в новинку.

— Вы сомневаетесь в моих выводах? Я правильно понял?

— Давай что-нибудь сладкое, чтобы я не думал о нем как о полном негодяе.

В комнате было темновато, я включила бра над кроватью, и мой гость (если можно так назвать человека, который без приглашения входит ночью в окно) тут же задернул занавески.

— Вы считаете, я в нем ошибся? — завелся Баллард. Ответа не последовало, и он перегнулся через стол: — Так следует вас понимать?

— Я просто призываю к осторожности, — сказал Криппс. — Если мы все же решимся взять его к себе, русские очень обидятся. Мы должны быть уверены, что дело стоит той бури, которую оно вызовет. Слишком все неустойчиво.

– Добрый вечер! – сказал он чуть дребезжащим, словно надтреснутым голосом и церемонно поклонился, что выглядело весьма забавно при таком облике.

— А когда оно бывает устойчиво? — спросил Баллард. — Назовите мне время, когда перед нами не маячил какой-нибудь кризис.

Он откинулся в кресле и попытался по лицу угадать мысли Криппса. Стеклянный глаз блестел сильнее, чем настоящий.

Был он болезненно худ и, если бы не сутулился, то казался бы очень высоким. А так просто вытянутым – длинные, тонкие руки и ноги, длинное бледное лицо со впалыми, ввалившимися щеками, длинные седоватые волосы и довольно жиденькая бороденка. При всем том он не казался неопрятным.

— Я сыт по горло этими играми, — пробурчал Баллард.

Стеклянный глаз повернулся.

– Так уже вроде не вечер, а глубокая ночь, – усмехнулась я, – часа три небось.

— Из-за русского?

– Простите мою бесцеремонность! – расстроился посетитель. – Но я увидел, что вы не спите, и осмелился… Но если вы против, то я немедленно уйду…

— Может быть.

— Поверь мне, — проговорил Криппс, — у меня есть веские основания быть осторожным с этим человеком.

– Нет-нет! – Я решила, что этот тип вполне адекватный и может рассказать мне что-нибудь полезное. – Давайте уж поговорим. Меня зовут Алена, я здесь ненадолго, а вы кто?

— Назовите хоть одно.

— Это неподтвержденные сведения.

– Я – Иннокентий, живу здесь уже давно. – Он вздохнул. – Здесь так тихо и спокойно… а там, за оградой, мир такой чужой и злобный… – В голосе его прозвучала самая настоящая тоска.

— Что же у вас есть на него? — наседал Баллард.

Нет, он точно если не псих, то нервы не в порядке. Ну, клиника-то нервная…

— Кое-какие слухи, — ответил Криппс.

— Почему меня не поставили в известность?

– А зачем вы гуляете ночью?

Криппс покачал головой.

— Теперь это чисто теоретический вопрос, — сказал он. — Ты сделал хороший отчет. Ты должен понять: если все происходит не так, как ты считаешь правильным, это вовсе не значит, что ты ошибаешься.

– Ну, здесь все-таки режим, и у Рудика такая система, чтобы больные не пересекались друг с другом.

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь, — возразил Криппс. — Тебя это мучает, и я вовсе не порицаю тебя за это.

– Да, мне говорили…

– А все-таки хочется иногда пообщаться с живым человеком… виноват, любопытен я… – Иннокентий улыбнулся, от этого лицо его стало гораздо приятнее. – Увидел, что вы пытаетесь окно открыть, и не удержался. Теперь вам лучше?

– Да, спасибо. – Я осознала, что шум в ушах стих, только в горле все еще саднит. – Еще бы попить, а воду мне не принесли.

– Эта сестричка, Оленька, очень славная, но вечно все забывает. А вот мы сейчас… – Иннокентий открыл встроенный шкаф, присел и почти скрылся в нем.

– Где же это… – послышался треск, потом рухнула вешалка с моим пальто.

– Ну вот. – Иннокентий вылез из-под обломков, держа в руке бутылку кока-колы и пачку печенья.

– Откуда это? – спросила я, водружая на место вешалку.

– А это тут до вас жила одна дама, такая… весьма корпулентная… – Он показал в воздухе, какая. – Она тут лечилась от неумеренной тяги к еде, говорила, что это у нее нервное. Так вот это – ее неприкосновенный запас. Угощайтесь!

– Лучше бы воды, – вздохнула я, – но… за неимением гербовой пишем на простой…

И осеклась, снова выскочило мамино выражение, но Иннокентий не взглянул на меня с недоумением – вы это о чем? Стало быть, понял. Что ж, чувствуется, что человек непростой. Хотя нужно быть с ним настороже, все же в нервной клинике находимся.

– А это у вас откуда? – проговорил вдруг Иннокентий, уставившись на прикроватную тумбочку.

Я проследила за его взглядом и увидела тот самый металлический жетончик, который нашла в кармане своего пальто после встречи с таинственным бомжом. Жетончик, на котором было выгравировано непонятное слово «AREPO».

– Случайно нашла. Даже не знаю, что значит это слово. – Мне совершенно не улыбалось рассказывать незнакомому человеку все свои приключения.

– О, это слово ничего не значит – и в то же время у него очень много значений… это – часть древнего абиссинского заклинания…

– Чего? – удивленно переспросила я.

— Так что же происходит? Может, мне вообще лучше забыть, что я с ним встречался?

«Ну, точно – у человека не все дома! Выдумает же такое – абиссинское заклинание!»

— Было бы неплохо, — сказал Криппс. — С глаз долой — из сердца вон.

– Это заклинание находили в самых разных местах – в Помпеях, засыпанных вулканическим пеплом, на раскопках в Африке, в средневековой английской гробнице…



Впрочем, Криппс вовсе не надеялся, что Баллард последует его совету. На следующей неделе Баллард сделал несколько осторожных запросов по Мироненко и в итоге понял, что его обычные осведомители получили наказ держать язык за зубами.

«Ну вот – он уже совсем запутался в показаниях! То у него это заклинание абиссинское, то помпейское…»

Так или иначе, новые сведения по делу русского Баллард нашел в утренних газетах — сообщение о теле, найденном в доме возле станции на Кайзердамм. Читая статью, он еще не знал, как увязать это происшествие с Мироненко, но его заинтересовали некоторые подробности. Он подозревал, что упомянутый дом время от времени использовался секретными службами. Далее в статье говорилось, что две неустановленные личности едва не были задержаны, когда выносили труп. Предполагали, что это запланированное убийство.

После полудня он направился к Криппсу, надеясь получить какое-то объяснение. Но секретарша сказала, что Криппса сейчас нет и не будет — он уехал в Мюнхен по срочному делу. Баллард оставил записку с просьбой об аудиенции.

Однако говорил Иннокентий так уверенно, и даже голос у него изменился – стал не такой хриплый, и интонации преподавательские – мне ли не знать.

Выйдя из офиса на холодную улицу, он заметил, что стал объектом пристального внимания узколицего мужчины с залысинами и смешным хохолком на лбу. Баллард знал, что это человек Криппса, но не мог выудить из памяти имя.

Могу отличить, просто так человек болтает или правда с предметом знаком, с детства с преподавателями общалась.

— Саклинг, — напомнил тот.

– Так что это за заклинание? – спросила я, когда его молчание затянулось.

— Ну конечно, — ответил Баллард. — Привет.

— Нам стоит поговорить, если у вас есть пара минут, — сказал Саклинг.

– Это палиндром, самый древний из известных. Знаете, что такое палиндром?

Его голос был таким же тонким, как и лицо. Балларду совершенно не хотелось слушать его сплетни. Он уже открыл рот, чтобы отказаться, но Саклинг спросил;

— Я думаю, ты слышал, что случилось с Криппсом?

Баллард отрицательно покачал головой.

– Ну да, конечно… это слово, которое можно читать и прямо, и задом наперед.

Саклинг, как; удовлетворенный обладатель ценных сведений, повторил:

— Нам нужно поговорить.

– Не только слово – это может быть целая фраза, длинное предложение…

Они пошли по Кантштрассе в сторону зоопарка. На улице было полно людей — обеденное время, — но Баллард почти не замечал их. То, что рассказывал ему Саклинг, требовало полного и абсолютного внимания.

Все было очень просто. Криппс, по-видимому, сам подготовил встречу с Мироненко, чтобы лично убедиться в его искренности. Дом в Шенеберге, выбранный для этого, уже использовался в подобных целях и считался одним из надежнейших явочных мест. Но прошлым вечером обнаружилось, что это не так. Очевидно, люди из КГБ следили за Мироненко до самого дома, а затем попытались сорвать встречу. Свидетелей того, что произошло дальше, не осталось: оба человека из сопровождения Криппса (один из них, Оделл, был старым сослуживцем Балларда) убиты, сам Криппс в коме.

– Ну да, – вспомнила я конспиративный салон красоты, где мы беседовали с Войтенко. – А роза упала на лапу Азора…

— А что с Мироненко? — спросил Баллард.

— Наверное, они забрали его домой, на родину. — Саклинг пожал плечами.

– Совершенно верно! Это, наверное, самый известный палиндром. Но есть множество других – Лег на храм архангел… Аргентина манит негра… и совсем простой – Искать такси… да множество!

Баллард уловил фальшивую ноту.

— Спасибо, что вводишь меня в курс событий, — сказал он, — но зачем?

— Ведь вы с Оделлом дружили, не так ли? Без Криппса у тебя остается совсем немного друзей.

– Но при чем тут это? – Я показала на металлический жетон, с которого начался этот разговор. – Насколько я вижу, это слово нельзя прочитать задом наперед.

— Правда?

— Не хочу тебя обидеть, — быстро заговорил Саклинг, — но у тебя репутация диссидента.

– Слово – да, нельзя, потому что оно – только часть древнего палиндрома, который, как я сказал, называется абиссинским заклинанием. Целиком этот палиндром выглядит так…

— Переходи к делу.

— Нет никакого дела. Я просто подумал, что тебе следует знать о том, что случилось. Я сам рискую головой.

Иннокентий нашел в тумбочке листок бумаги и карандаш и написал в столбик несколько слов:

— Отлично, — произнес Баллард и остановился.

Фрэнсис Пол Вилсон

SATOR

Саклинг прошел еще несколько шагов и повернулся к нему; Баллард стоял, усмехаясь.

Перекрестья

AREPO

— Кто тебя подослал?

TENET

— Никто, — ответил Саклинг.

Моей матери (хотя некоторые главы ужаснут ее)

OPERA

— Отличный способ распространять придворные сплетни. Я почти поддался. Ты очень убедителен.

Благодарность

ROTAS

На тощей щеке Саклинга был очень заметен нервный тик.

Благодарю свою обычную команду за помощь в редактировании рукописи: мою жену Мэри, моего редактора Дэвида Хартвелла, его помощника Моше Федера, Коутса Бейтмена, Элизабет Монтелеоне, Стивена Спруилла и моего агента Альберта Цукермана.

– Видите, теперь всю эту фразу можно прочитать хоть слева направо, хоть справа налево, хоть сверху вниз, хоть снизу вверх.

— В чем меня подозревают? Они считают, что я спелся с Мироненко? Не думаю, что они настолько глупы.

Особая благодарность моим консультантам по оружию: Джо Шмидту, Дженеде Оукли и Кену Валентайну за их неоценимую помощь. Как обычно, в ходе работы я позволял себе небольшие импровизации, так что любые ошибки в этих вопросах принадлежат мне.

– Ну да, – я проверила, он говорил правду. – Как интересно! А вообще что это значит?

Саклинг горестно покачал головой, как врач при виде неизлечимого больного:

Воскресенье

– Нет однозначной трактовки этого предложения. Самая распространенная трактовка – «Пахарь Арепо влечет свой плуг». Но иногда переводят его и по-другому. Например – «Великий сеятель ведет свою колесницу».

— Тебе нравится плодить врагов?

– Ну и что? Неужели это такая редкость?

— Такова профессия. Я не потеряю сон из-за этого, не надейся.

1

– Думаю, таких палиндромов немало, но этот занимает среди них особое место. Говорят, он очень древний и в нем скрыта удивительная магическая сила.

— Грядут большие перемены, — заявил Саклинг. — Уверен, скоро ты получишь ответы на все вопросы.

Хотя эта небольшая прогулка была отступлением от привычного образа действий, когда Джек сам назначал потенциальным клиентам место встречи, он, тем не менее, не ожидал никаких проблем от предстоящего променада. Бикман-Плейс явно не была тем местом Манхэттена, где можно было столкнуться с неприятностями.

Я посмотрела на своего гостя и удивилась, потому что он говорил очень серьезно.

— Засунь свои ответы себе в задницу, — ответил Баллард очень ласково. — Надеюсь, придет время и я смогу поставить правильные вопросы.

К тому же стоял прекрасный день, и он решил пройтись. Это было несложно. Всего пара миль от его квартиры... но какой скачок арендной платы. Он не хотел, чтобы поездка в машине лишила его возможности насладиться этим днем.



– Ну, мало ли что говорят! Вы-то, надеюсь, в это не верите? – осторожно спросила я.

То, что к нему подослали Саклинга, оставило неприятный осадок. Они хотели проверить его, но зачем? Неужели они всерьез считают, что он вступил в сговор с Мироненко или хуже того — с КГБ? Баллард подавил негодование; оно замутняло мозги, а ему требовался ясный рассудок, чтобы правильно разобраться в происходящем. В одном Саклинг совершенно прав: у Балларда есть враги и без прикрытия Криппса он стал уязвимым В таких обстоятельствах можно выбрать одну из двух тактик: вернуться в Лондон и там лечь на дно или остаться в Берлине и ждать следующего маневра противника. Баллард остановился на втором. Игра в прятки ему бы быстро наскучила.

В городе все сильнее чувствовалась осень: холодало, временами налетали порывы ветра... словом, погода требовала свитера. Джек был в джемпере клюквенного цвета, надетом на рубашку в сине-белую полоску, и в желтовато-коричневых брюках. Типичный прикид, ничем не отличающийся от среднего городского. Каштановые волосы средней длины, обыкновенные карие глаза, средний рост и среднее телосложение. Ничто не бросается в глаза. Именно как ему и нравится. Он практически невидим.

Сворачивая с Норт на Лейбницштрассе, он заметил в витрине магазина отражение человека в сером пальто. Баллард видел его лишь мельком, но лицо показалось знакомым. За ним послали хвост? Он резко обернулся и пристально посмотрел на человека. Тот, похоже, смутился и отвел глаза Может быть, только показалось, а может быть, и нет. Впрочем, какая разница, подумал Баллард. Пусть следят сколько угодно — он ни в чем не виноват. Таковы условия этой безумной игры.

Кто его знает, во что верит этот странный тип!

Летняя жара уже уходила на юг, оставляя по себе лишь пронзительную синеву полуденного неба; на ветках трепетали красно-желтые листья и из всех окон уже таращились призраки, гоблины и пауки в сплетениях паутины. Официально Хеллоуин начинался меньше чем через двенадцать часов.



Странное ощущение счастья посетило Сергея Мироненко; оно возникло без видимой причины и переполнило сердце.

Прошлым вечером Вики облачилась в костюм Злой Ведьмы — зеленая кожа, нос с бородавкой, все как полагается — и продемонстрировала его Джеку. Она прямо трепетала в ожидании его приговора. В свои девять лет она любила менять наряды и обожала леденцы. Хеллоуин был единственным днем в году — ну, может, еще Рождество, — когда Джиа позволяла дочери портить свои молочные зубы. По уже утром 1 ноября реальность вступала в свои права: молоко, кукурузная каша и одна — всего одна — конфета на десерт.

А он продолжил:

Ведь еще вчера его состояние казалось невыносимым. Боли в руках, в голове и позвоночнике непрерывно усиливались, а теперь к ним присоединилась чесотка — до того нестерпимая, что он вынужден был остричь ногти до мяса, чтобы не содрать себе кожу. Он чувствовал, что тело восстало против него. Именно это он пытался объяснить Балларду: он отторгнут от себя самого и боится, как бы его не разорвало на части. Но сегодня страх исчез.

А мне, подумал Джек, большой бутерброд с сыром, будьте любезны.

Страх, но не боли. Они, пожалуй, стали еще сильнее. Связки и сухожилия казались растянутыми сверх положенного природой предела: суставы распухли от притока крови, и кожа на них была в синяках. Но исчезло предчувствие надвигающегося катаклизма: взамен пришло дремотное успокоение.

Он спустился в западную часть Центрального парка, миновал веселую суматошную компанию на одной из лужаек, повернул на восток, вышел к Первой авеню и направился в центр города. Когда он свернул налево, на Восточную Пятьдесят первую улицу, в поле зрения маячила огромная башня Трампа. Пройдя квартал, он очутился в пределах Бикман-Плейс, которая лежала между Пятьдесят первой и Сорок девятой. Именно так. Целых два квартала.

– Не важно, во что верю я или вы. Важно, что в могущество этого заклинания верили тысячи людей на протяжении многих веков. Ранние христиане придавали ему большое значение, писали его на стенах своих подземных храмов. Они считали, что это заклинание придумал Иоанн Богослов, самый удивительный из ранних святых, автор загадочного Апокалипсиса. В этом заклинании видели символ непрерывности, нескончаемости жизни – ведь в нем конец в то же время является началом. В средневековой Англии этот палиндром писали на полоске бумаги или пергамента, оборачивали его вокруг шеи и считали, что это средство может защитить от чумы.

Когда он пытался восстановить в памяти цепь событий, приведших его к такой перемене, происходило нечто странное. Ему предложили встретиться с начальником Балларда — это он помнил. А вот пошел он туда или нет — не помнил. Ночь была слепым пятном.

Он чувствовал себя так, словно после матча по реслингу очутился в библиотеке. Исчезло шумное кишение Первой авеню, уступив место неброскому разноцветью крон деревьев, окаймляющих тихие мостовые. Прежде чем идти сюда, он посмотрел в справочнике, что представляет собой этот район. У него интересная история. В одном из этих особняков перед казнью содержался Натан Хейл[1]. Здесь доводилось жить Билли Роузу[2], а также Ирвингу Берлину[3], хотя в его прежнем доме сейчас располагалась миссия Люксембурга при ООН.

Баллард, наверное, знает, что к чему, думал он. С самого начала англичанин понравился ему, вызвал доверие и ощущение, что они похожи, несмотря на все различия. Надо положиться на инстинкт, и он сам разыщет Балларда. Англичанин, конечно, удивится; сначала даже рассердится. Но эта маленькая вольность будет прощена, когда он поведает Балларду о своем нежданном счастье.

Джек прошел мимо парадных дверей, затененных навесами, которые охраняли швейцары в ливреях, и оказался перед кирпично-гранитным фасадом лома 37 по Бикман-Плейс. Он кивнул привратнику с испанской внешностью, облаченному в серую униформу с черными аксельбантами.

– Ну, тогда во что только не верили! И от чумы уж оно точно не помогало!



— Чем могу помочь, сэр? — В его английском слышался легкий испанский акцент. Табличка на левом лацкане сообщала, что зовут привратника Эстебан.

– Да, конечно…

Баллард обедал поздно и до ночи пил, всегда в одном и том же баре «Кольцо», где собирались трансвеститы. Сюда его впервые привел Оделл почти два десятка лет назад Без сомнения, Оделл выбрал это место, чтобы продемонстрировать неискушенному коллеге свою осведомленность по части берлинского декаданса, но Баллард, никогда не испытывавший никакого сексуального интереса к постоянным клиентам «Кольца», сразу почувствовал себя здесь как дома. Его нейтралитет уважали; никто к нему не приставал. Он просто пил и смотрел на дефилирующий перед ним парад трансвеститов.

— Я к миссис Роселли. Она ждет меня.

– В конце концов, что в этом заклинании такого особенного? Его знают многие, запомнить его ничего не стоит. Такое доступное средство не может обладать могуществом.

Эстебан прошел в гулкий вестибюль — белый мраморный пол, белые мраморные стены, потолок белого мрамора — и снял трубку интеркома на левой стене вестибюля.

Сегодня это место напомнило ему Оделла, чье имя теперь не стоит упоминать в разговоре из-за его причастности к делу Мироненко. Баллард уже видел, как это делается. История не прощает провалов, за исключением особо скандальных, в которых есть блеск. В честь людей, подобных Оделлу, — честолюбцев, попавших в западню по причине собственной ошибки, — не чеканят медали и не слагают песни. Для них — только забвение.

— Как вас представить?

От этих раздумий он впал в меланхолию и много пил, чтобы не затосковать окончательно, но когда вышел на улицу — в два часа ночи, — его депрессия лишь слегка притупилась. Добрые берлинские бюргеры уже давно спали, завтра начнется новый рабочий день. Только Курфюрстендамм подавала признаки жизни шумом дорожного движения. Туда он и направился, не думая ни о чем.

– Вы правы! – воскликнул Иннокентий, и глаза его вспыхнули. – Вы смотрите прямо в корень! Общедоступное не может быть могущественным – поэтому среди средневековых христианских мистиков бытовала легенда, что есть только пять подлинных записей этого древнего заклинания, выполненных на пяти главных материалах, известных в то время, – на камне, дереве, стекле, коже и железе…

— Джек.

Позади него раздался смех: молодой человек — наряженный, как кинозвезда, — шагал неверной походкой в обнимку со своим неулыбчивым спутником. В трансвестите Баллард узнал одного из завсегдатаев бара, а клиент, судя по его простому костюму, был провинциалом: такие приезжали сюда, чтобы за спиной жены утолить охоту до мальчиков, переодетых девочками. Баллард ускорил шаг. Юноша заливался смехом, и этот звук; действовал на нервы.

— Могу ли я узнать вашу фамилию, сэр?

Я вздрогнула, вспомнив свой недавний сон.

Баллард услышал, что рядом кто-то пробежал, и краем глаза уловил скользнувшую тень. Наверное, это «хвост». Алкоголь затуманил ему мозги, однако он все же почувствовал тревогу, не понимая, что ее вызывает. Он продолжал путь, и беспокойство не оставляло его.

— Просто Джек. Как я сказал, она ждет меня.

Эстебан с сомнением посмотрел на гостя, но все же набрал две цифры на панели интеркома.

Пройдя еще несколько ярдов, он заметил, что смех за его спиной стих. Он оглянулся через плечо, ожидая увидеть мальчика в объятиях его клиента. Но пара исчезла: наверное, скользнули в одну из аллей — заключить свой контракт в темноте. Где-то совсем рядом собака завыла по-волчьи. Баллард обернулся и оглядел пустынную улицу в надежде понять, в чем дело. Как бы ни гудела его голова, как бы ни чесалась кожа на ладонях, тревога не была надуманной. Что-то происходило с этой улицей, несмотря на внешнюю безобидность: она скрывала ужас.

В этом сне женщина за клавесином дважды произнесла те же пять слов: «Кожа, дерево, железо, камень и стекло». А до этого те же пять слов говорила девочка с мячиком… Уж она-то точно не имеет отношения ни к каким заклинаниям. Но я сама слышала…

— Миссис Роселли? Здесь к вам некий Джек.

До ярких огней Курфюрстендамм оставалось не более трех минут ходьбы, но Баллард решил не оставлять тайну неразгаданной. Он повернулся и медленно пошел назад. Вой собаки прекратился; в тишине раздавался лишь звук его шагов.

Послушав несколько секунд, Эстебан повесил трубку.

Дойдя до поворота на аллею, он остановился и вгляделся в темноту Ни в окнах, ни в подъездах света не было. Казалось, ничего живого нет в этой тьме. Миновав первую аллею, Баллард направился ко второй. Воздух наполнился острым зловонием, которое усилилось, когда он дошел до угла аллеи. От этого запаха гул в его голове усилился, угрожая перерасти в громовые удары.

– Больше того, на каждом из этих артефактов написаны все пять слов палиндрома – но только одно из этих слов написал сам Иоанн Богослов. Значит, для того, чтобы проявить все могущество этого заклинания, нужно собрать вместе все пять надписей…

— Квартира 1А, сэр. — Он показал на широкий коридор, который вел из вестибюля. — Первая дверь направо. — Швейцар внимательно посмотрел на Джека. — Вы ее родственник?

В конце аллеи мерцал свет — слабый огонек из верхнего окна, и Баллард увидел тело того провинциала, распростертое на земле. Оно было так изуродовано, будто кто-то пытался вывернуть его наизнанку. Разбросанные внутренности и производили этот густой острый запах.

— Нет. Мы никогда не встречались. А почему вы спрашиваете?

Балларду не раз приходилось видеть насильственную смерть, и он считал себя привычным к подобным зрелищам. Но что-то на этой аллее не давало ему успокоиться. Он почувствовал дрожь в коленках. А потом из тени послышался голос юноши.

Голос его стал громким, и было в нем какое-то затаенное, подспудное неистовство. Наверно, так говорили древние христианские святые. Или фанатики.

— Просто интересно. Я работаю тут два года, и вы у нее первый гость. Она вам понравится. Приятная дама. Очень хорошая.

— Ради бога.. — Его голос утратил всякий намек на женственность: в нем звучал нечеловеческий ужас.

Приятно слышать, подумал Джек. С приятными дамами всегда легче работать, чем с теми, которых не считают таковыми. Во второй половине дня ему предстоит еще одна встреча с приятной дамой — его клиенткой.

Мне захотелось уйти из этой комнаты. Или хотя бы отодвинуться от этого странного человека подальше. А вдруг он впадет в буйство? Ишь как глазами сверкает и руками размахивает!

Баллард шагнул в глубь аллеи. Лишь продвинувшись на несколько ярдов, он увидел и юношу, и причину его стенаний. Мальчишка бессильно прислонился к стене, стоя посреди мусорной кучи. Блестки и тафта были сорваны с него; тело казалось бледным и бесполым. Он, кажется, не заметил Балларда; его глаза не отрывались от чего-то другого, скрытого в тени.

Но во всем остальном Мария Роселли оставалась для него загадкой. Она связалась с ним по электронной почте, оставила номер телефона и сообщила, что это важно. Когда Джек позвонил ей, она уклонилась от ответа на вопрос, кто рекомендовал его, повторяя

Дрожь в коленях усилилась, когда Баллард проследил за взглядом юноши; он почувствовал, что вот-вот застучит зубами. Тем не менее он двинулся дальше — не из-за юноши (он всегда считал героизм пустым делом), но потому, что во что бы то ни стало хотел увидеть, что за человек способен на такое исключительное злодеяние. Ему казалось, что главная задача сейчас — посмотреть в глаза этой невиданной дикости.

снова и снова, как она обеспокоена судьбой сына и как ей нужна помощь Джека.

Вдруг Иннокентий замолчал, потом повернул голову, словно к чему-то прислушиваясь. Теперь я тоже услышала где-то вдалеке, в коридорах клиники, хлопанье дверей, торопливые шаги и приглушенные, озабоченные голоса.

Юноша наконец заметил его и пролепетал что-то о помощи, но Баллард не услышал. Он чувствовал, что на него смотрят другие глаза, и их взгляд разил, как удар. Шум в голове усилился до болевых ощущений и напоминал теперь рокот вертолетных турбин. В считанные секунды боль достигла такой силы, что потемнело в глазах.

За эти два дня миссис Роселли была уже второй, которая отказывалась говорить, откуда узнала о нем. А Джеку хотелось выяснить, как клиенты выходят на него. Его услуги явно не из тех, которые можно рекламировать в «Таймс». Он уже обзавелся кое-какими врагами и поэтому настороженно относился к клиентам, которые возникали неизвестно откуда.

Баллард закрыл лицо руками и попятился к стене, смутно осознавая, что убийца покидает свое укрытие (мусорный бак был опрокинут) и собирается скрыться. Баллард почувствовал, как что-то слегка задело его, и открыл на мгновение глаза На дорожке он заметил убегающего человека. Тот выглядел странно — спина выгнута крюком, голова непропорционально большая. Баллард крикнул, но злодей не остановился, только задержался, чтобы взглянуть на растерзанное тело, и выскочил на улицу.

– Это по мою душу… – проговорил Иннокентий, понизив голос. – Они заметили, что меня нет в палате. Так что мне нужно возвращаться. Не хочу вас подставлять, да и сам не хочу лишиться возможности этих ночных прогулок. Без них моя жизнь станет пустой и унылой… нужно, чтобы они не заметили моего отсутствия.

Но Бикман-Плейс... люди, которые обращались к нему за помощью, обычно не жили в Истсайде, стоимость квартир выражалась семизначными цифрами.

Баллард оторвался от стены и выпрямился. Шум в голове немного утих; головокружение прошло.

Сзади послышались всхлипы юноши.

Поэтому он и согласился встретиться с Марией Роселли, так и не выяснив, откуда она узнала о нем. Она сказала, что испытывает физические затруднения и ей будет нелегко встретиться в каком-то другом месте.

– И как вы это провернете? – поинтересовалась я. – Вы же сказали, что они уже в вашей палате.

— Вы видели? — повторял он. — Вы видели?

Это тоже ему не понравилось, но что-то в ее голосе...

— Кто это был? Ты его знаешь?

Он хитро улыбнулся, отчего его некрасивое лицо стало привлекательнее и даже помолодело:

Как бы там ни было, он на месте. Постучав в дверь 1А, он услышал собачий лай.

Юноша смотрел на Балларда расширенными от страха подведенными глазами, как напуганный олень.

– Ну, у меня есть свои маленькие секреты! А пока – позвольте откланяться! – и он пошел к окну.

Женский голос с другой стороны двери сказал:

— Кого?.. — переспросил он.

– Заходите, если будет настроение! – проговорила я ему вслед.

— Тихо, Бенно. Все в порядке.

Баллард уже собирался повторить вопрос, но тут раздался визг тормозов и сразу за ним удар. Он оставил мальчишку, натягивающего свой истерзанный наряд, и вернулся на улицу. Где-то рядом слышались голоса, и он поспешил на звук. Большая машина стояла поперек тротуара, ее фары ярко горели. Водителю помогали выбраться наружу, в то время как его пассажиры — завсегдатаи вечеринок, судя по их одежде и разгоряченным алкоголем лицам, — стояли рядом и яростно спорили, как все случилось. Женщина говорила о каком-то звере на дороге, но другой пассажир не соглашался: тело, отброшенное столкновением в кювет, не было телом животного.

О, черт, подумал Джек. Еще одна женщина с собакой.

Баллард почти не разглядел убийцу на аллее, но инстинктивно чувствовал, что это он. Однако в нем не было того уродства, которое Баллард, как ему казалось, отметил: обычный человек в старом костюме лежал лицом в луже крови. Полиция уже прибыла, и офицер приказал Балларду отойти от тела, однако он все же взглянул украдкой в лицо покойника. На этом лице не было и следа того неистовства, какое он ожидал увидеть. Тем не менее кое-что он узнал.

Может, ему стоит развернуться и уйти.

Мне и правда хотелось еще с ним поговорить – было в нем что-то интересное, и тема не то чтобы увлекательная, но чувствовалось, что он еще много может мне рассказать. Со своей стороны, и я, возможно, открою ему, что уже видела эти слова, написанные… ага, на железной двери в том дворе, где я встретила бомжа.

В кювете лежал Оделл.

Голос стал громче: