Кейт Лаумер



Предки героев

I



Вечерний ветерок, наполненный запахом цветущих двухтысячелетиях деревьев Гео, прошелестел над обеденной террасой посольства. Вдалеке нежно зазвучали трубы, выводя призрачную мелодию, похожую на поступь феи, возвращающейся по забытой тропинке зачарованного леса. Огромное солнце, красное и тусклое, разбрасывало малиновые тени.

- Как жалко, что этот мир умирает,- Мэгнан, первый секретарь посольства Земли на Салиноре, обвел рукой разрушающиеся башни.- Несмотря на то что Салинорской цивилизации уже миллион лет и она получила репутацию бессмертной, салинорцы, похоже, вымирают. Думаю, меньше чем через сотню лет уже никого не останется.

- Когда девяносто девять процентов территории занято кладбищами, историческими святынями и памятниками прошлого, места для жизни не остается,- заметил второй секретарь Ре-тиф.- Можно похоронить много полезного в могиле величиной с целую планету.

- Полагаю, вы имеете в виду их веру в то, что мировые запасы Святых Миамов иссякли,- фыркнул Мэгнан.- Полная чепуха, конечно. Однако кто может быть заинтересован в том, чтобы истощились их природные ресурсы?.. Дипломатический Корпус посоветовал не лезть в местные религиозные доктрины. И в любом случае - салинорцы не разрешают проводить никаких изысканий, чтобы не потревожить «святых мертвецов» или, как их предпочитают называть, спящих героев.- Мэгнан покосился на стоящего в отдалении маленького официанта-гуманоида, якобы погруженного в раздумья,- Трудно отделаться от мысли, что современные салинорцы слишком далеки от своих легендарных предков,- с опозданием произнес он.- Только сравни этого цивилизованного малыша с теми страшными статуями, которые стоят тут повсюду.

Абориген повернулся и с вежливым выражением на сказочно-милом лице приблизился к столу.

- Что желаете, господа?

- Что?.. а… скажите мне, что по этому поводу думают салинорцы? - Мэгнан прокашлялся.- Не хотели бы вы заняться добычей тех скудных полезных ископаемых, которые еще остались в коре планеты?

- Скудных, мой господин? Число, которое я слышал, составляло миллион метрических тонн в день на одну шахту, а только Великий Тассор знает, сколько тут будет шахт.- Туземец посмотрел на руины, протянувшиеся вдоль всей линии горизонта, и продолжал: - Лучше эрозия веков, чем ненасытная жадность промышленников. Во всяком случае, так сказал поэт Эулиндор несколько миллионов лет назад. Что до меня, так я не знаю…

- А что вы думаете об импорте? - настаивал Мэгнан.- Почему ваш Административный Совет категорически отказался от предложений ДКЗ, в соответствии с которыми мы ввезли бы несколько миллионов кубических миль полезных ископаемых, устроили бы тут свалки чистого сырья… и притом бесплатно!

- Мне кажется, все нужно воспринимать так, как оно есть,- ответил салинорец.- Кроме того, гнить на свалке - не наш стиль жизни. Вы понимаете, раса, ведущая род от героев…- он смахнул воображаемую крошку со стола.- Может, принести графин старого вина, господа? Например, что-нибудь из вин Иодроса урожая 574 635 года? Он сделал их примерно за 3600 лет до Рождества Христова по летоисчислению старой Земли.

- Нет,- прервал Мэгнан в тот момент, когда аппарат РА размером со стол сам включился и замигал. Пухлые черты посла Шиндлсуита появились на блестящем, как зеркало, одномерном экране.

- Господа! - поклонился напыщенный дипломат.- Мне доставит удовольствие проинформировать персонал, что делегации с Блага удалось добиться разрешения присутствовать на мирной конференции здесь, на Салиноре.

- Как, этим кровожадным убийцам с их оружием, непрозрачными шлемами и трусливыми повадками? - изумился Мэгнан,- Но почему, ведь всякому известно, что они протеже гроаков и несут ответственность за боевые действия, до сих пор ведущиеся в этом секторе?!

- В любом случае найдется, по крайней мере» около дюжины благов, которые не смогут удержаться от грабежей, пока будет проходить конференция,- заметил Ретиф.

- .. .жест, который определяет их искреннее желание восстановить мир в секторе,- загромыхал Шиндлсуит.- И с подобающей мне скромностью, думаю, могу сказать…

Бледное лицо с пятью надменно взирающими на мир глазами вытеснило с экрана изображение посла Земли.

- Как вы, вероятно, знаете,- прошептал слабым голосом посол Гроа Снит,- мне, как одному из организаторов переговоров, было нелегко изыскать возможность…

- Послушайте, господин посол,- пробормотал Шиндлсуит, промелькнув на экране.- Я первый вышел в эфир…

- Как обычно, стремитесь быть в центре внимания, Джордж? - просвистел гроак.-Это одна из ваших нехороших привычек. Однако, как я говорил, мне удалось добиться присутствия делегации с Блага, ловко воспользовавшись некоторыми важными обстоятельствами…

- Одну минуточку, Снит,- землянин вновь прорвался в центр экрана.- Когда я согласился внести вклад в вашу пустую болтовню в виде весомого участия делегации Земли, я…

- Ха! В прошлый раз вы обманным путем уговорили меня действовать сообща, чтобы просто пролезть самим…

- Однако вы низкий…

- Но, но! - предостерег посол Снит.- Никаких эпитетов относительно физиологии моей расы, Джордж. Не забывайте, мы в открытом эфире.

Ретиф и Мэгнан увидели мелькнувшую на лице Шиндлсуита ярость, прежде чем экран погас.

- Итак, мирные переговоры, похоже, получат воодушевляющее начало,- заметил Ретиф.

Мэгнан с серьезным видом покачал головой.

- Это собрание не сулит ничего хорошего.- Он встал и посмотрел на часы.- Есть еще время, чтобы прогуляться перед обедом, Ретиф. Если нам предстоит обедать вместе с коллегами-гроаками вечером, у меня есть все основания постараться заранее нагулять аппетит.



II



В квартале от недавно отреставрированного дворца, где разместилась миссия Земли, Мэгнан дернул Ретифа за руку.

- Посмотрите туда. Вон еще одна группа гроакских миротворцев в полном вооружении. Создается впечатление, что они в любой момент ожидают вспышки политических беспорядков.

Еще через квартал землянам снова встретился быстро марширующий отряд полиции в гроакских сверкающих шлемах. Они носили короткие черные плащи, а на боку у каждого покачивалось оружие.

- Снит настойчиво добивался, чтобы на Гроа были возложены все функции по соблюдению мер безопасности во время конференции,- проворчал Мэгнан.- На всей планете только у нас, кроме гроаков, есть вооруженная охрана.

- Эти полицейские подозрительно похожи на регулярную армию,- сказал Ретиф.

- Боже правый, вы ведь не думаете, что они затевают какую-нибудь глупость? - изумленно выдохнул Магнан.- Всем известно, что гроаки втайне домогаются Салинора. Они даже пытались официально провозгласить эту планету необитаемой, открытой для колонизации.

- Интересно было бы посмотреть, как бы они этого добились, принимая во внимание близость планет, буквально нашпигованных дивизионами ДКЗ? - поинтересовался Ретиф.

- Вы правы, все это - плод нашего воображения,- покачал головой Мэгнан,- С помощью ручных бластеров мир не завоюешь. И тем не менее мне бы хотелось оказаться подальше от этих храбрецов. С их высокомерием они могут попытаться устроить беспорядки,- Он повернул за угол на боковую улицу.

- Эта дорога в Запретный город, закрытый для посещения иностранцами,- заметил Ретиф,- Хотите неприятностей?

- Не настолько,- вздохнул Мэгнан и повернул в противоположную сторону,- Будь даже половина всех этих историй правдой, не найдут и обглоданных костей, если мы попадем туда.

Через пятнадцать минут люди очутились на узкой кривой улочке, где в ряд выстроились дома, чьи фасады были украшены изъеденными за века скульптурами грифонов, сатиров и нимф.

- Не слишком приятный маршрут для прогулки,- проговорил Мэгнан.- По крайней мере, сюда не следует заходить после захода солнца.- Он насторожился.- Может даже показаться, что слышатся чьи-то крадущиеся шаги.

- Ну не такие уж и крадущиеся,- ответил Ретиф,- Последние пять минут те, кто следит за нами, ведут себя крайне беспечно, словно не имеет значения, слышим мы их или нет.

- Вы думаете, кто-то действительно следит за нами? - Мэгнан повернулся и осмотрел темную улицу.

- Два каких-то типа,- сказал Ретиф,- Негуманоиды. Я бы сказал, в каждом не меньше ста фунтов, и они обуты в мягкие ботинки.

- На этой планете для участия в конференции собралось сорок шесть видов негуманоидов, и, мне кажется, по крайней мере, десяток из них вряд ли осмелились бы напасть на двух мирных дипломатов с Земли, преследуя гнусные цели.

- Или из-за того, что у них в зубах содержится много иридия,- усмехнулся Ретиф.

- Думаю, что узнаю эту улицу. Взгляните,- проворчал Мэгнан.- Продуктовый магазин Корпела находится сразу за углом. Я был здесь днем на прошлой неделе, делая закупки для Приема. Можем зайти и позвонить в посольство, чтобы за нами прислали транспорт.

Первый секретарь оборвал речь, когда они увидели высокий узкий фронтон магазина, украшенный черепом с перекрещенными костями - символом поставщиков продуктов на Салиноре. Окна магазина были зашторены, а массивная дверь из крепкого дуба плотно прикрыта.

- Закрыто! - Мэгнан прижался носом к стеклу.- Но внутри кто-то есть. Я слышу…

Ретиф подергал тяжелую бронзовую щеколду, выполненную в форме сцепленных клыков.

- Возможно… О небеса! Ретиф, что вы делаете?! - выпалил Мэгнан, когда Ретиф, ухватившись за ручку обеими руками, с силой повернул ее. Послышался хруст сломанного металла.

- Ретиф, остановитесь! - с трудом произнес дипломат.- Нельзя…

- Мне кажется, нам следует войти,- Ретиф затащил протестующего шефа в здание.

- Мы обнаружили, что дверь была не заперта,- коротко сказал он, осматриваясь,- и вошли посмотреть, все ли в порядке.

Мэгнан выглянул в окно и сдавленно охнул:

- Два салинорца в одежде ремесленников только что свернули за угол. Они нас тут не найдут?

- Давайте проверим заднюю комнату.- Ретиф прошел мимо столов, уставленных блюдами с салинорскими пирожками, фаршированной птицей, конфетами. Задняя комната была завалена пустыми картонными, коробками. Второй секретарь посольства Земли принюхался, вынул из кармана маленький фонарик и прочертил по полу узким лучом света.

- Что это? - прошептал Мэгнан. Из стенного шкафа торчала пара тонких ног. Ретиф подошел ближе и направил свет на маленькое съежившееся тело, лежавшее в шкафу. Яркая одежда была смята и разорвана. Из раны на груди сочилась кровь цвета охры.

- Салинорец,- вздохнул Мэгнан.- Его застрелили!

Губы жертвы задвигались, и инопланетянин что-то неслышно зашептал. Ретиф встал на колени и наклонился к раненому.

- Кто это сделал? - быстро спросил он.- Почему?

- Он был не тем… кем казался…- разобрал Ретиф. Потом глаза закрылись. Последние следы жизни исчезли с лица инопланетянина, и оно стало неприятного цвета зеленого воска.

- Он похож на продавца, работавшего у Корнела,- прохрипел Мэгнан.- Какой ужас!

- Послушайте! - Ретиф поднял руку. Из дальнего угла комнаты донесся какой-то шорох. Ретиф жестом приказал Мэгнану двигаться влево, а сам пошел справа, обходя пирамиду коробок. Кто-то метнулся к задней двери.

- Ну, вы здесь, Корнел! - воскликнул Мэгнан.- Мы зашли… э-э… чтобы увеличить наш заказ. Хотели бы двенадцать фасолевых пирогов и шесть дюжин цыплят в ежевичном желе, конечно, в стеклянной посуде…- Мэгнан стоял между маленьким аборигеном и телом в шкафу. Салинорец тревожно шарил взглядом по комнате.

- …но если вы заняты,- продолжал Мэгнан,- мы просто уйдем…

- М-м-м… Вы земляне, не так ли? - прошептал инопланетянин неожиданно высоким голосом.

- Я, видите ли…- судорожно сглотнул Мэгнан.- Я был здесь на прошлой неделе. Разве вы не помните меня, господин Корнел?

- Да, что-то, похоже, припоминаю.- Салинорец направился к двери.- Шесть дюжин фасолевых пирогов в желе и цыплята под грязью… Сейчас запишу. Итак, вы хотели уйти, не так ли? Будьте уверены, завтра заказ будет выполнен.

Мэгнан подошел к двери и с трудом открыл ее.

- Рад был увидеться с вами, господин Корнел. До свидания…- Он потянул за рукав Ретифа.- Пошли,- прошипел он.- Мы очень спешим, вы разве забыли?

- Я не уверен, что господин Корнел принял наш заказ.- Ретиф отодвинул Мэгнана в сторону и выглянул на улицу. Темная улица была пустынна. Свет синих стеклянных шаров - местной разновидности фонарей - едва рассеивал мрак.

- Не имеет значения. Я уверен, что он все сделает правильно…- потухшим голосом сказал Мэгнан, когда взглянул на салинорца, из ноздрей которого заструился коричневый дым.- Послушайте, это что за коричневый дым сочится из ваших ноздрей? - удивился Мэгнан.- Я и не знал, что вы, салинорцы, курите.

Корнел отступил в сторону, поглядывая на дверь.

- Новая дурная привычка, появившаяся только на этой неделе. А сейчас идите, пока.

Мэгнан нахмурился.

- Любопытно,- проговорил он.- Несколько дней назад вы говорили на прекрасном галактическом языке.

- Подсадная утка! - Ретиф выскочил вперед, когда инопланетянин сделал резкое движение. Что-то сверкнуло в руке салинорца. Тарелка с закусками рядом с Мэгнаном взорвалась и окатила дипломата градом толстых бутербродов. Мэгнан закричал, отскочил в сторону и столкнулся с инопланетянином, когда тот повернулся, пытаясь ускользнуть от Ретифа. Потом Мэгнан упал. У него закружилась голова.

Салинорец попытался снова поднять оружие. Ретиф схватил со стола пирог и размазал его по лицу «торговца». Инопланетянин пронзительно завизжал. Дважды пролаял пистолет. Одна пуля оторвала блестящий эполет с плеча бордового блейзера Ретифа, вторая угодила в оловянную супницу. Из дырки хлынул розовый суп. И тут второй секретарь, сбив стрелка с ног, уселся на него верхом. Ретиф завернул одну руку инопланетянина, потянулся за другой, и тут все поплыло у него перед глазами. Ретиф фыркнул, задержал дыхание и отшвырнул тело противника. Ноги дрожали, как струны пианино. Дипломат ухватился за стол, чтобы не упасть. Мэгнан уселся на полу, что-то бормоча. Ретифа окатило зеленым пуншем.

- Да, да, я иду,- пробормотал он. Голос Мэгнана донесся до него отзвуками эха. Как во сне Ретиф видел начальника, встающего с пола.

- Ух! - Мэгнан пошатнулся.- Что произошло? - Его взгляд сфокусировался. Он уставился на беспорядок, перевернутую мебель, смущенную фигуру у стены.- Ретиф, он не…

Ретиф помотал головой, чтобы прийти в себя. Потом, качаясь, подошел к инопланетянину. Существо лежало на спине, выпучив глаза. Большой осколок кувшина из-под пунша торчал у него в груди. Лицо мертвеца приобрело легкий розовый оттенок.

- Корнел,- закашлялся Мэгнан.- Опять мертвец.

- Нам лучше по-быстрому убраться отсюда,- сказал Ретиф.- С Корнелом разберемся утром.

- Да.- Мэгнан бросился к двери, широко раскрыл ее… и попятился назад, уставившись на дуло тускло поблескивающего пистолета в руках гроака, одетого в форму миротворца.

- Не делайте никаких движений, дикие негодники,- прошипел гроак на родном языке, одновременно внимательно изучая магазин.- Я поймал вас с поличным, мягкотелые.

- 
Вы совершаете ужасную ошибку,- сказал Мэгнан, в то время как еще полдюжины гроаков вошли в помещение, держа оружие наготове.- Это сделали не мы. Я имею в виду, что не я, а Ретиф.

- А, господин Мэгнан, не так ли? - прошептал капитан патруля.- Признание вашей полной невиновности, конечно, обеспечивается только собственным искренним свидетельством против настоящего преступника.

- Настоящего преступника? - заикаясь, проговорил Мэгнан.- Вы имеете в виду Ретифа? Но…

- А кого же еще? - спросил гроак.

- Но… но…

- Нет никакой необходимости давать показания прямо сейчас,- успокоил Мэгнана капитан.- Спокойно идите, а мы сами разберемся с убийцей.

Он отдал короткую команду остальным миротворцам, и те, сомкнув строй, выставили протестующего Мэгнана. После этого гроак повернулся к Ретифу.

- Может, помнишь меня, Ретиф? Шлуха, бывшего начальника Гроакской полиции? Ты однажды несправедливо обидел меня. Сегодня вечером в камере нашей тюрьмы мы сравняемся в счете.



III



Брильянтовые защитные щитки на лице Шлуха сверкали в назойливом белом свете специальной лампы для допросов, установленной в центре пыльной комнаты.

- Еще разок, мой дорогой Рётиф,- прошептал инопланетянин на чистом земном языке.- Чем вы руководствовались, совершая злостное преступление против мира и порядка в Гроа? Или тут, на Салиноре, если вам так угодно. Возможно, вы планировали отравить корм, поставляемый делегатам? Или, может быть, ваши планы простираются еще дальше? Может, намеревались спрятать в пище записывающие устройства такого рода, что (я буду свидетельствовать) были найдены у вас при обыске?

- Несколько лет назад вы завоевали славу, занимаясь мордобоем, Шлух,- сказал Ретиф.- Но потеряли квалификацию. Однако слова ваши звучат, как и прежде.

- Ты, несчастный землянин, на удивление легкомыслен. Будет интересно услышать, как твои шутки превратятся в мольбу о пощаде, когда наше знакомство станет более тесным.

- Вы, гроаки, видимо, планируете что-то более грандиозное, чем обычные акции,- вслух подумал Ретиф.- Втравив в авантюры посла Шиндлсуита, вы обеспечили себе поддержку со стороны ДКЗ в дурацких мирных переговорах. Потратили много времени и сил, а вы такие ребята, что даром силы и время не тратите.

- Намекаешь, что наши мотивы небескорыстны? - беззаботно спросил Шлух.- Хотя какое значение имеют мысли мягкотелых? Можешь поделиться ими со своим палачом.

- Давайте посмотрим на проблему аналитически,- продолжал Ретиф.- Чего вы можете достичь своими усилиями, кроме возможности собрать представителей всех миров, контролируемых ДКЗ, вместе в одной комнате? Может быть, достаточно, а, Шлух? Если бы произошел какой-нибудь несчастный случай, а представители погибли, кто бы стал отвечать? Кто бы оказался в самом незавидном положении? Думаю, именно вы, гроаки, в таком случае получили бы портфель, а ДКЗ ушел бы в отставку. Как второй учредитель собрания…

- Достаточно, нахальный землянин! - глаза Шлуха выдавали его волнение.

- Если бы ДКЗ оказался дискредитирован,- продолжал Ретиф,- Гроа должна выступить, чтобы устранить беспорядки; ей было бы достаточно позвать кого-нибудь, например своих друзей благов, для поддержания мира в период чрезвычайного положения. И, вероятно, прежде чем все вернулось бы в нормальное состояние, салинорцы просто оказались бы перебиты, оставив пустую планету для такой предприимчивой расы, как гроаки.

- Что за бред! - прошипел Шлух.- Всем известно, что это вы, земляне, всегда подозреваете других в нечестной игре. Вы установили в порту аппарат «Марк XXI». Теперь невозможно пронести никакое оружие, за исключением разрешенного, выдаваемого моему патрулю.

- Все правильно, Шлух. «Марк XXI» обыскивает любого присутствующего от носков до кончиков волос. Даже самую маленькую порцию яда в продуктах не пропустят детекторы. Более того, метаболические индикаторы будут осуществлять анализ поступающей пищи для того, чтобы мы были уверены, что она безопасна для потребления. Тем самым уловки Борджиа исключаются.

- Я устал от твоих теоретических упражнений,- Шлух поднялся.- Думай, что хочешь! Скажу по секрету: ваше представительство окружено моими войсками под невинным предлогом почетного караула, и никто не может ни войти, ни выйти. Завтра к этому часу ни один землянин не осмелится показать свое голое лицо ни в одном официальном здании Управления Сектором,- сказал Шлух.

- Значит, завтра,- кивнул дипломат.- Спасибо за то, что ознакомили с вашим расписанием.

- Да, бесславный человек, сующий нос в дела Гроа. Однако прежде чем ты умрешь, назови мне имя предателя, продавшего вам наши секреты, и я лично прослежу, как его посадят на кол.

- Продал секреты, да? Похоже, это подтверждает мой анализ ситуации,- сказал Ретиф.- Еще один вопрос: что получат за это благи?

- Молчать! - заорал Шлух.- Немногие оставшиеся тебе часы будут посвящены не беседам о политике, а детальным ответам на наши вопросы!

- Опять ошибочка,- заметил Ретиф и сделал шаг в направлении стола, над которым склонился полицейский. Шлух отскочил назад, жестом указал на Ретифа вооруженному охраннику, который сразу взял на изготовку оружие, нацелив в лицо Ретифу.

- Говорили ли вам когда-нибудь, ребята, что нельзя стрелять из бластера в замкнутом пространстве, так как можно сжечь все живое, в том числе и стрелка? - спросил пленник гроаков и как бы между прочим сделал еще один шаг. Охранник опустил в нерешительности оружие.

- Он врет, кретин! Стреляй! - Шлух наклонился над открытым ящиком стола. Ретиф проворно схватил офицера за шею и швырнул его на охранника. Прогремел выстрел. Пока два гроака грудой барахтались на полу, Ретиф подобрал ружье.

- Что ж, погиб еще один миф,- произнес он.- Шлух, снимите ремень и свяжите часового.

Внимательно наблюдая за двумя гроаками, Ретиф уселся на стол, со щелчком повернул ключ полевого телефона и набрал номер. Мгновение спустя угрюмое лицо консула посольства Клатчплата появилось на экране. Он с изумлением обозревал открывшуюся перед ним сцену.

- Ретиф! Что вы?.. Как?.. Да вы отдаете себе отчет? Вы что?.. Как вы могли?..- он запнулся, когда заметил живописную группу на заднем плане.- Ведь это капитан Шлух. Что он там делает?

- Он недавно встретил старого знакомого,- ответил Ретиф, не обращая внимания на стук в дверь.- Господин Клатчплат, как далеко зашли переговоры об участии Блага в конференции?

- А что? Их делегация прибудет через час. Конвой только что запросил у управления порта разрешение на приземление. Но послушайте…

- Конвой? - Ретиф поднял взгляд на дверь, в которую продолжали стучать уже чем-то тяжелым.

- Всего лишь пятьдесят первоклассных крейсеров в качестве конвоя транспорта. Вы уже знаете, что благи никогда не путешествуют безоружными. Но…

- Не могли бы вы уговорить посла отказать им в участии в конференции? - воскликнул Ретиф,- А если не получится, то встретить вооружённой охраной и…

- Господин Ретиф, я не знаю, что за сумасшедшие мысли вас одолевают,- пролаял консул.- Известно ваше отношение к благам и гроакам. Однако брать на себя такую ответственность…

- У нас нет времени для длительных дискуссий, господин Клатчплат,- перебил Ретиф, когда от глухого удара двери затряслись.- Я бы попросил у вас взвод морских пехотинцев, если бы знал, где нахожусь, и…

- Сдавайтесь! - выпалил Клатчплат.- Это единственно правильный ход. Вас могут признать виновным в совершении преступления под воздействием временного психического расстройства, вызванного чрезмерными политическими амбициями, и в этом случае вы выйдете на свободу через один-два года, просидев этот срок на спутнике-тюрьме.

- Интересное предложение.- Ретиф уклонился от пролетевших над ним дверных петель.- И в чем же меня обвиняют?

- Кажется, в убийстве двух салинорцев. Вы ведь это сделали? - поинтересовался Клатчплат.

- Совсем выскочило из головы,- ответил дипломат.- Однако если бы вы придержали свое обвинение, мне бы удалось прибавить к этому счету еще нескольких гроаков.- Он отключил связь, когда дверь содрогнулась, и в ней образовался выпирающий внутрь горб.- А теперь, Шлух, быстро говорите, где выход,- приказал Ретиф.- Я решил ускользнуть через один из трех черных ходов, чтобы избежать необходимости оставлять автографы. Укажите лучший маршрут.

- Никогда.

Ретиф выстрелил с бедра, так что заряд пролетел над левым ухом инопланетянина.

- Вон там, с другой стороны,- быстро прошипел Шлух.- Даже если ты избежишь встречи с моими людьми, наши планы осуществятся, и что бы ты ни сделал, не сможешь нас остановить.- Он подошел к боковой двери и открыл ее.- Убирайся, Ретиф! Но знай, что какой бы путь ни выбрал, тебя ждет ужасный конец!

- В таком случае, первым пойдете вы.

Шлух попытался отскочить, но дипломат схватил его и пинком отправил в темный проход, а сам нырнул следом. И едва успел закрыть за собой потайную дверь, как дверь в кабинет Шлуха с грохотом упала.



IV



Они пробирались по тусклым пыльным коридорам, поднимались по лестницам, тихо брели темными залами, уставленными старинным оружием и доспехами. С потолков свисали рваные знамена. Раз шесть Ретифу едва удалось предотвратить побег гроака. Наконец они оказались в широкой комнате, стены которой были расписаны изображениями скачущих по
розовой траве кентавроидов. Шлух указал на широкий проход, через который в помещение проникал бледный лунный свет.

- Твой выход, Ретиф! - насмешливо произнес Шлух.- Иди, если хочешь. Путь свободен.

Ретиф пересек комнату и вышел на узкий балкон, где собралось полным-полно существ, похожих на летучих мышей. При появлении землянина они с карканьем разлетелись. Виноград обвивал низкую балюстраду, а дальше - только темнота… Ретиф посмотрел вниз. Стена отвесно уходила в чернильную темноту. Тротуара видно не было.

- Спасибо за все, Шлух.- Ретиф встал на выступающий из стены шатающийся камень,- Увидимся в суде, если вам позволят прожить достаточно долго, после того как столь бездарно загубили всю работу.

- Хватит нести чепуху! - заорал Шлух, услышав топот гроакских солдат, бегущих по их следам.- Даже если и удастся благополучно спуститься, ты же не знаешь, что делать, и не представляешь, что ждет внизу, в темноте!

- Вы имеете в виду гроакский патруль?

- Не патруль и не морских пехотинцев вашего посольства, которые до сих пор ищут тебя с ордером на арест, но не найдут после того, как окажешься в логове дьяволов.

- Так вот где вы спрятали свою тюрьму? - Ретиф задумался.- И тем не менее я предпочитаю якшаться с привидениями, чем возвращаться в ваш кабинет. Оставайтесь столь же любезны, Шлух.

Ретиф поднял ружье и выпалил в сторону приближающихся гроаков, потом перебросил оружие через плечо и начал спускаться на темные улицы Запретного города.



V



Это был долгий спуск. Несколько раз головы гроаков высовывались с балкона, но быстро исчезали. Стена оказалась покрыта выбоинами, а виноградная лоза давала необходимую опору для рук и ног. Десять минут понадобилось Ретифу на путешествие. Потом он очутился в кустах и, пройдя чуть дальше, выбрался на улицу с мраморными домами, похожими на заброшенные могильные склепы. Две салинорские луны выглянули из-за туч. Улицу залил призрачный свет. Что-то маленькое и темное пролетело над головой Ретифа. Вдали слышались чьи-то причитания. Ретиф поспешил по странной улице. Шаги отдавались гулким эхом.

Впереди возвышался обелиск. Надписи на нем, почти стертые временем, указывали, что он установлен в честь битвы с гигантами. На другом углу маленькой площадки в камне были высечены головы великанов-людоедов. Дипломат прошел мимо фонтана, который, по-видимому, давно не работал. У фонтана сидели мраморные русалки. Сырой ветер гнал по улице сухие листья. Остановившись, Ретиф услышал шаги чьих-то маленьких ног. Но шаги почти сразу стихли.

- Выходите,- позвал Ретиф.- Есть новость, которую вам следует знать.

Послышался чей-то приглушенный смех… или это был ветер, ищущий что-то среди колонн замка. Ретиф пошел дальше. Завернув за угол, землянин заметил какое-то движение..Что-то быстрое, как молния, юркнуло в раскрытую дверь одной из гробниц. Ретиф пошел следом и очутился в зале без потолка. Вдоль стен выстроились огромные каменные фигуры с пустыми глазницами.

Салман Рушди

- Мне нужен проводник, есть добровольцы? - позвал Ретиф.

- …цы… цы… цы,- ответило эхо со всех сторон.

Ярость

- Существует опасность вторжения. С этим надо разобраться сейчас же.

- .. .же… же… же,- отозвалось эхо. Звук стих, но он словно бы послужил сигналом. Заскрипели высокие двери, а потом захлопнулись с громким стуком. Ретиф подошел к одной, подергал за ручку и понял, что та крепко заперта. Тогда беглец вернулся в центр зала и тут заметил в дальнем углу открытый проход. Обогнув небольшой бассейн, в котором отражалась сверкающая луна, Ретиф вошел в коридор и, сделав шагов двадцать, очутился на террасе с уходящими вниз ступенями. Внизу раскинулся неухоженный парк - кусты и растущие в полном беспорядке деревца с черными листочками.

Посвящается Падме
Ретиф спустился по лестнице с высокими ступенями. Тени заметались вдоль тропинки среди стволов древних деревьев. Лица статуй смотрели на землянина из темноты. Жуткие очертания каменных чудовищ угадывались чуть подальше. Дипломат вышел на широкую поляну, вдоль которой шла стена, уходящая в темноту. На стене в два ряда стояли скульптуры огромных размеров. Чуть дальше Ретиф обнаружил маленькую, украшенную колоннами гробницу. Она пряталась между сухими ветками громадного хвойного дерева. Землянин тихо подошел к сооружению. Через зарешеченное окошко слабый лунный свет падал на оплетенное виноградом изображение огромного салинорца в доспехах древнего воина. В темноте за похороненным героем что-то задвигалось. Ретиф бросил камешек в окно и прижался к стене у входа. Через мгновение в проходе появилась голова, и рука Ретифа сжалась на тонкой шее салинорца.

- Извините, что пришлось прервать игру,- проговорил дипломат.- Но нам, похоже, самое время поговорить.



VI



- Цена за вход в святой могильник героев - смерть, землянин,- слабым голосом прошептал инопланетянин.

Часть первая

- Понимаю,- ответил Ретиф, держа салинорца на вытянутой руке, чтобы избежать ударов бешено молотящих по воздуху ног.- Однако мое маленькое вторжение не может идти ни в какое сравнение с тем, что затеяли гроаки. Может, вы все-таки выслушаете меня, прежде чем вынести приговор.

1

- Завтра - ничто. Прошлое - вот самое главное. Зачем бороться с Судьбой, пришелец?

- Мы можем позволить Судьбе вершить свои дела, если вам удастся понять, что мне необходимо несколько сотен ловких салинорцев. Надо отвлечь гроаков… их патрули на какое-то время. Мне необходимо попасть в посольство Земли…

Профессор Малик Соланка, в прошлом специалист по истории идей, а ныне мастер-кукольник, человек вспыльчивый и несдержанный, после пятидесяти пяти по собственному (осуждаемому многими) выбору сделавшийся холостяком и отшельником, в свои «серебряные годы» неожиданно обнаружил, что живет в золотом веке. За окном стояло долгое влажное лето — первое лето третьего тысячелетия, взваренное, потное. Город кипел деньгами. Никогда еще стоимость жилья и арендные ставки не взлетали так высоко, а мода не была столь модной. Новые рестораны открывались каждый час. Магазины, агентства, галереи соревновались за право удовлетворять заоблачные потребности во все более изысканной продукции: оливковое масло эксклюзивного выпуска, штопоры по триста долларов за штуку, изготовленные на заказ «хаммеры», новейшие антивирусные программы, акробаты и близнецы для эскорт-услуг, видеоинсталляции, ар брют (искусство маргиналов), невесомые шали из пуха бородок вымирающих горных коз. Такое множество людей обустраивало свои жилища, что эксклюзивное оборудование для дома пользовалось громадным спросом. Возникали очереди на покупку ванн, дверных ручек, импортной древесины твердых пород, антикварных каминов, биде, мраморных плит и прочего. Несмотря на недавнее падение индекса фондовой биржи НАСДАК и цен на акции «Амазона», новые технологии держали город на крючке; все только и обсуждали что новые интернет-компании, первичное размещение акций, интерактивность — невообразимое будущее, которое едва брезжило. И будущее это было огромным казино, где все делали ставки и каждый надеялся выиграть.

- Молись своим богам, землянин,- перебил его салинорец.- Твоя судьба предопределена.

- Вы настойчивы,- сказал Ретиф.- Похоже, что я несколько переоценил гражданскую верность салинорцев.- Он отпустил аборигена, который, поправив одежды, решительно посмотрел на Ретифа.

На улице, где жил профессор Соланка, богатенькая белая молодежь в мешковатом прикиде маялась бездельем на розовых от солнца верандах, стильно имитируя бедность в ожидании миллиардов, которые вскорости непременно получит. Сексуально отстраненный, но по-прежнему оценивающий взгляд профессора невольно задержался на рослой молодой женщине с зелеными глазами и высокими скулами, выдававшими ее центральноевропейское происхождение. Колючий ежик рыжеватых волос по-клоунски торчал из-под черной бейсболки с логотипом альбома «Вуду» Д\'Анджело, на полных губах играла сардоническая улыбка, и она без всякого стеснения хихикала, по-простецки прикрывая рот ладонью, — потешалась над старомодным, щеголеватым маленьким Солли Соланкой, который, в соломенной панамской шляпе, кремовом льняном костюме и с тросточкой в руках, совершал свой ежедневный моцион. Имя Солли приклеилось к нему в колледже. Он никогда его особенно не любил, но так и не сумел от него избавиться.

- Ты не прав,- заговорил абориген.- Тебе никогда не удастся покинуть этот священный предел.

— Эй, сэр! Сэр, простите! — окликнула его блондинка властным тоном, требующим ответа.

За спиной Ретифа послышались свистки. Дипломат обернулся и увидел, как отовсюду выскакивают салинорцы. Огромные кинжалы засверкали в лунном свете. Неожиданно круг аборигенов распался. Ретиф оперся о гробницу, снял с предохранителя бластер и повел им из стороны в сторону, предупреждая нападающих. Туземцы остановились.

Юнцы-сатрапы из ее свиты насторожились, как преторианская гвардия. Она нарушала правила жизни в большом городе, ничего не боясь, полностью уверенная в своих правах, своей власти и своих стражах. Всего лишь бесцеремонность хорошенькой мордашки, ничего особенного.

- Добро пожаловать на праздник,- сказал дипломат.- Теперь, когда можно собрать кворум, наверное, удастся договориться.

Чуть помедлив, профессор Соланка повернулся к скучающей у порога богине. Она же как ни в чем не бывало продолжила:

- Ты вторгся в наше славное прошлое, землянин,- с дрожью в голосе произнес сморщенный салинорец.- Ты совершил самое ужасное святотатство.

— Вы много гуляете. Выходите из дома раз пять-шесть на дню. Я то и дело замечаю, как вы куда-то идете. Сижу здесь и вижу, как вы то уходите, то приходите. Но у вас нет собаки, и непохоже, чтобы вы водили подружек или отправлялись в магазин. На работу в такое странное время не ходят. Вот я и спрашиваю себя: что это он все ходит туда-сюда один? Вы, наверное, слыхали — какой-то парень бродит по городу и бьет женщин по голове куском бетона. Нет, если бы я думала, что вы извращенец, то не стала бы с вами разговаривать. И этот ваш британский акцент — в нем что-то есть, правда? Несколько раз мы даже увязывались за вами, но вы просто бродили без цели, шли куда глаза глядят. Мне показалось, будто вы что-то ищете. Вот я и решила выяснить, что бы это могло быть. Просто по-дружески, по-соседски. Вы загадка. Для меня уж точно.

- Святотатство, которое готовят гроаки, волнует меня намного больше,- ответил Ретиф.- Вы, ребята, похоже, не очень этим озабочены, но с точки зрения Земли гроаки могут создать опасный прецедент. Могут возникнуть новые диктатуры.

В нем поднялась волна внезапного гнева.

- Землянин, прошли те времена, когда салинорцы были могущественными воинами. Если теперь нам предстоит умереть, мы с достоинством встретим такую судьбу.

— Я ищу только одного, — рявкнул он. — Покоя! — Его голос дрожал от негодования, гораздо более сильного, чем заслуживала ее навязчивость, негодования, повергавшего его в шок всякий раз, когда оно потопом проносилось через нервную систему.

Эта неожиданная агрессивность заставила девицу отпрянуть и замкнуться в молчании.

- Нет ничего достойного в том, чтобы быть задушенными гроаками или раздавленными под пятой благов,- прервал его Ретиф.- Я слышал, у них очень странное чувство юмора по отношению к тем, кто был ими доволен и тем самым доказал, что хуже их.

— Мужик, — проговорил самый крупный и бдительный из «преторианцев», центурион с обесцвеченной перекисью шевелюрой, без сомнения ее любовник, — не слишком ли ты задирист для того, кто ищет покоя?

- Убить этого инопланетянина сразу же, не так ли? - спросил скрипучим голосом один из аборигенов, стоящий в первом ряду.- Потом мы все славно умрем, как и предсказано.

Девушка кого-то напоминала профессору, но вот кого? Он никак не мог вспомнить, и этот небольшой сбой памяти, проявление возраста, приводил его в бешенство. К счастью, блондинки уже не было — никого не было, — когда он возвращался с карибского карнавала, в мокрой панаме, весь промокший до нитки после того, как его застиг врасплох теплый ливень. Когда он пробегал под дождем мимо синагоги «Шеарит Исраэль» на Сентрал-Парк-Уэст («белого кита» с треугольным фронтоном над четырьмя — или сколько их там? — коринфскими колоннами), ему запомнилась тринадцатилетняя девочка, едва отметившая совершеннолетие, свою бат-мицву. Профессор увидел ее через боковую дверь: она стояла с ножом в руке, ожидая церемонии освящения хлебов. Ни одна религия не знает обряда измерения благодати, подумал Соланка, а ведь, казалось бы, хотя бы англикане вполне могли изобрести что-нибудь в этом духе. Лицо той девочки светилось в сгущавшемся мраке, и в юных округлых его чертах читалась уверенность, что сбылись самые высокие ожидания. Благословенная пора, если вы не гнушаетесь слов вроде «благословенный», которых скептик Соланка всегда избегал.

- Достаточно разговоров,- заявил старый салинорец.- Пусть тот, кто потревожил покой героев, будет наказан!

По соседству, на Амстердам-авеню, развернулась летняя праздничная тусовка квартала, уличная ярмарка, успеху которой не помешал даже ливень. Как подозревал профессор Соланка, сваленные здесь в кучи уцененные товары могли бы занять достойное место на полках и в витринах самых изысканных бутиков и дорогих универмагов на большей части планеты. В Индии, Китае, Африке, Южной Америке — проще говоря, в наиболее обделенных благами широтах — люди, имеющие время и деньги для следования моде, убили бы за товары с уличных развалов Манхэттена, равно как за поношенные наряды и хлипкую мебель из грандиозных магазинов эконом-класса, бракованный фарфор и уцененную одежду с дизайнерскими бирками, которые можно отыскать в дисконт-центрах деловой части города. Таким легкомысленно-обыденным отношением к изобилию, к этому незаслуженному богатству Америка оскорбляет всех прочих на планете, думал профессор Соланка в свойственной ему старомодной манере. Но сейчас, в эпоху изобилия, Нью-Йорк сделался объектом страстного вожделения всего мира, и это оскорбление только еще сильнее распаляет желания остальных. По Сентрал-Парк-Уэст разъезжали конные экипажи, и колокольчики на лошадиной сбруе звенели, как монетки в руке.

Салинорцы посмотрели на оружие в руках Ретифа, зашаркали ногами, но ни один из них не сдвинулся с места.

- Может быть, вы все-таки отмените казнь и обратите свой гнев против истинных виновников? - спросил Ретиф.

Киношный хит сезона живописал упадок Римской империи, которой правил цезарь в исполнении Хоакина Феникса. Честь и достоинство, не говоря уже о смертельных распрях, были здесь ограничены пределами огромной гладиаторской арены — амфитеатра Флавиев, или Колизея, воссозданного на компьютере. У ньюйоркцев тоже были свои цирки, свои зрелища и свой хлеб: мюзиклы о симпатичных львах; гонки на мотоциклах по Пятой авеню; Брюс, поющий в «Мэдисон-сквер-гарден» о сорока и одной полицейских пулях, унесших жизнь безвинного Амаду Диалло; полицейские, бойкотирующие этот концерт «Босса» Спрингстина; Хиллари vs.[1] Руди Джулиани; похороны кардинала; кино про симпатичных динозавров; автомобильные кортежи двух в целом взаимозаменяемых и одинаково несимпатичных кандидатов в президенты (Гуш, Бор); Хиллари vs. Рик Лацио; гроза во время концерта Спрингстина на стадионе Ши; инаугурация кардинала; мультфильм о симпатичных британских цыплятах; литературный фестиваль плюс целая серия шумных шествий, отмечающих этническое, национальное и сексуальное многообразие города и заканчивающихся (иногда) поножовщиной и нападениями (обычно) на женщин. Профессор Соланка, который почитал себя прирожденным поборником равноправия, исконным горожанином, взращенным в убеждении, что деревня хороша только для коров, в дни парадов вышагивал щека к щеке (потной) с согражданами. В одно воскресенье он смыкал ряды с узкобедрыми, гордящимися своей нетрадиционной ориентацией геями, в следующее — отплясывал с толстозадой пуэрториканкой, обернувшей голую грудь национальным флагом. У него не было ощущения, будто толпа вторгается в его личное пространство, совсем наоборот. В толпе, защищенный от вторжений, он обретал желанную анонимность. Здесь никого не интересовали его заморочки. Каждый приходил сюда забыть, кто он есть. Таково было несвязное волшебство людской массы; и в те дни единственная цель жизни профессора Соланки заключалась в том, чтобы уйти от себя. В тот самый дождливый уик-энд воздух полнился ритмами калипсо, и не просто какими-то там «Прощай, Ямайка» Гарри Белафонте или песнями-дразнилками времен юности Соланки, теплые воспоминания о которых вызывали у него теперь чувство неловкости («Скажу тебе прямо: я осёл. Не пытайся меня привязать, потому что я осёл, я буду брыкаться и орать, я осёл, не пытайся меня привязать»), а сатирами настоящих оппозиционеров-трубадуров с Ямайки, музыкой групп «Банана бёрд», «Кул раннингс» и «Йеллоубелли», долетавшей из Брайант-парка, где она звучала вживую, и лившейся из вознесенных на высоту плеча бумбоксов повсюду на Бродвее.

- Хм…- старый салинорец, который говорил раньше, обратился к своим соратникам. Салинорцы склонили головы, перешептываясь.

И все же, когда профессор Соланка возвратился домой с карнавала, им завладела меланхолия, привычная тайная грусть, которую он сублимировал в общественную сферу. Что-то было не так с этим миром. Оптимистическая философия его юности «мир-есть-любовь» покинула профессора, и он не знал, как примириться со все более фальшивой (другое идеально подходящее сюда слово — «виртуальный» — было ему глубоко отвратительно) реальностью. Его преследовали вопросы власти. Что творят втихую правители города, пока разгоряченные горожане вкушают лотос во всем его разнообразии? Не всякие там Джулиани и Сэйфиры, которые остаются оскорбительно равнодушными к жалобам изнасилованных женщин, пока в вечерних новостях не покажут снятую случайным прохожим сцену надругательства. Не эти топорно сработанные марионетки, а те, что на самом верху, пытающиеся утолить свои ненасытные желания, алчущие новизны, пожирающие красоту и всегда, всегда жаждущие большего. Уклоняющиеся от схватки, но реально существующие короли мира (безбожник Малик Соланка отказывал этим людям-фантомам в вездесущности). Вздорные, несущие смерть цезари. Как выразился бы его друг Райнхарт, Болингброки с холодной душой. Трибуны, диктующие свою волю современным Кориоланам, Кориоланусам, а говоря по-простому, способные взять всех этих мэров и полицейских комиссаров за задницу… Профессор Соланка поежился. Он достаточно изучил себя, чтобы сознавать, что и сам отмечен клеймом вульгарности, и все же был шокирован, когда на ум ему пришел этот грубый каламбур.

- Мы решили,- начал старик после того, как совещание закончилось,- что это дело должны рассмотреть старейшины.- Он поднял дрожащую руку.- Не потому, что мы боимся пасть от твоего убийственного оружия, землянин, а из-за того, что хотим принять элегантную и приятную смерть.

Оратор взмахнул рукой, и в плотных рядах вооруженных туземцев образовался проход.

Кукловоды заставляют нас брыкаться и орать по-ослиному, переживал Малик Соланка. Кто же дергает за веревочки, когда мы, марионетки, отплясываем под их дудку?

- Землянин, я предоставлю тебе честь предстать перед судом Старых Богов Салинора, которые сами примут решение по этому делу. Пойдем, если ты не боишься.

- 
Вполне разумно,- согласился Ретиф.- Если существует необходимость быстро действовать, лучше всего обращаться сразу к самым главным. Где они?

Между тем телефон заливался, когда он вошел в квартиру, все еще роняя дождевые капли с полей панамы. Он схватил с базы трубку и прокричал с раздражением: «Да! Слушаю! В чем дело?» Голос жены достиг его уха, пройдя через кабель, проложенный по атлантическому дну — или, быть может, уже через спутник высоко над океаном? Теперь, когда все меняется, и не скажешь наверняка. Теперь, когда век импульсного набора сменился веком тонового; когда эпоха аналога (она же эпоха языкового богатства, аналогий) уступила место цифровой эре, знаменуя окончательную победу цифры над словом. Он всегда любил ее голос. Пятнадцать лет назад в Лондоне он позвонил в издательство своему другу Моргену Францу, но того не оказалось на месте, и проходившая мимо Элеанор Мастерс сняла надрывавшуюся трубку. Они не были знакомы, но закончили разговаривать только через час. Спустя неделю они ужинали у нее дома, и ни один из них даже не заикнулся о том, что подобный выбор места встречи для первого свидания нарушает все нормы приличий. И были правы, что подтвердили полтора десятка прожитых вместе лет. Итак, он влюбился в ее голос раньше, чем в нее саму. Прежде им нравилось вспоминать эту историю, но теперь, когда они пожинали горькие плоды своей любви, когда воспоминания оборачивались болью, когда им не осталось ничего, кроме голоса в телефонной трубке, их повесть, конечно, стала самой печальной на свете. Профессор Соланка вслушивался в звуки голоса Элеанор и с долей отвращения представлял себе, как этот голос дробят на маленькие частички оцифрованной информации, как ее низкое, красивое контральто сначала пожирает, а потом выплевывает главный компьютер, расположенный где-нибудь в районе станции Хайдарабад-Декан. Как выглядит цифровой эквивалент привлекательности, думал он, какими цифрами кодируется красота? Что за набор чисел вбирает ее в себя, трансформирует, пересылает, раскодирует, умудряясь при этом сохранить, не разрушить самую ее суть? Красота, этот призрак, это сокровище, минует все новомодные машины без ущерба для себя не благодаря технологиям, но вопреки им.

- Созерцай Богов Салинора! - слабым голосом провозгласил старец. Аборигены склонились в поклоне перед каменными фигурами. Ретиф с уважением склонил голову.

«Малик! Солли! (Это для того, чтобы позлить.) Ты меня не слушаешь. Ты весь ушел в себя, в одну из этих своих фантазий, и тот простой факт, что твой сын болен, даже не отложился у тебя в голове. Тот простой факт, что каждое утро, просыпаясь, я слышу — и это невыносимо, — как он спрашивает, почему папы нет дома. Не говоря уже о самом элементарном. О том, что ты ушел от нас без какой-либо причины, без тени намека на разумное объяснение. Ушел, улетел за океан, предал всех, кто нуждается в тебе, кто любит тебя больше жизни. До сих пор, черт тебя подери, любит, несмотря ни на что!» Это был просто кашель, никакой угрозы для жизни мальчика, но она права: профессор Соланка ушел в себя. И в этом коротком телефонном разговоре. И во всей их жизни, когда-то общей, а теперь раздельной, в браке, считавшемся нерушимым, лучшем союзе, по мнению их друзей. И в родительстве, в отношениях с Асманом Соланкой, до невозможности хорошеньким, славным трехлетним мальчуганом, золотоволосым, на удивление, чадом темноволосых родителей, которые нарекли его небесным именем (Асман, сущ., м. р., букв. небо; перен. рай), поскольку он и был для них обоих тем единственным небом, единственным раем, в который они могли искренне и безоговорочно верить.

- Впечатляющие фигуры,- сказал он,- тем интересней будет посмотреть, как они справятся с нашей проблемой.

- Святая простота,- вздохнул старец.- Одно дуновение Священного Миама, и тень их исчезнувшей жизни возродится. Потом они выслушают нас и совершат правосудие старым способом, голыми руками.

Профессор Соланка извинился перед женой за свою рассеянность, а она уже рыдала. Эти громкие, трубные всхлипы отдавались болью в сердце, ведь его ни в коем случае нельзя было назвать бессердечным. Он молча ждал, когда она успокоится. А после заговорил самым вкрадчивым тоном, лишая себя — и ее — права на выражение эмоций. «Я понимаю, что для тебя мой поступок необъясним. Помнишь, ты сама меня учила, какую роль играет необъяснимое, — в этом месте она повесила трубку, но он все же закончил фразу: — у… у Шекспира?» Эти сказанные в пустоту последние слова запустили механизм его памяти. Он вновь увидел жену обнаженной. Пятнадцать лет назад длинноволосая двадцатипятилетняя Элеанор Мастерс, во всей своей нагой красе, лежала, пристроив голову у него на коленях, а низ ее живота фиговым листком прикрывал растрепанный томик полного собрания сочинений великого классика в синем кожаном переплете. Таким было неприличное, но стремительно сладкое завершение их первого ужина. Он принес с собою вино, три бутылки дорогущего «тиньянелло антинори» (целых три, что явно свидетельствовало об отчаянных намерениях соблазнителя), а она запекла для него ароматную, приправленную тмином ногу ягненка и подала ее со свежим цветочным салатом. На ней было маленькое черное платье, и она, босая, легко и неслышно перемещалась по квартире, которая носила явный отпечаток модного в прошлом веке стиля блумсберийской богемы. Элеанор с гордостью продемонстрировала ему попугая, который умел подражать ее смеху — слишком звучному и глубокому для такой хрупкой женщины. Их первое и последнее свидание вслепую. Оказалось, что вся она под стать своему голосу: не просто красивая, а еще и умная, уверенная в себе, но ранимая, к тому же умеющая отлично готовить. Отведав настурции и выпив изрядное количество тосканского красного, она начала излагать содержание своей докторской диссертации (к этому моменту они уже сидели на полу в гостиной, на ковре ручной работы от Крессиды Белл), но рассказ ее был прерван поцелуем, потому что профессор Соланка безропотно, как жертвенный агнец, возлег на алтарь любви. Все последующие, долгие и добрые, годы они будут спорить, кто же первым сделал шаг навстречу: она станет яростно, но с лукавым блеском в глазах отрицать, что могла вести себя столь вызывающе, а он — прекрасно зная, как все было на самом деле, — настаивать, что это она первая «набросилась на него».

Ретиф медленно прошелся вдоль ряда статуй, заметив изношенную одежду, реалистично вырубленные конечности, свирепые лица, тускло поблескивающее оружие древних воинов. Несмотря на большие размеры, они имели разительное сходство с морщинистым собеседником человека. Аборигены следовали за старцем и Ретифом в тишине и почтении.

- Когда-то население Салинора было многочисленно,- объяснил старик, заметив вопросительный взгляд Ретифа.- Отважные и могучие воины,- он вздохнул.- Вот стоит Збориаль Сильный - Мститель Всем Обидчикам; Дальше гордый Валингрэйв - Победитель Харра и Джунгулона. Здесь,- указал на скромную гробницу,- лежит Зверский Бузун, известный как Бузун Неистовый, оставивший после себя кровавую память. А тут,-старец взглянул на четырехногое, напоминающее богомола создание с типичными для салинорцев торсом и головой,- покоятся бренные останки Тассара Великого, того, кто одной рукой покарал орды Досса в мирах столь отдаленных, что свет того великого дня еще не достиг лика Салинора.

«Так ты меня слушаешь?» — проговорила она. «Да», — кивнул он, поглаживая маленькую, идеальной лепки грудь. Она прикрыла его руку своей и пустилась в объяснения. По ее предположению, в сердце каждой великой трагедии лежат неразрешимые вопросы о природе любви, и, чтобы понять пьесу, мы должны дать им свое объяснение. Почему Гамлет, любя покойного отца, тянет с отмщением, почему рушит жизнь влюбленной в него Офелии? Почему Лир, которому Корделия дороже остальных дочерей, не разглядел сердечного тепла в ее искренности и пал жертвой нелюбви ее сестер? Почему Макбет, достойнейший из мужей, преданный королю и отечеству, так легко позволяет исполненной соблазна, но не ведающей любви жене увлечь его к трону на крови? Профессор Соланка, все еще рассеянно сжимавший в руке телефонную трубку, в своей нью-йоркской квартире благоговейно вспоминал затвердевшие под его пальцами соски нагой Элеанор и ее экстравагантную интерпретацию трагедии Отелло, который, как она полагала, пострадал не столько от «беспричинной злокозненности» Яго, сколько от собственной бесчувственности: «Мавр невероятно глуп в любви. Идиотская ревность заставляет его убить жену, которую он якобы любит, хотя доказательства ее неверности ничтожны». И вывод Элеанор: «Отелло не любит Дездемону. Однажды в моей голове как будто что-то щелкнуло, и я это поняла. Настоящее озарение. Он говорит, что любит, но это не может быть правдой. Потому что, если бы он ее любил, убивать было бы не из-за чего. В моем понимании для Отелло Дездемона — трофей, самое ценное и статусное его приобретение, реальное доказательство того, сколь высоко ему удалось подняться и укрепиться в мире белых. Понимаешь? Он любит не ее, а то, что с ней связано. Очевидно, что Отелло не негр — он мавр, араб, мусульманин. Его имя, по всей вероятности, латинизированная форма арабского Атталла или Атаулла. Он не продукт христианского мира, с его грехом и искуплением. Скорее, ему ближе мир исламской морали, полюса которого — честь и бесчестие. Лишая жизни Дездемону, он совершает „убийство во имя чести“. Виновна она была или нет, не имело никакого значения. Достаточно того, что на нее легла тень подозрения. Дав повод усомниться в ее добродетели, она покусилась на честь Отелло, допустила несовместимое с честью. Вот почему он не слушает ее, не дарует права на оправдание, не прощает, как это сделал бы истинно любящий мужчина. Отелло любит только себя, одного себя — и как ее любовника, и как господина, любит то, что позднее Расин, более расположенный к высокопарному стилю, назовет flamme и gloire, пламенем и славой. Для мавра Дездемона даже не человек. Он превратил ее в нечто иное. Она — его „Оскар“, его Барби. Статуэтка. Кукла. ГІо крайней мере, я отстаивала такую точку зрения, и они присвоили мне ученую степень. Может, только за мое нахальство, эдакую наглость». Она сделала большой глоток «тиньянелло», выгнула спину, обеими руками обняла его за шею и притянула к себе. Больше в тот день они не рассуждали о трагедии.

- Выглядит крутым парнем,- согласился Ретиф.- Жаль, что он сейчас не с нами. Очень бы удивился тому, что происходит.

- Разве я не сказал тебе, что могущественный Тассар сам вынесет окончательный приговор? Всегда решает он вместе с Августом Черепом и Маглодором Быстрым, реже с Белджеском, Ларом, Проантиппо Высоким - Королями из Королей…

И вот теперь, много лет спустя, профессор Соланка стоял под горячим душем, согреваясь после прогулки под дождем в компании любителей калипсо, и ощущал себя напыщенным идиотом. Бить Элеанор тезисами из ее же диссертации было жестокостью, без которой он вполне мог бы обойтись. О чем он думал, приписывая себе и своим жалким поступкам шекспировский размах? Неужели всерьез осмелился поставить себя на одну ступень с мавром на венецианской службе или королем Лиром, уравнять свои ничтожные необъяснимости с их тайнами? Подобное тщеславие, без сомнения, могло служить более чем достаточным основанием для развода. Он должен перезвонить ей, сказать все это и извиниться. Но и это будет неверным шагом. Элеанор не желает разводиться. Даже сейчас она хочет, чтобы он вернулся. «Ты прекрасно знаешь, — говорила она ему не раз, — что все будет хорошо, если ты откажешься от своих глупостей. Все будет просто замечательно. Я не смогу без тебя».

- Самое августейшее собрание,- согласился Ретиф.- Но, похоже, они довольно неразговорчивы.

И от такой жены он ушел! Если у нее и были недостатки, так это неприятие орального секса. (У него тоже имелся свой пунктик: он не выносил, чтобы во время любовного акта дотрагивались до его головы.) Если у нее были недостатки, так это обостренное обоняние, из-за которого ему постоянно мерещилось, будто от него воняет. (В результате он стал чаще мыться, что, в общем-то, и неплохо.) И еще она покупала вещи, даже не спрашивая, сколько они стоят. Странная особенность для женщины, которая, как говорят англичане, «не рождена в деньгах». Она привыкла, что ее содержат, и могла потратить за Рождество больше, чем нормальные люди в массе своей зарабатывают в полгода. И еще любовь к сыну ослепила ее и сделала нечувствительной к потребностям всего остального человечества, включая, прямо сказать, и желания профессора Соланки. Она хотела еще детей. И хотела больше, чем всех сокровищ арабского Востока.

- Ты насмехаешься над Богами Салинора, землянин? - Старейшина изогнулся и сделал величественный жест. Пара аборигенов примерно такого же возраста, как и он, вынесли и положили на траву большой ящик, открыв крышку. Внутри находился цилиндр, от которого во все стороны отходили клапаны и змееподобные пучки пластиковых трубок. Трясущийся старик дунул в одну из них и поднес ящик к пьедесталу, на котором стояла скульптура кентавроида.

- Просыпайся, Великий Тассар! - закричал он на щелкающем языке.- Восстань от долгого сна, чтобы свершить правосудие над тем, кто без разрешения пришел во Дворец Героев!

Да нет, она была безупречной: самая нежная, внимательная любовница; самая замечательная мать, харизматичная и изобретательная; самый непритязательный и надежный товарищ; не болтушка, но умеющая говорить убедительно (взять хотя бы их первый телефонный разговор); знаток, одинаково искушенный как в еде и напитках, так и в человеческих душах. Улыбка Элеанор Мастерс тешила самолюбие Соланки, как тонкий, изысканный комплимент. Ее дружба приободряла, словно поощрительное похлопывание по плечу. И что ж такого, что она без счета тратила деньги? Неожиданно для самих себя Соланки разбогатели, и всё благодаря шокирующей всемирной популярности его куклы — нахально ухмыляющейся девицы, чью самоуверенную беспардонность почему-то приняли за «особый стиль общения». Живым воплощением ее стал рожденный восемью годами позже Асман Соланка, сверхъестественным образом оказавшийся темноглазым, но светловолосым и очень-очень хорошеньким. И хотя по всем повадкам он был самым настоящим мальчишкой, сорванцом, который без ума от экскаваторов-гигантов, роликовых коньков, космических кораблей и локомотивов, истинным носителем философии «Я-думаю-что-могу-Я-думаю-что-могу-Я-ду-мал-что-смогу-Я-думал-что-смогу» неукротимо описывающего круг за кругом паровозика по прозвищу Кейси Джонс из сказки о слоненке Дамбо, Асмана постоянно принимали за девочку. Быть может, из-за миловидности и длинных ресниц, но скорее потому, что при взгляде на него люди всегда вспоминали более раннее творение его отца. Куклу по имени Глупышка.

Абориген шагнул вперед и поднес кончик шланга к ноздрям статуи. Ретиф услышал слабое шипение газа.



- Дай нам крупицу своей мудрости, как в те давние дни, о Тассар! - продолжал старик. Он еще ближе поднес кончик шланга.

2

- Почти все Святые Миамы выдохлись. Видно кто-то из еретиков откачал их тайком.

Неожиданно кончик одного уха статуи шевельнулся. Вздрогнули веки, разжались губы.

На исходе восьмидесятых профессор Соланка окончательно разочаровался в университетской жизни, с ее ограниченностью, распрями и провинциализмом. «Могилы уготованы всем нам. Профессора одно лишь только мучит: визиту книжного червя могильный червь не рад. С ним очень скучно, — продекламировал он Элеанор и добавил (напрасно, как выяснилось позднее): — Готовься к бедности». А затем, к ужасу коллег, но с молчаливого одобрения мало что смыслящей в подобных делах жены, оставил штатную должность в Королевском колледже Кембриджа, где до того момента изучал развитие идеи ответственности государства перед гражданами и за них и параллельного, а иногда враждебного ей представления о свободе личности, и поселился в Лондоне, на Хайбери-Хилл, в непосредственной близости от стадиона футбольного клуба «Арсенал». Вскоре его поглотило с головой — да! — телевидение, вызвав, вполне предсказуемо, насмешки завистников, в особенности когда Би-би-си заказала ему серию популярных программ по истории философии, главными действующими лицами которых выступали бы большие яйцеголовые куклы, собственноручно им изготовленные.

- Глоп! - сказала величественная фигура и замолчала.

Это было уже слишком. Простительная эксцентричность, которая сходила с рук уважаемому коллеге, стала несносной блажью трусливого перебежчика, и «Приключения Глупышки» еще до выхода на экран были анонимно высмеяны интеллектуалами разного пошиба. Когда программу запустили в эфир, к общему удивлению и досаде «доброжелателей», за первый же экранный сезон из тайного удовольствия для узкого круга избранных она перешла в разряд классики, сделалась культовой и обрела отрадно юную и постоянно увеличивающуюся армию поклонников, пока наконец не удостоилась чести занять вожделенное место сразу после главного вечернего выпуска новостей. Вот тут-то она расцвела в полнокровный хит телевизионного прайм-тайма.

- Провались все пропадом. В такую минуту баллон оказался пустым! - проворчал кто-то рядом с Ретифом.

В Королевском колледже знали, что лет в двадцать пять Малик Соланка, посетивший Амстердам, чтобы прочитать доклад о религии и политике в одном институте явно левого толка, существующем на деньги семьи Фаберже, побывал в Рейксмузеуме и был околдован выставленными там бесценными кукольными домиками, чье убранство с педантичной точностью воссоздавало внутренний уклад жизни голландцев на протяжении веков. У домиков не было фасада, как будто его снесло бомбой. Целостность этих маленьких театров довершал зритель, он был четвертой стеной. После этого все в Амстердаме виделось Соланке миниатюрным: и отель на Херенграхт, где он остановился, и дом Анны Франк, и даже невероятно красивые женщины из бывшей голландской колонии, Суринама. Это была шутка сознания — представлять человеческую жизнь уменьшенной, съежившейся до кукольных размеров. Молодой Соланка оценил дар по достоинству. Некоторая скромность в определении масштабов людских устремлений — это то, что надо. Если хотя бы однажды этот тумблер переключился в вашей голове, очень трудно вернуться к прежнему восприятию. «Меньше — лучше», как говаривал в те дни британский экономист Эрнст Фридрих Шумахер. Прекрасное — в малом.

- Что старик делает? - тихо спросил Ретиф, наблюдая, как Хранитель Святых Миамов интенсивно вращал кончиком шланга, тщетно пытаясь разбудить неподвижного бога.

Тассар вновь зашевелился.

Изо дня в день Малик наведывался к кукольным домикам Рейксмузеума. Никогда прежде его не посещала идея смастерить что-то собственными руками. Ныне же он не мог думать ни о чем, кроме стамесок и клея, лоскутков и ниток, ножниц и мастики. В своем воображении он постоянно создавал обои, мягкую мебель, идеальные простыни или эксклюзивную сантехнику. Однако после нескольких походов в музей он понял, что одних домов для него недостаточно. Его воображаемые интерьеры должны быть заселены. Без людей все не имеет смысла. Голландские кукольные дома, несмотря на всю их изысканность и красоту, несмотря даже на способность заполнить собой и расцветить его воображение, в конце концов стали рождать в нем мысли о конце света, каком-то немыслимом катаклизме, не принесшем материальной собственности серьезного вреда, но начисто уничтожившем все живое. (Это происходило за несколько лет до создания нейтронной бомбы, окончательного торжества неживого над живым.) С тех пор как подобная мысль впервые пришла ему в голову, само место стало для него отвратительно. Теперь ему мерещились запасники музея, где в гигантские кучи свалены миниатюрные трупы: птицы, звери, дети, слуги, актеры, дамы и господа. Однажды он вышел из знаменитого музея, чтобы никогда более не возвращаться в Амстердам.

- Черт раздери всех мерзавцев! - неожиданно раздался голос. Статуя заговорила.

- Где мои наколенники? Где моя пудра для бабок? Где моя булава? Черт побери этого проклятого оруженосца…

Вернувшись в Кембридж, он немедленно приступил к сотворению личного микрокосма. С самого начала его кукольные домики были продуктом идеосинкретического личного видения. Сперва они выглядели странно, даже причудливо; научная фантастика увлекала его воображение в будущее вместо прошлого, всецело и непоправимо оккупированного голландскими миниатюристами. Но период увлечения научной фантастикой не продлился долго. Соланка вскоре осознал всю цену работы, уподобляющей тебя великому матадору, который вплотную приближается к быку, когда из собственной жизни и ее сиюминутных декораций ты творишь при помощи алхимии искусства нечто странное. Это его озарение, которое Элеанор назвала бы «электрической вспышкой», привело к созданию серии кукол великих мыслителей, составляющих «мертвые картины»: полицейские избивают дубинками Бертрана Рассела на митинге пацифистов в разгар войны; Кьеркегор спешит в оперу, чтобы друзей не беспокоила его поглощенность работой; Макиавелли вздергивают на дыбе; Сократ осушает чашу с цикутой; и, наконец, любимец Соланки, двуликий и четырехрукий Галилей. Один его лик беззвучно изрекает истину, одна пара рук прячет под одеждой миниатюрную модель Галактики с обращающейся вокруг Солнца Землею. Другой же лик — лик кающегося грешника с потупленным взором — под мрачными взглядами мужей в алых одеждах публично отрекается от запретного знания, другая пара рук крепко и почтительно сжимает Библию. Когда через много лет Соланка оставил работу в университете, эти куклы сослужили ему хорошую службу. Они — и кукла-вопрошатель, искатель знания, призванная по его замыслу стать своего рода телевизионным дознавателем, воплощением «среднего зрителя», странница во времени по прозвищу Глупышка, сделавшаяся звездой экрана, растиражированная в громадных количествах и продаваемая по всему миру. Глупышка, сотворенная из его ребра. Его помешанный на моде, но не чуждый идеализма Кандид, его рыцарь без страха и упрека, городской партизан, коротко стриженная девочка, скитающаяся по северу Японии с чашей для подаяния в руках, как монах нищенствующего ордена из стихов Мацуо Басё.

- Великий Тассар, проснись,- старик удвоил усилия.- Услышь меня! Сейчас здесь стоит иноземец, который осквернил останки Богов Салинора своим присутствием.

- Ох… это ты, Теорион,- промямлил Тассар. Его глаза открылись пошире.- Ты выглядишь ужасно. Я думаю, прошло много времени. Это не чужеземец потревожил мой покой, а ты своей дурацкой болтовней.- Он наклонился, выхватил шланг из рук старика, поднес его к ноздрям и глубоко вдохнул.

Глупышка обладала острым умом, была дерзкой и бесстрашной, искренне жаждущей глубоких познаний, истинной мудрости; не столько ученик, сколько агент-провокатор, она побуждала великие умы к удивительным откровениям. Так, оказалось, что любимый беллетрист знаменитого еретика Баруха Спинозы — это Пэлем Грэнвил Вудхауз. Удивительное совпадение, если учесть, что Спиноза — любимый философ бессмертного вудхаузовского камердинера Реджинальда Дживса, того, что скользил по паркету, будто танцуя шимми. (Спиноза, который перерезал веревочки и освободил Господа Бога от роли небесного кукловода, который полагал, что Откровение — часть человеческой истории, а не что-то выше нее. А также строго следил, чтобы галстук и рубашка сочетались друг с другом.) В «Приключениях Глупышки» великие умы также могли путешествовать во времени. Благодаря этому арабский мыслитель иберийского происхождения Ибн Рушд (Аверроэс) и его еврейский двойник Моше Бен Маймон нашли наконец точку соприкосновения: оба оказались страстными болельщиками бейсбольной команды «Янки».

- Ах… Именно это нужно ветерану!

- Даже если так, Великий Тассар! - Тут старик снова начал рассказывать о гнусности Ретифа. На середине рассказа ресницы Тассара задрожали, он выронил шланг и захрапел.

Лишь однажды Глупышка зашла слишком далеко. В беседе с Галилео Галилеем она в модной нынче у потягивающих пиво и треплющихся ни о чем девиц манере предложила великому философу свой умереть-не-встать взгляд на его несчастья. «Да на твоем месте, уважаемый, я бы не позволила попам принудить себя врать. — Тут она наклонилась к собеседнику и заявила со страстной убежденностью: — Пусть бы только попробовали! Я подняла бы гребаную революцию. Я подожгла бы их гребаные дома. Спалила бы к черту весь гребаный город». Естественно, тон этих высказываний смягчили еще при подготовке программы и слово «гребаный» в эфир не попало, но ведь вся соль-то была не в нем. Мысль о поджоге Ватикана не могла остаться незамеченной телевизионными шишками, и Глупышка впервые оказалась оскорбленной, но бессловесной жертвой цензуры. Что же она могла поделать, кроме как снова и снова по примеру Галилея шептать: «И все-таки она вертится. И я спалю все дотла»?

- Итак, проблема состоит в том, как осуществить предписанный ритуал, чтобы избежать нарушения приличий, не пасть под выстрелами пришельца, словно спелая кукуруза? - промолвил старейшина.- Великий Тассар? О, могущественный?! - Он еще раз с воодушевлением потряс кончиком шланга, но на этот раз его попытки были тщетны. Статуя стояла неподвижно, как сфинкс.

А что же Кембридж? Уже первые рукотворные опыты Солли Соланки — космические станции и напоминающие кокон лунные дома — отличались оригинальностью и фантазией, которые, как громогласно заявил в застольной беседе знаток французской литературы, занимающийся Вольтером, были «освежающе далеки» от его научной работы. Все слышавшие остроту вознаградили ее автора оглушительным хохотом.

- 
Так много внимания уделяется мудрости веков,- сказал Ретиф.- Похвальное рвение, Теорион. Однако, похоже, этот оракул не заинтересовался нашими проблемами. Я предлагаю начать действовать…

- Давайте быстро заставим его замолчать! - снова закричал маленький салинорец. «Тот же, кто и раньше говорил»,- подумал Ретиф.

«Освежающе далеки». Типично оксбриджская, оксфордско-кембриджская манера легкой пикировки, на первый взгляд добродушный, но больно задевающий обмен колкостями. Профессор Соланка так и не смог привыкнуть к этим шпилькам, нередко бывал ими глубоко ранен, всегда притворялся, что уловил соль, но никогда ее не обнаруживал. Странным образом это роднило его с острословом, с этим специализирующемся на Вольтере обидчиком, чье имя — Кшиштоф Уотерфорд-Вайда — звучало просто чудовищно. Впрочем, обычно остряка звали просто Дабдабом, и именно с ним Соланку связывала самая странная, ни на что не похожая дружба.

- Хватит добиваться решений у древних богов. Отрубите землянину голову, и пусть Судьба делает свой выбор.

Университетское окружение вынудило Уотерфорда-Вайду, как и Соланку, усвоить принятую здесь манеру разговора, но и он не сумел ни понять ее, ни принять. Соланка знал об этом и не держал на Дабдаба зла за «освежающе далеких». Чего он не забыл, так это хохота сотрапезников.

- Молчать, нахальный уродец! - Теорион повернулся к говорившему.- Твои слова оскорбляют величие Салинора. Как твое имя? Мы должны будем наказать тебя!

Тот, к кому обратился старец, отступил, засуетился, словно почувствовал, что чересчур обращает на себя внимание. Ретиф посмотрел ему в лицо.

Дабдаб был жизнерадостный старый итонец при деньгах, предмет восхищения доброй половины дебютанток аристократического спортивного Херлингем-клуба, наполовину поляк, сурово взиравший на мир, сын выбившегося в люди коренастого иммигранта-стекольщика, который выглядел, говорил и пил как подзаборный хулиган, однако, к ужасу всей местной знати, на редкость удачно женился («Софи Уотерфорд вышла за какого-то полячишку!»). Сам Дабдаб, с его волнистыми, мягкими волосами, имел привлекательную наружность поэта Руперта Брука, несколько подпорченную тяжелой квадратной челюстью. Он являлся обладателем шкафа, забитого кричащими твидовыми пиджаками, собственником ударной установки и мощного автомобиля; при всем том у него не было подружки. Когда в первый университетский год Дабдаба на балу первокурсников ни одна из эмансипированных шестидесятниц не пошла с ним танцевать, он в сердцах воскликнул: «Ну почему в Кембридже все девушки такие грубые?!» — на что какая-то бессердечная Андреа или Шерон ответила: «Потому что большинство здешних мужчин такие, как ты». Тогда он пошел к фуршетным столам и в самой игривой манере предложил другой юной красавице свою «колбаску». Но эта полная черного юмора Сабрина, эта Ники, привыкшая безжалостно отшивать надоедливых поклонников, сладко пропела, даже не повернув в сторону Дабдаба головы: «Знаете, есть животные, мясо которых я не употребляю в пищу!»

- Черт меня подери, если это не старый приятель Корнел,- сказал он.- Похоже, большой специалист по части смертей. Кажется, ты уже дважды испустил дух.

Следует заметить, что и сам Соланка был не без греха: пару раз он не смог побороть искушения съязвить над Дабдабом. Во время их общего выпускного, освободительным летом 1966-го, облаченные в мантии, ликующие, теснимые родителями на лужайке перед колледжем, они позволили себе помечтать о будущем, и простодушный Дабдаб неожиданно заявил, что намерен стать писателем.

Инопланетянин с лицом Корнела внезапно завертелся и метнулся в задние ряды.

— Вроде Кафки, быть может, — произнес он с широкой усмешкой представителя высших слоев, унаследованной от матери усмешкой триумфатора, которую никогда не омрачала тень боли, бедности или сомнения, несколько странной в сочетании с густыми хмурыми бровями, доставшимися ему от отца в память о непередаваемых лишениях, что терпели его предки в заштатном польском городишке Лодзь. — Напишу что-нибудь типа «В крысиной норе», — разглагольствовал Дабдаб. — Или «Ни на что негодный механизм», а может, «Ярость».

- Держите его! - приказал Теорион. «Корнел» резко наклонил голову, увернулся и нырнул между салинорцами, заметался из стороны в сторону, потом стремительно бросился бежать. Охота продолжалась среди кустов. Ретиф удобно уселся на каменный пьедестал и зажег наркотическую палочку. Прошло пять минут, прежде чем аборигены вновь появились в поле зрения. Преследуемый салинорец бросился к гробнице и нырнул внутрь.

- Его кощунство переходит всякие границы,- выдохнул Теорион, подходя к Ретифу,- Теперь сумасшедшее существо нашло убежище в гробнице Бузуна!

Соланка едва сдержал улыбку, великодушно сказав себе, что это противоречие между улыбкой и бровями, между английской серебряной ложечкой и польской оловянной кружкой, между лощеной, высоченной и плоской как доска, словно сошедшей с модной картинки а-ля Круэлла де Виль матерью и квадратным, приземистым, плосколицым отцом оставляет пространство, из которого может появиться на свет плодовитый и успешный писатель. Кто его знает? Возможно, именно такие условия более всего подходят для взращивания неожиданного литературного гибрида, английского Кафки.

- Пусть он только покажется, и мы разберемся с ним,- сказал кто-то.