– Я не верю, что твой поход что-то даст, Молин! – отреагировал он на «ты», хотя поди разберись, где в английском кончаются грани вежливости.

– Я только что разговаривал со Стасовым и другими Мудрыми. Не знаю, поверили они или нет, но пограничная служба не станет чинить препятствий…

Он оторвался от созерцания маскировочной паутины и впервые уставился мне в глаза. Я вспомнил навязчивые пакеты новостей, посвященных разгорающимся беспорядкам. Большому боссу было явно не до бизнеса, он боялся за свою порченую шкуру и порченую семью, он мог в одно мгновение рухнуть с вершины, достаточно правительству республики приравнять порченых к мутантам, как того все отчетливее требовало правое политическое крыло. И он никак не мог пойти против своих же приятелей по политической и деловой жизни, он должен был всем в округе постоянно давать понять, что разделяет самые крайние натуральные взгляды, как того и требует статус столь уважаемого клана. И я понял, что ему наплевать на судьбу изобретения, на органические вирусы и здоровье Мудрых. Я полез в карман, вынул носитель и продемонстрировал ему Жанну еще раз. Дэн покосился на телохранителей, придвинулся ближе и нажал кнопку на своем браслете.

Довольно молодая круглолицая женщина кормила с руки страуса, что-то говорила, поглаживая его по шее, и игриво косилась в сторону камеры. Неподалеку за ее спиной двое детей лет пяти катались по кругу на пони. Лошадку вел под уздцы слуга в синем кимоно, подпоясанном широким ремнем. С ума сойти, живая лошадь, живой страус, не киберы, а настоящие! Это безумно дорого – содержать настоящих животных, но Дэн Ли, безусловно, мог создать для сына и дочери любые условия. Я вгляделся. Сомнений не оставалось: разнополые дети, директору было чего опасаться. Пару месяцев назад его, в худшем случае, осмелились бы мягко пожурить, а до средств массовой информации дело бы не докатилось, теперь же многое изменилось. Директор боялся…

– У вас красивая жена, – сказал я.

На широкоскулом лице Дэна едва заметно дернулось веко.

– Я тоже хочу иметь семью, приятель, – сказал я. – Как и ты, мальчика и девочку.

– Тише, – произнес Ли одними губами. Его веко опять дернулось.

– Чтобы они жили вместе со мной, – продолжал я, – и не боялись выходить на улицу. Чтобы могли любить, кого хотят. И пусть они иногда болеют, пусть, черт возьми, у них не хватит коэффициента развития, чтобы поступить в навороченный институт, пусть они даже будут считаться мутиками по вашим меркам, но они будут расти так, как заложено природой или Богом, если Он есть… Понимаешь, о чем я?

Дэн опять смотрел в сторону. Туша пульсатора целиком поднялась из хранилища и занимала почти все пространство ангара. Киберы снимали последние строительные леса. С мостика махали Елена с Брониславом. Далеко наверху плавно сдвинулись и начали расходиться створки циклопического люка.

– Понимаешь, о чем я? – Мне ужасно хотелось схватить директора за шиворот и как следует встряхнуть, но приближать собственную кончину подобным образом не стоило. – Возможно, это последний шанс вернуть альтернативу. Если мы не пойдем сегодня к ним, завтра наступит твоя очередь, они придут за твоими детьми, Дэн.

21. Цена прогресса

Если бы у Стасова сохранилось лицо, оно, несомненно, выражало бы хоть какие-то эмоции. Но компьютерному изображению эмоции были ни к чему.

– Вы совершаете огромную ошибку, Максим. Подчинитесь приказу комиссара, вас сопроводят я посадят на резервном полигоне…

– Я уже сказал, мы будем разговаривать в Брюсселе.

– Не понимаю, чего вы добиваетесь! Вас провели от самой границы, но к жилой зоне не подпустят!

– Пусть попытаются!

– Макс, китайцы вас обманули, это не может быть рабочая модель…

– Тогда вам нечего бояться, правильно? Он позволил себе смешок:

– А я давно ничего не боюсь, не забывайте об этом, Молин. Я прожил тот отрезок существования, в котором оставался страх.

Я молчал. Хотел дать ему высказаться.

Под нами проплывали греческие острова. С обеих сторон, выше и ниже, зажимая в клещи, шли десантные боты. Десять минут назад их было на два больше, до того как они попытались причалить и взять нас на абордаж. Теперь они ближе не подходили и атаки пока не повторяли. Но меня интересовали не военные. За ними вторым эшелоном летели свободные граждане, на десяток километров вокруг, сверху и снизу, воздух от шелеста крыльев напоминал кипящий бульон. Укрывшись за пультом от глаз моих собеседников, Воробей поднимал на ноги все новых и новых людей, и в какой-то момент обзванивать знакомых стало уже не нужно, поскольку тысячи человек услышали и увидели меня на экранах визоров.

Девять минут назад я имел беседу с генеральшей Патруля, которая бесилась оттого, что мы сменили маршрут. Ее подопечные на все лады призывали граждан очистить пространство, внизу массово закрывались взлетные коридоры, в новостях показывали, как кого-то уже арестовали на Земле за неподчинение диспетчерам. Но любопытство человеческое границ не имеет, особенно если его подогревают слухи о свихнувшемся звере, укравшем у миролюбивых китайцев что-то жутко опасное. Якобы безумный зверь собирался обменять это «опасное» на право выступления по государственным каналам. Корпорацию пока никто ни в чем не обвинял. Пай Ли снялась, чуть ли не в обнимку, с представителем европейского генштаба, и сообща они разыграли потрясающую трагедию.

Восемь минут назад я имел краткую беседу с председателем Совета обороны Содружества. Объяснил ему, с кем и на каких условиях я продолжу переговоры. Затем отстрелил шлюпку с китайцами и Еленой. Бронислава я уговаривал спуститься вместе с ними, он отказался категорически. Я говорил, что он не имеет морального права связываться с террористом Антонио. Броня сказал, что слово «террорист» ему незнакомо, но я могу не опасаться, нас теперь, над густонаселенным районом, никто не подстрелит. Единственного залпа экструдера хватило бы для взрыва обоих изотопных реакторов, находившихся на борту.

Семь минут назад мы добились экстренного созыва Совета Содружества; к счастью, не было необходимости собирать президентов в одном месте живьем. Дэн Ли любезно распорядился оставить в боевой рубке двенадцать стационаров, и мы получили возможность общаться напрямую с правительственными резиденциями.

Сперва мне не поверили, и пришлось кое-что продемонстрировать. Я неважно учил физику в школе, а осваивать современный курс было поздновато, но я твердо усвоил одно: для полета с эффектом отброса масс требовалось лишь присутствие Земли, а для энергии боевого импульса, как минимум, еще одно небесное тело, порядочных габаритов. Пока Луна висела над горизонтом, она нам вполне подходила. Бронислав приподнял поверхность моря, совсем чуть-чуть, метра на четыре. Не всего моря, километров двести квадратных. Так, чтобы заметили. Ну, понятное дело, плеснуло слегка, кое-где речки в обратную сторону потекли. Нас заметили и сразу разволновались – где это я такую волшебную штуку раздобыл, и нельзя ли им тоже как-нибудь на кнопки понажимать.

Можно, сказал я и пожелал выступить по сорока основным информационным каналам. Мы как раз прошли береговую полосу и летели над Италией в сопровождении целого роя частных и служебных летательных аппаратов; некоторые из любопытства придвигались настолько близко, что мы видели улыбающиеся физиономии пилотов. Меня действительно никто не думал бояться, многие поколения европейцев забыли напрочь о террористах и боевых действиях. Бронислав был прав: из опасения зацепить гражданских полиция упустила момент для атаки, те две шлюпки, что я подпалил, не в счет.

В одном из конусов возник чернокожий с растрепанной прической, затем еще двое господ, представились пресс-секретарем и начальником Госдепартамента. А в центре, оказывается, зевал поднятый с постели президент США. За океаном ротация высшей власти проходила еще веселее, чем в России. Если у нас в обязательном порядке чередовались оба пола, то там каждый четвертый срок приводили к присяге чернокожего президента. Я с чувством глубокого удовлетворения передал мистеру президенту чертежи устройства, в котором мы с Броней путешествовали. Воробей бурчал что-то против америкашек, но не слишком активно.

Пять минут назад я увидел себя на десятках объемных экранов. Снейк Антонио вышел в эфир, почти моментально мои изображения сменила реклама. Я все понял. Они не испугались – за сотни лет отвыкли от крупных драматических новостей и теперь обрадовались возможности поднять рейтинги, только и всего. Ладно, пусть будет так. Что бы там ни было, больше половины населения планеты может меня видеть.

Я открыл рот для первой фразы, и тут снова возник Стасов. Он не мог не знать, что идет трансляция, но и сдержаться он не мог тем более.

– Ты идиот, Молин! – заявил он. – Ты полный идиот. Чем желтозадые купили тебя?

– Сложно сказать… – призадумался я. – Наверное, тем, что их желтые зады такие же по форме, как наши белые…

– Послушай… – Он не находил слов, великий и ужасный впервые растерялся. – Послушай, я не понимаю, что ты затеваешь. Мы работали одной командой, разве не так? И мы все сделали правильно, мы провели этих косорылых…

– Изабель, это правда, что ты получил награду за то, что убил мутирующей «петлей» сорок тысяч беспомощных больных людей?

На несколько секунд он заткнулся, мне даже почудилось, что коми «завис».

– Мой вклад преувеличивают, – наконец отозвался он. – Работала команда киллеров, это во-первых. А во-вторых, шла война и японцы платили нам тем же самым.

– Но сейчас нет войны, тебе не кажется? Или для тебя и твоих дружков это неважно? – Я втайне мечтал, чтобы он сболтнул лишнее, по крайней мере, стало бы ясно, кто его сообщники.

– Мне неприятно это повторять, – отчеканил он, – но ты идиот, и я в тебе ошибался. Россия остается, и остаются ее враги, вот что важно, Молин.

После чего я попытался представить его аудитории, но Мудрый предусмотрительно отключился. Я отдал принципиальные схемы пульсатора в общее пользование. Если технари корпорации подсунули мне неверные расчеты, то скоро это все равно станет неважным. Четыре минуты назад в эфир ворвалась разъяренная госпожа Ли. Я ей кротко улыбнулся, а Бронислав показал язык.

– Ваши уравнения – это обман!

– Нет, госпожа! Это ваши уравнения – обман. С моими все в порядке, и скоро их проверят в Академиях все желающие. Возможно, они кому-то пригодятся, а возможно, и нет, но никто уже не сумеет наложить лапу на патент.

– Прощайте, господин Молин! – Лицо ее пылало. Сбоку к ней придвинулся кто-то из секретарей, быстро зашептал в ухо. Ли покачнулась, секунду казалось, что она сейчас свалится в обморок. Очевидно, ей только что донесли, что идет всепланетная трансляция.

Сейчас, по логике, госпожа бывшая советница должна была отдать команду распылить наш летучий островок. Я мысленно молился всем китайским богам, если они еще не покинули грешную землю и не отправились на отдых куда-нибудь в более спокойное местечко. У Брони, несмотря на стоявшую в рубке прохладу, по вискам потек пот. Минута, другая… Я тараторил без умолку, каждую секунду ожидая взрыва, но на борту слышалось лишь тяжелое атональное рычание генераторов поля и приглушенное бормотание дикторов. Часть хардов периодически отключалась, полиция Диипа беспрестанно сообщала о вирусных атаках. Я мог лишь догадываться, шалят местные хакеры, или активизировались криэйторы Поднебесной, или… или Мудрые пытаются заглушить радиосвязь.

Взрыва не последовало. Значит, Дэн Ли встретился с братом, значит, они договорились оставить меня ненадолго в живых, или им, по крайней мере, интересно послушать до конца. Нажать кнопку всегда успеют.

Я постарался в двух словах растолковать общественности, о чем идет речь. Назвал химикам электронный адрес, где все могли ознакомиться с настоящей формулой, которую я записал в подводной спальне Скаландис. Жанна подтвердила, что страницу менее чем за минуту посетили сто тысяч человек. Воробей, болтая ногами в кресле навигатора, показывал мне пальцем на уголок глаза, имея в виду убегающее время. Кольцо частных судов вокруг стало еще плотнее, мы вошли в воздушное пространство Франции. Каналы Евровидения показывали нас со стороны, точно островок с плоским днищем и сложным рельефом поверхности двигался в ватном море облаков.

Рекламные блоки, ранее перебивавшие меня ежеминутно, прекратились. Военные власти не мешали, но Бронислав успел шепнуть, что прямо над нами в стратосфере висит боевой крейсер. Я заговорил быстрее. Обозреватель отражал сотни и тысячи запросов на прямое общение. Я игнорировал всех, включая российскую госпожу президента. Рубку тряхнуло, кто-то неосторожно задел нас крылом. Еще не хватало вляпаться в глупую аварию, не добравшись до места! С другой стороны, нам могли прилепить ко дну какую-нибудь гадость, и я сам попросил полицию придвинуться поближе, чтобы отсечь обкурившихся гуляк.

– Мистер Антонио, уже получены данные, что указанный вами состав не присутствует в композициях Ванн очистки! Что вы на это скажете?

– Скажу, что не это сейчас главное. Главное – всем отделаться от личных хардов и немедленно поднять всех из Глубины.

– Мистер Антонио, командование космических сил США опровергает информацию, что Второй флот стережет указанную территорию на Марсе…

– Посоветуйте им высадить десант в ближайшие двадцать минут. Их ждет много интересного, связанного с проектом «Вега»!

– Это правда, что наложен арест на ваше огромное наследство?

– Правда.

– Кто завещал вам такую сумму?

– Тот же, кто завещал мне первоначальный вариант формулы очистки, один далекий предок по матери.

– Господин Антонио, ходят слухи, что на самом деле это не вы, а другая личность из пробоя. Вы можете это опровергнуть?

– Укажите пансион, где был зарегистрирован мой пробой…

– Министр внутренней безопасности Китайской республики утверждает, что четвертая исправительная колония на Марсе была уничтожена в результате аварии челнока в стартовом стволе…

– Пусть туда отправятся эксперты ООН. Если дело в челноке, им не будут чинить препятствий.

– Месье Антонио, зачем группе Мудрых устраивать заговор против собственного правительства?

– Некоторые из них считают, что террористические акты движут прогрессом.

– Но связь восстановлена практически со всеми жителями Диипа. Имели место лишь временные отключения. Коллегия полагает, что ввиду каскадных перегрузок…

– Возможно, мы вышли на связь совсем не с теми, с кем планировали.

– Вы снова говорите об искусственном разуме, но это абсурд. Мудрые располагают лишь информационными и вычислительными мощностями, без участия наземных институтов они не в состоянии…

– Они не нуждаются в технике. Несколько мозгов, соединенных биохардом, и образуют то, что мы столько лет пытаемся синтезировать искусственно.

– Но биохарды Глубины обслуживают криэйторы высочайшего класса, они бы заметили изменение альфа-активности…

– Что мы знаем об органических вирусах? Криэйторы видят и слышат только то, что им хотят показать. Если бы руководители корпорации «Охота» и агенты Министерства безопасности Китая захотели, они могли бы подтвердить мои слова. Я надеюсь, они сейчас меня слышат. То, что произошло в колонии, не агрессия против Китайской республики! Боюсь, пока они поймут, может стать слишком поздно…

– Господин Антонио, вы собираетесь уничтожить Город Мудрых?

– Если Совет в течение пяти минут не отрежет Город от нэта, у меня не останется иных доводов…

От дебатов отвлек Бронислав. Наше положение стремительно ухудшалось. Полиция допросила Чака, и он признался, что отвозил меня в пансион. Были вызваны дополнительные подкрепления, и армаду частных судов оттеснили тяжелые десантные боты. Внизу началась эвакуация. Я убедился, что военные приготовления скрыть в этом мире невозможно. Со спутников взахлеб передавали, что к месту события на всех парах шли крейсера «Спартак» и «Бетховен», а висящий над нами «Икар-6» переведен на красную тревогу. Один Бог знает, чем они собирались стрелять. На какое-то время я ощутил полное бессилие.

Да, люди тысячами снимали личные харды, да, шло непрерывное заседание Совета и привлеченные извне криэйторы анализировали и допрашивали Мудрых, но им ничего не удавалось обнаружить, ни малейшего намека на компьютерную органику. США требовали от Китая объяснений по поводу пульсатора, но это мало что меняло. Никто не вспоминал о Снейке-спасителе, напротив, вырастал образ умалишенного пробитого злодея.

Воробей вскрыл пакетики с кофе. Было совершенно не до еды, но, как ни странно, я незаметно проглотил несколько бутербродов. Броня застопорил ходовую часть над мелководьем; в километре, полукольцом, ощетинились оружием военно-воздушные силы, почти в полном составе. У меня не оставалось сомнений, что дальше, в глубину территории, нас не пустят.

– Ты можешь еще спастись, – сказал я. – Покажи мне, что тут нажимать, и проваливай.

Он ухмыльнулся:

– Ты забываешь, френдик, я знаю, что такое стая. Внизу меня ждет карантин, и на сей раз ученые звания не спасут.

– Здесь до черта приборов… – Я огляделся. – Мы можем как-то защищаться?

– Я не спец, но… – он развел руками, – это не армейское судно, разрядником ты их не достанешь. Наша боевая часть собрана вот здесь, видишь?

Я впервые взглянул, куда он показывал. Сферическая сетка координат, голубые, желтые линии, непрерывно смещающиеся вдоль меридианов и параллелей, четыре вогнутые консоли, сплошь усеянные перемигивающимися индикаторами. И четыре кресла, с колпаками и наборами сервоперчаток. До сего момента все мое внимание поглощала полемика с сильными мира сего, я и не предполагал, что управление импульсом требует участия квартета.

– Ты отпустил их, френдик! Полный расчет комплекса – десять человек, – невесело хихикнул Воробей. – Теперь все зависит от времени.

– Почему?

– Потому что я справлюсь и один, но в бортовой хард заложены координаты «Националя». Необходимо подобраться хотя бы на дистанцию в сорок километров. Как бы тебе попроще… Если бы мы целились в какое-нибудь небесное тело, проблем бы не возникло. Но в данном случае вектор приложения идет по касательной к поверхности планеты, при продольном движении фронта поляризации искажения нарастают согласно интеграла…

– Стой, стой, мне достаточно. Выходит, мы принимаем огонь на себя?

– Йэп! Забавно звучит, но в целом ты прав. По смещению Луны мы еще кое-как коррекцию проведем, но, когда Луна зайдет, без инженеров переориентировать локальный гравитационный коллапс, скажем, с привязкой к Венере, я не сумею.

– Ты же один раз выстрелил, и вполне успешно!

– Успешно? Я чуть не обделался, хорошо, что под нами была вода. И, сказать тебе по секрету, я надеялся совсем на другой эффект. Мы выработали четырнадцать процентов мощности, а вместо точечного всплеска, видел сам, что получилось.

– Значит, мы в западне и они нас не выпустят. – Я осмотрелся. Оптика показывала висящие в четыре ряда корабли «противника».

– Не думаю, что сейчас самый удобный момент идти на штурм, – отозвался он. – А что, если тебе потокать с президентом банка? Сам знаешь, я крепко люблю всех этих шишек, но он тебя не забыл, ручаюсь. Такие деньжата забыть тяжело!

Я истерически перебирал пассворды, проклиная собственную тупость. Если Севаж окажется на месте и если он окажется без харда, то, возможно, не все потеряно. Но прежде, чем в пучке света заиграла эмблема «Националя», состоялось сразу несколько событий, изменивших расстановку сил.

Исполнительный директор и совладелец «Охоты» Дэн Ли подтвердил наличие злокачественных изменений в мозгах двух найденных на Марсе трупов несчастных ассенизаторов.

Челнок американской Психо-полиции под мощной охраной доставил на Землю Изи и Серж. Оба выступили с заявлениями, что своими глазами видели, как выворачивало наизнанку обоих братьев Ли. Обо мне пока не было сказано ни слова, но я не сомневался, что до этого дело дойдет, и очень скоро. Когда Изабель огорошил мир, что диверсия на китайской орбитальной станции была проведена под личным руководством Стасова, в харде началось нечто невообразимое. Несколько минут я был уверен, что новая война вспыхнет незамедлительно.

Один за другим давали интервью обитатели Глубины и в один голос повторяли, что сама идея органического вируса, способного существовать в электронной среде и живых тканях, абсурдна. Чем активнее они это доказывали, тем меньше им верили. Полиция Диипа чуть ли не насильно вытаскивала игроков из Ванн погружения, каждую минуту просыпалось несколько сотен тысяч человек.

И тут отыскался Севаж. Харда на нем не было. Президент банка глядел на меня несколько секунд не узнавая, он находился не в кабинете, а в одном из операционных залов. За спиной шефа сумбурно метались десятки клерков, без визоров они путались, тщились что-то записывать, врывались в конусы чужих стационаров, мешая друг другу в работе. Севаж старался внешне сохранять каменное спокойствие, но в зрачках его плясали цифры. По отдельным выкрикам я понял, что падение основных индексов перешло черту последней депрессии, когда евро девальвировали на сорок процентов.

– Спасибо, – произнес он, перемещаясь куда-то за стенку, в более тихий угол. – Невероятно, месье Антонио.

– Ну вот, – погрозил я ему. – Вечно вы не доверяете. Признайтесь, и тут подстраховались, а теперь жалеете?

– Признаюсь, – машинально кивнул он. – Но в том и состоит моя работа…

Он вынул платок, отер пот с бычьей шеи. Бронислав переводил глаза с меня на Севажа и обратно, силился понять, что происходит.

– Вчера я посоветовал моему банку сыграть на понижение ценными бумагами вирта. Хочется верить, месье Севаж убедился в достоверности сведений?

– Более чем! – Квадратная фигура опустилась в кресло. – Акции сотни ведущих вирт-компаний упали вчетверо. Чем я могу быть полезен, месье?

– Сущий пустяк! – Я изложил программу ближайшего часа.

– Это крайне непросто…

– Мне приятно, что вы не употребляете слово «невозможно», месье. В прошлый раз, – напомнил я, – вам также было крайне непросто.

– Извините, что я вам это говорю. – Севаж смотрел в своей обычной манере, не моргая. – В прошлый раз вы просили того же, но в ином амплуа. Не слишком ли поспешно вы размениваете друзей на врагов?

– Зато я не размениваю принципы. Истинные друзья остаются.

Я скосил взгляд. Минута сорок две секунды. Оставалось сто две секунды до конца срока. Либо они поймут, что я блефую, либо предпочтут собирать радиоактивные отходы над всем Лазурным побережьем ценой спасения «Национала».

Минута тридцать секунд.

– Быстрее думайте, Севаж. – Я на секунду отключил связь с банком.

– Приготовься стрелять, – подмигнул я Воробью.

– Куда? Куда стрелять, френдик?! – Тем не менее ученый послушно переместился под колпак.

– Черт возьми! Ты можешь сделать так, чтобы они поверили, что мы стреляем?1

– Йэп! Они заметят… Мы доведем мощность генератора до предела. Молись, френдик, чтобы у ребят на «Икаре» были крепкие нервы!

Пятьдесят секунд. Беззвучно надрывались каналы новостей. Без автономной связи хромало взаимодействие пограничных отрядов. Несколько тысяч мутиков, наколовшихся сплина, прорвали кордоны на рубежах Восточного пакта. Потасовки вспыхивали даже в защищенных зонах Желтых Городов. Покинутые персоналом, кое-где застопорились очистные сооружения. Вдоль тротуаров, как черви, вылезшие после дождя, валялись брошенные валики хардов. Спрос на спиртное возрос троекратно.

Сорок секунд. Пришел вызов от Жанны. Я подержал руку над индикатором, но не соединился. Видеть ее сейчас, сию минуту, я был не в состоянии.

Тридцать секунд.

– Френдик, оба генератора в режиме. Что дальше?!

– Будем надеяться, они убрали людей внизу… – Я включил стационары. Теперь нас снова слышали.

– Ты свихнулся! Двадцать секунд.

– Импульс по моей команде!

– Мистер Антонио, с вами говорит Генеральный секретарь ООН. Прекратите приготовления. Ваши предложения приняты, европейский Город отключен. Вы слышите, мистер Антонио? Вы слышите меня?..

– Да, – наконец выговорил я. – Слышу. Один реактор и генераторы будут заглушены. Дайте дорогу, я сяду на взлетной площадке Хранилища.

– Вас встретят президент концерна и Главный Смотритель.

– Нет! Постарайтесь, чтобы никого не было. Я доверяю только Севажу. Меня встретит и проводит вниз президент банка, один, без охраны. Если я кого-нибудь замечу, взорву реактор дистанционно. Вы поняли? Никого чтобы не было, у меня с собой гамма-экструдер, буду стрелять без предупреждения.

– Хорошо, господин Антонио, не волнуйтесь. Двадцать минут, мы верно вас поняли?

– Да, двадцать минут. Потом делайте со мной, что хотите.

22. Город Мудрых

Я лежал в той же Ракушке. В отличие от прошлого раза, в коридоре с пушками наготове дежурили четверо из отряда «Мангуста». Такие же амбалы, поднаторевшие в тренингах высокого тяготения, никакой кибернетики, и моложе меня почти вдвое. Еще четверо блокировали лифты. Севаж сделал, что было в его силах. Если бы не заступничество концерна, бедный Снейк сидел бы уже за решеткой. Перед тем как сдаться, я накрепко связал Бронислава. Мы оба понимали, что эта детская увертка вряд ли поможет. На прощание Воробей сказал только одно:

– Обидно, Макс, чертовски обидно! У меня в руках была такая машина… Елена восемь лет занималась демпфером магнитной напряженности, а тут готовое решение…

– Я завидую тебе, Броня.

– Мне?! Ты точно крейзи, звереныш. Но с тобой пиково было спикать…

– У тебя есть эта… положительная доминанта, – выговорил я. – И не спрашивай, что это такое!

Комиссар полиции получил указание с самого верха. Двадцать минут, и ни мгновением больше. Двадцать минут на погружение, и меня выдернут, утрамбуют в кокон и отправят куда следует.

Пока мы спускались, я видел опустевшие рабочие ячейки криэйторов. Функционировали посты жизнеобеспечения и пост дежурного Смотрителя. На подземных этажах толпились лишь киберы вспомогательных служб. Впервые с момента постройки, за двести с лишним лет, Город был отрезан от Глубины. Я не знал, что происходит в других Городах, я не знал, успели ли заговорщики прикончить еще кого-нибудь, кроме несчастных программистов в Пекине, я не знал, удастся ли найти противоядие от заразы. Скорее всего, нет. Джинн вырвался, сегодня я его перехватил на полпути к свободе, завтра он найдет другую лазейку. Прогресс, мать его… Но сейчас меня увлекал совсем иной вопрос.

Смотритель ввел команды погружения вручную. Тоже, очевидно, впервые за два с лишним столетия. Севаж сделал робкую попытку меня отговорить:

– Вы понимаете, что рискуете не подняться? Я говорил с человеком из разведки. В Пекине и Токио в командах криэйторов объявлен карантин. Проверка служебных хардов погибших выявила скрытые подпрограммы неясного назначения. Неизвестно, сколько народу они успели заразить по цепочке и в чем это проявится.

– Хотите еще один коммерческий совет? – не очень вежливо перебил я и пошевелил конечностями, устраиваясь поудобнее. – Подойдите поближе, шепну вам на ушко, а то эти добры молодцы из «Мангусты» побросают службу и уйдут в брокеры!

Севаж приблизился. Не смог удержаться, чтобы не стрельнуть глазами под сдвинутую крышку Ракушки. Я сказал чуть слышно, но ему этого оказалось более чем достаточно. Глава «Националя» отшатнулся.

– Не тревожьтесь, месье! – Я подал знак ожидавшему Смотрителю. Поползла крышка, на лицо опускался колпак с загубником. – Вы же бизнесмен, неужели не придумаете, как и на этом сделать деньги?

Никаких следов деревенского дома, полянки с клевером и знакомого чадолюбивого аиста. Как и предупреждал Смотритель, я «высадился» вне персональных зон влияния, на нейтральной территории Города. Фантазия дизайнера, скорее всего, отразила его эклектическое представление о древнеримских термах. Я лежал на теплой мраморной скамье в клубах ароматного пара, слева и справа, отделенные легкими колышущимися занавесами, полукругом стояли подобные лежанки.

Я подсчитал. Единовременно спуститься в Город смогли бы двадцать человек. Скамьи покоились на львиных лапах на самом верхнем ярусе глубокого амфитеатра, атласные покрывала, вышитые золотом, небрежно устилали пологие ступени. За спинками каменных лож, огибая чашу, поднималась стена из шлифованного розового мрамора. Мрамор чудесным образом изгибался, из него выдавались вперед стилизованные лики древних богов, еще выше вздымалась балюстрада коринфских колонн, сквозь которые просовывали ветки сочно-зеленые кипарисы. Из приоткрытой пасти вооруженного молотком монстра, возможно Гефеста, нависающего над моим ложем, не к месту струилась вода, сбегала игристыми водопадами в желоба мраморных перил, змеящихся вниз, вдоль ступеней, к далекой сцене. Преувеличенно ярко мерцал Млечный Путь, небрежным багровым мазком догорал навеки замерший закат, но, несмотря на якобы поздний вечер, тени отсутствовали, свет поступал снизу, будто под полом горело небольшое подземное солнце.

Я спустился, перепрыгивая через две ступеньки. Стоило одолеть первые метры, заиграла музыка; и чем ниже я продвигался, тем громче и отчетливей были звуки. Точно не описать, но мне казалось, будто я слышу электронную версию мазурки: то протяжно всхлипывали нижние регистры органа, то яростно вступали вибрирующие металлом флейты.

Достигнув черного мрамора арены, я остановился, пытаясь понять, куда же идти дальше. Глухие стенки сходились к подобию форума, увитого неправдоподобно спелым виноградом, и нигде ни единого выхода. Я оглянулся и вздрогнул. Перспектива позади изменилась в лучших традициях Эшера, амфитеатр исчез.

Вместо мягкой позолоты шелка, вместо вяжущего дымка курилен в лицо смотрела бездна. Край арены обрывался, словно срезанный гигантской бритвой, в точности там, где стояла моя левая пятка. Вместо застывшего пурпурного заката – стремительно надвигающийся влажный морской рассвет. Звезды таяли одна за другой, эбеновый блеск сменился аквамарином, тут же уступившим место трепещущей нежнейшей бирюзе. С такой скоростью на планете Земля никогда не светало; казалось, кто-то прокручивает пленку с записью восхода в три раза быстрее, к тому же усилив, доведя глубину цвета до крайности.

Самым забавным было то, что небо разворачивалось надо мной на двести семьдесят градусов, и следующий шаг предстояло сделать в пропасть. Я встал на четвереньки и заглянул вниз, за грань мраморной плиты. Под прямым углом невозмутимо расстилался идеально подстриженный английский парк. В каком-то полуметре, если лечь на живот, подползти к краю и вытянуть вниз руку, распускал утренние сонные цветы фантастически роскошный розовый куст. Со своего места я видел мельчайшие капельки росы на желтых бутонах.

Оставалось плюнуть на старину Евклида и сделать шаг за борт. Они молодцы, создатели Глубины. Теперь я хорошо представлял себе, что увижу вскоре. Дизайнерам ни к чему было повторять реальные законы перспективы: спустя сотню метров посетителя, скорее всего, поджидает следующая грань кубика, и так до бесконечности. Я попытался на секунду представить сотни игровых миров, куда так неистово стремились миллионы сограждан Снейка. Какие еще бредовые фантазии могли там воплотиться? Если даже тут, в официальной приемной ведущих умов планеты, обкуренный разум не смог удержаться от демонстрации компьютерных чудес, не удивительно, что младший Изи не вылезает из Глубины месяцами.

Насвистывали флейты, стонал орган, шуршали марокасы. Я шагнул в пропасть, сжав зубы, подсознательно ожидая падения…

И встал на гравийную змейку… взбегающую по ковру карликовых сосен, по фигурным террасам стелющегося можжевельника. Вершину холма венчало подобие четырехгранной часовни. Нет, это больше походило на высокий храмовый портик, над куполом которого вместо креста или знака иной религии стремительно вращалась модель атома. С каждой из четырех сторон – стрельчатые двери, во всю высоту стен. И с каждой стороны обложенные цветным камнем пышные газоны.

Если четыре двери распахнуть одновременно, подумал я, стен как таковых не останется, лишь узкие колонны и купол; правда, здесь ни в чем нельзя быть уверенным.

Музыка сменилась. От раскрывавшихся вдоль тропинки роз доносилось нечто, напоминавшее Седьмую симфонию Шостаковича. У самого подножия портика я не удержался и посмотрел туда, откуда пришел. Святые яйца, опять не угадал! Вместо покинутого обрыва в полусотне метров прямо из буйства шиповника поднималась в небо отвесная стена. Она уходила влево и вправо, насколько мог проследить взгляд. С внешней поверхности кубика я угодил на его внутреннюю грань.

Присмотревшись, я убедился: стена была не чем иным, как брусчатой мостовой, колоссальным плацем, из которого тут и там торчали палочки газовых фонарей и тумбы чугунных скамеек. Если задрать голову к сузившемуся сегменту небосвода, то вдали, с края плаца, надвигались очертания средневековых строений, в стрельчатых оконных витражах играли солнечные блики и блестели тяжелые медные ручки многочисленных деревянных ворот.

Куда идти? Я не сомневался, что жители Диипа осведомлены о появлении гостя, но только теперь до меня дошло, что со Снейком попросту могут не пожелать вести переговоры. Не было разницы, в какую сторону свернуть, какую из преломляющихся реальностей выбрать. Если обиженные внезапным пленом Мудрые захотят, я так и прошляюсь тут, среди виртуальных кварталов, не встретив ни единой души…

– Стасов! – позвал я. – Стасов! Изабель, у нас мало времени!

Молчание. Звук заглох, будто я выкрикнул в подушку.

– Изабель, я знаю, что вы меня слышите. Если я вернусь наверх ни с чем, это конец. Конец для всего Города. Возможно, вам всем сохранят жизнь, но до смерти оставят в ящике этих долбаных иллюзий!

Я подобрался вплотную к двустворчатой двери часовни. Высоко, на уровне плеч, находилась массивная бронзовая задвижка, размером с кусок рельса, с дырой, и в эту дыру было продето истертое кольцо. Еще один необычный эффект: за пять шагов я оценивал высоту здания метров в шесть, теперь же глазомер подсказывал, что портик вытянулся вверх как минимум вдвое.

– Послушайте! Вас же тут много, и вы меня слышите, я уверен! Стасов, ты можешь думать обо мне все, что хочешь, обзывать идиотом или изменником, но я вернулся! Это ты помнишь? Я вернулся, черт подери, и я не жалуюсь, чего мне это стоило. Я принес то, что обещал. Ради формулы ты угробил полтысячи арестантов! Если бы я знал, что за гадость мне зашили в грудь, хрен бы я вернулся! Ты слышишь, умник? Я добыл «барабан», но в Ваннах очистки нет и следов состава…

– Конечно, нет. Ты же слышишь только себя, мальчишка.

Я крутанулся на пятке, инстинктивно принимая боевую стойку. В Глубине это выглядело более чем комично, и если бы мой виртуальный двойник умел краснеть, то стал бы сейчас цвета моркови, но рефлексы Снейка удержать под контролем непросто. Стасов невозмутимо стоял на брусчатой вертикали под кругом желтого света от фонаря в двадцати метрах надо мной. Мне на щеки падали косые лучи солнца, а в его мирке каким-то образом скоропостижно надвигалась ночь. Он выглядел гораздо моложе, чем в прошлый раз, выше, шире в плечах и не настолько седой. Сельское рубище в духе Льва Толстого он сменил на цветастую гавайку и рэперские желтые штаны и увенчал это модное великолепие фиолетовой тюбетейкой.

– Заходи! – кивнул он и исчез.

Я дернул кольцо. Створки неторопливо распахнулись.

Они все были здесь. Может быть, сорок, может быть, пятьдесят человек, изображений людей, отголосков людей, таких, какими они себя помнили. Узкая часовня, как я и ожидал, развернулась изнутри ступенчатой университетской аудиторией. Здесь было почти по-домашнему уютно, на столах через равные промежутки светили библиотечные лампы под абажурами со свисающей бахромой. Библиотека, ну конечно, библиотека, ряды книг до самого потолка. Нет, не до потолка, черт возьми! И в помине нет потолка, только книги; возможно, это единственное место на планете, где помнили, что такое книга.

Стасов примостился сбоку, в четвертом ряду, между знойным черноволосым красавцем и плотным усатым чернокожим, замотанным в клетчатый шарф, и всем своим видом давал понять, что он тут вовсе не главный. Здесь вообще не было главных, не может быть главных в компании, где диалог происходит мгновенно и не требует участия языка, где неоткуда взяться алчности и стремлению к власти, где нет желаний, провоцирующих неравенство.

И я прозрел. Мне казалось, они смотрели на меня и видели насквозь, хотя не было на самом деле ни глаз, ни лиц, ни библиотеки. Пусть видели насквозь, но взаимопонимания это не добавляло. Общаясь, они не открывали ртов; я вращал головой, но не мог сообразить, кто именно говорит. Они не потрудились даже сформировать свои нижние половинки тел. Спасибо, что вообще дали возможность послушать.

– Вонг, довериться пробитому…

– Нестабильная психопатия дикаря…

– Он абсолютно далек от реалий…

– Малыш, ты всерьез считаешь нас врагами человечества?

– Парень, в твое время так же поступали с государственными секретами?

– Стасов, почему ты сразу не сдал его в Психо? У меня от разноголосого гама в голове начал пульсировать затылок.

– Дайте сказать, дайте же мне сказать…

– Ты не идиот, Молин… – Стасов вдруг переместился на два ряда ближе и оказался напротив меня. – Я тебя несколько недооценил. Ты опасный фанатик, только я не пойму, чему посвящена твоя вера. На чей алтарь ты собираешься лить кровь?

– Месяц назад ты доказывал мне, что необходимо предотвратить войну! – Я изо всех сил сохранял спокойствие. – А теперь ты сам ее начинаешь!

Ответил мне не Стасов.

– Малыш, какого черта? Ты абсолютный профан в инженерной биотике, а встреваешь в военный эксперимент! И встреваешь на стороне китайцев! Нет войны и нет мира, малыш, есть лишь успешная или неуспешная дипломатия. Не проще ли сразу отдать им Сибирь? А заодно Урал и Поволжье, а? Они будут совсем не против, и япошки с ними заодно, не откажутся.

Еще один голос:

– Вонг, это и есть твой протеже, что собирался ликвидировать пробои? Я бы ему не доверил выгребать дерьмо!

– Ты не слышишь, что тебе говорят! – Опять Стасов. – Тебе же намекнули, что без аппаратных средств вирус не оживет! Он навсегда остался бы фольклором, как и искусственный мозг! Я вынужден выносить на общую дискуссию сверхсекретные сведения, надеюсь, коллеги, посвященные в проект, меня извинят. Кто тебе внушил идею, что инфекция передается через харды? Мы апробировали лишь первичный шлейф, с достижением мозгового нэта вступает фаза самоликвидации, чтобы пресечь возможность расшифровки. Любое оружие на сегодня является фактором сдерживания, и даже среди нас, – он сделал жест в сторону зала, – нет полного единства в отношении спорных российских территорий.

– Спорных?! – Мне показалось, я ослышался.

– Управленцы, Максим, генерируют общую идею и воплощают ее технически, но даже самые сильные криэйторы не способны написать программы такого уровня сложности, для этого необходимо многомесячное состояние сенсорного голода, достижимое только здесь. Нет никакого мозга, Молин, а вирус есть! А знаешь, почему нет мозга? Потому что если его создам я, то он невольно отразит прототип, с его видением причинно-следственных механизмов. А если его породишь ты, он станет тобой, вот так, он вберет в себя твой бестолковый детский нонконформизм, и никак иначе… Ему нужна готовая модель! Как тебе мир, управляемый сплошными Молиными, а? И подобный социум не может показаться привлекательным, пока демократия держится на полифонии суждений, в том числе относительно равных прав людей на землю. Но ты не сумеешь создать кибер-двойника с набором этических аксиом, ты зверь, а не ученый, а я могу, не один, конечно, и не сегодня. Ты запаниковал, ты наплел репортерам такой чепухи, они теперь раздуют истерику, будто все Мудрые планеты подчиняются группе монстров под Брюсселем!

– Стой, стой! – Я просительно поднял ладони. – Конечно, я виноват. Техническая поддержка! Я не учел, что есть кто-то наверху, кто собрал маяк с вирусом…

– «Кто-то»?! Это не кто-то, дружочек, а ведущий институт микроорганики российского Министерства обороны…

Я испытал ощущение, словно меня отхлестали по щекам.

Мудрые молчали. То есть они не молчали, а общались между собой, но на запредельной для меня скорости. Я воспринимал их спор как ровный свист в ушах.

– Институт Мудрых создан как команда исполнителей, Макс, а ты сделал из нас хищников. Ты лишь облегчил задачу разработчикам боевой органики. Военные ломали бы голову, как скрыть секреты, но ты помог. Во всем обвинят тех из нас, кто участвовал в проекте.

– Да, малыш! Шестеро работали, а отключен весь брюссельский Город…

– И, возможно, навсегда…

– Они убьют и тебя, а свалят на нас…

– Чего ради тебе позволили спуститься? Ты отбегал, зверек!..

Возле Стасова появилось интеллигентное лицо пожилой женщины в высоком завитом парике.

Я давно не встречал столь пронзительного, проницательного взгляда; за высоким лбом, когда она имела лоб, несомненно, таился острейший аналитический ум.

– Почетный академик, почетный председатель Всемирного общества физиологов Марта Деннис Грей, седьмой дан в области общей физиологии, восьмой дан в области физиологии воспроизводства…

– Изабель, достаточно меня расхваливать. – Марта выбрала для общения глубокое контральто. Мне показалось, что за короткую паузу соседи перекинулись огромным объемом данных.

Поднял руку толстяк в клетчатом шарфе:

– Мы посовещались и решили, что хуже не будет, если поставить вас в известность. Госпожа Грей последние полгода работала по поручению Демо-департамента…

– Не я одна, Хаскин, – уточнила Марта.

– Не одна, – согласился толстяк. – Правительство поручило команде госпожи Грей заниматься исключительно нарушениями генома дальней памяти.

– Пробои…

– Да, пробои. И минуту назад Марта закончила работу.

– Минуту назад?.. – До меня начало доходить. – Вы… вы нашли?

Марта изобразила улыбку:

– Мы отрезаны от общей сети, но не от собственных баз данных. Речь идет о веществе, которое вы называете «барабан». В том виде, в котором вы ее разместили в нэте, химическая формула нигде не встречается, но ее производная, в гораздо более сложном виде, лежит в основе плазмы псевдоматок.

Думаю, задолго до того, как она мне это донесла медленным человеческим языком, высокое собрание уже прожевало информацию и сделало свои выводы. Тем не менее Мудрые пересвистывались, скидываядруг другу мегабайты соображений. Я прикинул, сколько осталось времени. Бог мой, мы шли неверным путем…

– Мы провели весьма грубую экстраполяцию, – угрюмо продолжала Грей. – Нет точных данных. До сих пор считалось, что первая псевдоматка начала функционировать серийно в две тысячи сто тридцать втором, в Токио. Параметры плазмы совершенствовались и улучшались многократно, ничто не говорило о вероятности отклонений, даже в десятом поколении…

– Там, наверху… – я обвел глазами аудиторию, – они способны догадаться без вас?

Свист в затылке. Остекленевшие глаза. Они совещались чудовищно долго, почти семь секунд, и, когда закончили, мне показалось, что-то сдвинулось. Что-то между ними произошло – нестыковка, раскол.

– Звучит парадоксально, – сказал Стасов. – Но единственное доказательство – это ты сам. За последний час, болтаясь в небе, ты сделал все возможное, чтобы это доказательство разрушить, ты убедил всех, что получил формулу из банковской ячейки, что нет и не было никакого Молина. Кто поверит опухшему от допинга монаху из твоей тройки?

– Естественно, догадаются, – хмыкнул толстый Хаскин. – В мире не одна Марта занималась пробоями. Но Изи прав, ты теперь ничего не докажешь, а нас никто не станет слушать. Город в карантине, правнуки нынешних Смотрителей снимут карантин, когда умрут последние, самые молодые из нас, а вояки ни за что не подтвердят, каким образом спасали тебя на Марсе.

Стасов посмотрел на меня почти с сочувствием:

– Ты наделал множество ошибок, Макс. Если бы ты не помчался к своей чернявой красотке, а приехал с Валуа сразу ко мне, у Марты бы остался день, чтобы продумать стратегию.

– Он еще и порченый? – фыркнул Хаскин.

По залу прокатилась волна неприязни. Каждый считал своим долгом замедлить мысли и выразить мне чувство легкой гадливости. Наконец слово взяла физиолог.

– Коллеги, нет смысла в оскорблениях. Если период вызова мутации приближен к четыремстам годам и употребление препарата не прерывалось с две тысячи третьего года, мы находимся в самом начале волны замещений. Очевидно, до планового воспроизводства наши предки использовали данный ингредиент в других целях.

Заговорил тот, что слева от Стасова, в белой водолазке, похожий на грузинского князя:

– Уважаемая коллега умалчивает о немаловажной детали…

– Да, я хотела… – замялась Марта.

– Все уже поняли и приняли к сведению, коллега.

Похоже, не понимал один я. На выручку пришел Стасов; несмотря ни на что, в нем еще осталось немного доброжелательности.

– В несколько измененном виде «барабан» содержится и в плазме Сохранения. Присутствующие здесь в двойной степени подвержены опасности.

– Я полагаю, этот вопрос вторичен, – донеслось с верхних рядов. – Процент Мудрых слишком мал относительно населения планеты, любого пробитого мы изолируем сами. Но остановить воспроизводство невозможно, демографическая ситуация и без того критическая!

Они опять «задумались», но на сей раз я опередил всех:

– Знаете, когда я… попал сюда в первый раз, я взахлеб смотрел новости, рылся в истории и никак не мог понять, что же мне так не нравится. А теперь понял. Мир застыл, остановился в развитии. Изабель, вы мне сами говорили, сейчас людей на Земле должно быть на десять миллиардов больше, но прироста нет! Ваши инкубаторы способны штамповать миллионы копий в сутки, но почти не остается людей с генотипом, который вы называете чистым. А те, кто остались, сами не желают иметь детей. Вы хоть понимаете, зачем люди раньше заводили ребенка и какой смысл заложен в семейном воспитании? Это надежды, это гордость, в конце концов… Пусть мой сын, когда родится, не станет красавцем, возможно, по вашим понятиям, он станет мутиком, будет страдать кариесом или язвой желудка, но он вырастет мужиком, он не будет рефлексировать, зачем вообще нужна жизнь. Ему просто будет интересно что-то сделать самому, что-то совершить… Черт подери, в вашем мире столько удобств, что забота о собственном продолжении окончательно атрофировалась, вы… вы катитесь по инерции.

Как же так? Вам не приходило в голову, что сама природа против планирования человека? Это как цунами, знаете? Сначала тишина, вода отступает, туземцы рады, на песке остается куча рыбы и прочей морской жратвы, зато потом всем капец! Оглянитесь вокруг: черт возьми, вам же доступны любые ресурсы! Люди сыты и одеты, это правда, не просто сыты, а зажрались, половина поет, половина рисует, а в промежутках лепят – и не знают, куда это все девать. Наверное, это правильно и хорошо, наверное, так и должно быть, мы и мечтать не могли о том времени, когда каждый второй начнет слагать стихи, медитировать, торчать годами в играх и все такое… Вместе с мужской агрессивностью вы выхолостили… как бы сказать… не стало движения вперед. Экономика работает за счет достижений прошлых лет, не начинается ни одной крупной стройки, заброшены проекты дальнего космоса, я ни разу не встретил сообщения, которое бы начиналось словами «произведено нечто новое» или «открытие в такой-то области воплотилось в таких-то технических решениях»…

Я сперва не понимал… Чего греха таить, вы правы, я чувствовал себя дикарем. Я и есть дикарь, если считать дикостью нормальные мужские устремления моего времени…

– Стасов, он проповедует тендерный шовинизм!..

– Апологетика тестостерона…

– …Приправленный детской схоластикой!..

– Подобный радикализм проходит в Психо на левеле «А»…

– Перед нами живой продукт фазы регресса…

Нарастающий свист в ушах, Мудрые почти позабыли про меня и ругались между собой. Откуда-то издалека донесся слабый мелодичный сигнал, Ракушка информировала, что осталось пять минут погружения. Пять минут бессмысленного спора, и Снейка отбуксируют туда, где новыми оппонентами станут исключительно психиатры. Ракушка! Единственный функционирующий канал связи…

Не я один услышал сигнал. Мы переглянулись со Стасовым и, ручаюсь, подумали об одном. Аудитория затихла. Слово взял «грузинский князь»:

– Следует взглянуть на ситуацию трезво. Разработка и тестирование нового состава плазмы, в масштабах планеты, займет несколько лет, даже если начинать прямо сейчас.

– Если ООН примет резолюцию…

– …И сегодняшние эмбрионы войдут в пробой через четыре столетия, – добавила Марта. – Если до того хаос не поглотит общество.

– Но это уже не так страшно, коллега, – возразили сверху. – В дальнейшем замещенными окажутся лояльные граждане периода развитой демократии, а не порченые варвары…

– Неубедительно, – отрезал Изабель. – Пока Психо внедрит полноценные модели адаптации, надвинется волна периода Корейского конфликта, а затем Первой Восточной войны. Вы отдаете себе отчет, коллеги? Личности оттуда немногим адекватнее слабоумных наркоманов двадцатого столетия…

– Раз уж невозможно ничего изменить сегодня, – сказал я, – дайте мне шанс поправить будущее.

– О чем он говорит?

– Ты уже «поправил», малыш!

– Я догадываюсь, коллеги, о чем он говорит! – Голос Марты Грей. – Он призывает вернуть естественное деторождение.

– Не вернуть насильно, а разрешить! – уточнил я. – Дать оставшимся порченым альтернативу и снять с женщин-натуралок блокировку инстинкта материнства.

Мудрые спорили на пределе вежливости. Казалось, еще чуть-чуть, и кинутся в драку. Ракушка пискнула вторично.

Две минуты.

– Вонг, ты сам грешил гетеро, потому и способствуешь ему!..

– Это катастрофа, шквал мутаций…

– На самом деле вы опасаетесь совсем не этого, – сказал я. – Вы боитесь, что порченые быстро расплодятся. Так и будет, ничего не поделаешь. Но не обманывайте себя в другом: порченых детей начнут рожать и натуралки. Вы же намного умнее меня и уже поняли, что «барабан» вызвал не только пробой… Ваши прабабушки веками бились за равноправие и победили. Поздравляю! У вас меньше минуты, чтобы меня заразить и использовать последний канал связи с нэтом…

Им хватило четырех секунд.

– Совет проголосовал, – сказал Стасов. – Но на сей раз ты засунешь свою самостоятельность очень глубоко… Сколько человек тебя охраняют?

23. Светлое завтра

Встревоженное лицо Севажа, паника в глазах Смотрительницы. Теперь я увидел: Ракушкой управляла рослая сухопарая женщина. На шевроне комбинезона четыре полоски на фоне кровяной капли, четвертый дан биотехника, высшая ступень для практической профессии. Получившие пятый дан уходили в фундаментальную науку, науку, давно ведущую в никуда.

– Как вы себя чувствуете?

Съемная панель Ракушки поползла в сторону. Я скосил глаза. В изголовье датчики отражали параметры моего организма, люк в коридор был открыт, на молочной переборке колыхались тени охранников.

– Прекрасно чувствую. Мне ничего дурного не сделали, они растеряны.

Смотрительница переглянулась с банкиром. Я не знал, какую кнопку ей достаточно нажать, чтобы ребята из «Мангусты» ворвались со своей паутиной в комнату. Импровизировать приходилось на ходу:

– Но я разведал нечто крайне важное. Прежде чем меня заберут, я должен вам сказать. Хорошо, что мы не одни, месье…

– Я не уполномочена… – раздраженно начала Смотрительница.

Секунды ее раздумий мне хватило. Фиксаторы на конечностях уже отстегивались, борт Ракушки скользнул вниз. Не спуская ног на пол, я спружинил спиной, винтом вылетел наружу. Сдавив Севажу двумя пальцами горло, я дотянулся до виска Смотрительницы ступней. Свободной рукой обвил шею задыхающегося банкира, и пока он, качаясь и выпучивая глаза, держал мой вес, я зажал падающую даму лодыжками. Ноль звуков. Опустил ее на коврик. Заломив Севажу пальчик, подтянул его к дверному проему. Вместе мы выглянули в коридор. Ближайший боец стоял метрах в пяти, лицом к нам, еще двое – у него за спиной.

– Позови его, только спокойно, иначе выдавлю тебе глаза! Скажи, что я без сознания, чтобы помогли меня вытащить.

Напомаженную гору мяса трясло. Севаж был чертовски тяжел, весил, наверное, в полтора раза больше меня. Всю свою жизнь банкир провел в роскоши, не представлял, что такое боль. Он прохрипел пару слов по-французски. Не дожидаясь гостей, я перекрыл бедняге кислород и с натугой забросил его тушу на освободившееся место в Ракушке.

Парни в коридоре успели сделать два шага. Чтобы запутать нападавших, я вырвал из Ракушки колпак вместе со шлангами, накрыл Севажу лицо.

Нога агента показалась в дверном проеме. Я привел Смотрительницу в вертикальное положение, заслонился ею. Она что-то слабо мяукнула, изо рта капала кровь. Наверное, прикусила язык. Первый «мангуст» шагнул через порог, пушка в опущенной правой руке, левая свободна, взгляд в сторону Севажа; за ним вошел второй, оружие в кобурах… Я наклонил Смотрительницу горизонтально и бросил – головой агенту в живот. В груди поднималось знакомое веселое предвкушение схватки.

Боец среагировал чрезвычайно быстро, впервые со мной дрались профи, прошедшие школу на Сатурне. Увидев приближающийся объект женского пола, он сдвинулся в сторону, одновременно сдергивая предохранитель, и вскинул разрядник. Его напарник произнес «А-а, черт!» и вылетел за дверь в обнимку с дамой, перегораживая дорогу третьему. Первый осознал свою ошибку слишком поздно, ствол снова пошел вниз, но я уже оттолкнулся ладонью от пола и сломал ему коленную чашечку, а второй пяткой заехал в пах. После чего он сложился на полу и отдал оружие. Я ушел за косяк, Севаж завозился в Ракушке, отпихивая руками маску. Второй «мангуст» истерически звал подкрепление, третий выстрелил наугад дважды, Смотрительница визжала, я высунул руку за дверь, пустил длинную очередь, вернулся к Севажу, подхватил его под мышки и тараном двинул на выход. Несчастный банкир принял в живот целый залп. Пока он падал, я подобрал оружие третьего агента, также покинувшего поле боя, вновь поднял орущую женщину и вернулся в бокс. Тетка мне еще должна была пригодиться.

Парнишка со сломанной ногой успел вколоть себе обезболивающее и теперь стоял согнувшись, сжимая в руке какую-то металлическую штуковину. Очень мне эта вещица не понравилась, напоминала старый добрый резак. Вдали в тишине зашелестел лифт. Так, за дверью остался один, четвертый убежал за подмогой.

– Брось оружие! – попросил я, накручивая волосы Смотрительницы на руку. – Или хочешь, чтобы я оторвал ей голову?

Он чуток посомневался, затем послушался, хотя позже оказалось, что парень плохо понимал по-английски. Женщина продолжала брыкаться, приходилось держать ее за шиворот, на вытянутых руках, чтобы не задела ногой. Черт, мне начало казаться, что с ней договориться будет сложнее всего, вечно с бабами проблемы!

– Вколи ему что-нибудь, у тебя же наверняка есть лекарство! – Я показал на корчащегося Севажа.

Боец, не спуская с меня глаз, заковылял на руках и здоровом колене к лежащему президенту, завозился с его браслетом. И тут я увидел у него за ухом розовый валик.

Затем я поискал, чем бы дальше обороняться, выкорчевал из стены шкафчик с одеждой, прикрылся им и пополз за президентом «Национала». Я слишком хорошо помнил, как меня колбасило в карантине после местных «успокаивающих» средств, и совершенно ему не завидовал. Кое-как привязал Смотрительницу к креслу, сунул раненому «мангусту» жало разрядника в ухо. За порогом постепенно очухивался его товарищ. Лифт шел вниз. Уцелевший из четверки прятался где-то за поворотом, в темноте, один нападать не решался. В углах бокса, под потолком, поблескивали три окошка наблюдения, я разбил их тремя выстрелами: дайте нам побыть в одиночестве.

– Полезай внутрь, – приказал я зеленому от боли агенту. – Мне жутко не хочется тебя убивать, но если выпущу заряд в башку, сам знаешь, никакой антидот не поможет.

– Он вас не понимает! – отозвалась из кресла Смотрительница. Она уже вполне владела собой, чем меня несказанно порадовала. Выглядела, правда, неважно, губа кровоточила в двух местах, на виске раздувался синяк, комбинезон разорван в клочья. Кроме того, похоже, я ей вывернул запястье, но тетка крепилась и почти не плакала.

– Хотите жить? – Я отпустил бойца и поиграл с его ножичком. Занятная вещица, из узкого цилиндрика торчал кончик иглы, торчал и чуть заметно вибрировал. Севаж застонал. Лифт вернулся на атаж.

– Вы больны! – Она смотрела с ужасом на нож в моей руке. – Сдайтесь полиции, вам не причинят вреда…

Я ухватил ее за волосы и приставил цилиндр к ноздре.

– Нет, не надо!