Жек в ужасе увидел, что лицо его названого старшего брата превратилось в ужасающую гримасничающую маску. В душу анжорца закралось подозрение. Дым скрыл окружающее — стол, кресла, балки, черты женщины и шелама, — беседа обернулась кошмаром.

— Перебрал франзийского вина, красавчик? — ухмыльнулась Йема-Та.

Демон полностью овладел душой Марти, лишил его человеческой сути, застлал память, оборвал эмоциональные связи с Жеком.

— А что доказывает, что вы сдержите слово, дама моя?

Металлические, безличные ноты прорвались в голосе сиракузянина.

— Ничего, — ответила Йема-Та. — Но мы можем скрепить нашу сделку, красавчик: я уже давно не держала в объятиях со-планетянина. Остальные, франзияне и туристы, просто грубияны, а их кожа тверже коры деревьев... Меня возбуждает то, как ты произносишь «дама моя»!

«Почему бы и нет?» — решил демон. Среди людей плотские отношения часто являются платой за услугу, а значит, и распространяются на мораль. Если он сумеет доставить ей наслаждение, она расщедрится и отправит его на Мать-Землю.

Но в момент, когда он открыл рот, чтобы заключить сделку, тишину разорвал вопль, а в коридоре послышался топот ног.

Глава 12

Когда вы обвиняете другого в своих несчастьях, вы работаете на Бесформенного, Когда вы отказываетесь признать в себе преступника, вы работаете на Бесформенного, Когда вы добровольно берете на себя роль жертвы, вы работаете на Бесформенного, Когда вы подчиняете другого своим догмам, вы работаете на Бесформенного, Когда вы запрещаете себе слушать песнь другого, вы работаете на Бесформенного, Когда вы не развиваете свою уникальность, вы работаете на Бесформенного, Каждый раз, отказываясь от своего внутреннего мира, выработаете на Бесформенного... Махди Шари из Гимлаев. Фрагменты трактата, называемого «Куст Безумца»


Оники, сидя на скале, не отрывала взгляда от океана Гижен. Ветер с моря, воздух, вырвавшийся из далеких труб органа, прижал ее волосы к щекам и губам. Круглые сверкающие глаза черных чаек, единственные вспышки света в этом сумрачном мире, вырисовывали арабески над ее головой. На волнах, разбивающихся об опору кораллового щита, вскипала бледная пена.

Все — земля, воздух, вода — кажется на Пзалионе черным. Как и душа Оники. Жизнь словно ушла с этой забытой скалистой полоски, окруженной водами, и укрылась в ее круглеющем день ото дня животе, в постоянно тяжелеющей груди. Ее неведомый принц оставил ей живое воспоминание. Семя его оказалось сильнее тутталовых трав, которые должны были останавливать у сестер созревание овул. Если только это не был экстаз Оники, тот экстаз, который терзает ее в часы бессонницы, внезапно вернувший ей ее женскую суть. В любом случае внутри нее растет маленькое существо и уже начинает толкаться в стенки своего телесного убежища, барабанить в него с непривычной настойчивостью.

Чрево Оники стало главной темой разговоров на острове. Ссыльные на Пзалионе практически живут парами, занимаются любовью (даже весьма интенсивно, поскольку это одно из редких удовольствий), но до того, как их изгнали, все они, и 670 мужчины, и женщины, были стерилизованы.

Когда матрионы приговорили Оники к вечной ссылке, они не сделали анализа мочи, хотя процедура считается обязательной при нарушении обета целомудрия. Либо думали о другом, либо слепо верили в силу трав Тутта, либо очень спешили: они решили выставить грешницу на центральной площади Коралиона без соблюдения срока покаяния. Но кардинал Эсгув запретил выставлять Оники на всенародный позор, как того требовал обычай. Если вмешательство прелата и позволило ей избежать гнева соплеменников, их оскорбленных взглядов, ругательств, плевков, изгнания ей избежать не удалось. С первыми лучами Ксати My с нее сняли платье грешницы, надели на нее серое платье изгнанницы, отвели в порт и заперли в трюме аквасферы. Ей не дали времени на прощание с родителями, чьи сгорбленные фигуры она видела на набережной в ореоле голубоватого света. Слезы жгли глаза, и ей не удалось встретиться взглядом с отцом.

Аквасфера вышла в море, удалилась от колонн света и растаяла в сгущавшемся полумраке. Вместо величественных колонн света Ксати My путь освещали жалкие прожектора суденышка.

После семи суток монотонного, мрачного путешествия Оники высадили на черный песок острова. Экипаж выгрузил несколько ящиков с продовольствием, медикаментами и тремя светошарами; потом экипаж, не сказав ни слова, ибо разговор с изгнанниками приносит горе, отправился в обратный путь.

Новые товарищи по несчастью, собравшиеся на пляже, встретили Оники молчанием. Ее серое платье указало на природу ее проступка. Но никто не выказал агрессивности. Старая женщина, бывшая тутталка по имени Сожи, взяла ее под свое покровительство. К счастью, освободилась одна пещера: ее обитатель умер несколько дней назад, подавившись рыбьей костью. Деревня располагалась на вершине единственной горы Пзалиона. В нее надо было добираться по извилистой тропке, мокрой и скользкой. Изгнанники жили в более или менее оборудованных пещерах, связанных друг с другом галереями. Грубо обработанные камни служили столами и стульями, высушенные и сплетенные водоросли использовались в качестве матрасов, одеял, перегородок, занавесей и даже одежды, когда платья, штаны, рубахи и комбинезоны изнашивались и начинали вонять. Питались на Пзалионе тем, что добывали в океане: рыбой, ракообразными, моллюсками, свежими водорослями. Рыбаки, мужчины и женщины, пользовались сетями, сплетенными из волокон кораллового лишайника, падавшего со щита. Их крепили к скалам бухты и поднимали при отливе. Четыре тысячи ссыльных распределяли между собой работу и делили все поровну: если рыбная ловля была неудачной, никто не наедался досыта, а все ели понемногу. При удачной ловле каждый мог наесться до отвала. Те, кто не ловил рыбу, занимался уборкой пещер, очисткой сточных ям, работой трудной, поскольку жители располагали всего тремя или четырьмя светошарами, которые доставляла аквасфера, а в сердце горы царила почти полная темнота. Во время прилива, который задавал ритм жизни деревни, люди собирались на площадке, окруженной скалами, и напевали старинные считалки или песни первопроходцев. Некоторые умели воспроизводить вой ветра в трубах органа, и тогда по щекам мужчин и женщин текли безмолвные слезы. Клоуны-рассказчики смешили людей своими бесконечными историями.

В первый раз, когда Оники увидела мрачные лица людей, то решила, что они набросятся на нее и изобьют. В Коралионе ходили ужасающие истории о преступниках, психопатах, проститутках, контрабандистах и умалишенных, из которых состоял маленький мирок ссыльных. Но, как ни странно, изгои оказались лишенными чувства насилия, словно стерилизация лишила их и агрессивности. Красота Оники поразила мужчин, но они отнеслись к ней с уважением и бесконечной нежностью, почитая ее как богиню, спустившуюся с небес, чтобы осветить мир своей милостью.

Сожи, бывшая тутталка, первой догадалась, что Оники беременна. Она прилюдно объявила об этом. С тех пор все ссыльные старались скрасить жизнь будущей матери. Ей отдавали самых лучших рыб, марнил с нежным розовым мясом, самых крупных серых омаров, завернутых в водоросли, гигантских устриц, чьи перламутровые раковины приходилось разбивать камнями. Ее пещеру, низкую и сводчатую, украсили морскими цветами, семилучевыми звездами, чей яд Сожи собирала для изготовления таинственных эликсиров. Один светошар отдали в полное владение Оники, чтобы она не натыкалась на выступы скал, не спотыкалась о многочисленные неровности пола и не заблудилась в лабиринте соединительных галерей. Ее никогда не спрашивали об отце ребенка (все мужчины острова считали себя коллективным отцом), никто не смеялся над ее раздувающимся животом, похожим на парус, выгнувшийся под напором ветра надежды.

Несколько местных идиотов, чьи лица искажали постоянные гримасы, а с губ то и дело срывались глупые смешки, составили ее личную охрану, сопровождали ее во всех перемещениях и сменяли друг друга на часах у входа в ее пещеру. Эти люди не были осуждены официально. Но их семьи позаботились о стерилизации и отправке на остров. На Эфрене сумасшедших считали приносящими несчастье, бесчестье. Говорили, что их заворожили гарпии звездных бездн, а потому они превратились во врата, распахнутые прямо в ад. Чаще всего отцы тайно отделывались от таких детей, привязав им на шею камень, чтобы сбросить в океан. Крейцианская Церковь официально запретила такую практику (Крейц в своей бесконечной доброте любит всех своих детей, в его сердце нет места только неверным и неверующим), но многие эфреняне по-прежнему приносили своих ненормальных отпрысков в жертву черным водам Гижена. Но были и такие (всплеск любви или страх перед наказанием), кто навечно ссылал их на остров Пзалион.

И никогда они не причиняли неудобств Оники. Они следовали за ней на расстоянии, не мешали в долгих медитациях, собирали на тропе острые камни, которые могли поранить ее босые ноги, следили, чтобы ей досталось лучшее место во время сборищ, чтобы она получила лучшие куски в момент дележа улова, чтобы у нее было больше света, когда она удалялась в свою пещеру. Улыбка, взгляд, движение руки Оники были лучшей платой за преданность.

Она не знала, как выразить благодарность жителям деревни, почитателям ее чрева, этим грязным, лохматым отщепенцам, одетым в вонючие водоросли. Она не приносила никакой пользы. Ей запрещали участвовать в работах по уборке, в рыбной ловле, в очистке рыбы, в плетении водорослей или сетей из лишайника, в разбивании панцирей ракообразных... Ей не оставалось ничего, как спускаться на пляж, садиться на скалу и погружаться в полумрак, слушая вой ветра и ворчание океана. Ее охрана усаживалась на песке у ее ног. Их бледные гладкие лица и обнаженные руки вырисовывались на фоне тьмы. Рядом находилась опора, о которую разбивались океанские волны. Оники погружалась в воспоминания. Она ощущала ласковые руки и губы своего принца, а не касания воздуха, она вдыхала его запах, она прогибалась под его весом, она пила его пот и кровь... Хотя он был магом (люди в белых масках, притивы, пытавшиеся его поймать, называли его колдуном), хотя умел появляться и исчезать и хотя у нее сейчас появилась возможность открыто любить его, принц ни разу не навестил ее на острове Пзалион. Он сказал, чтобы она сохраняла надежду, и она пыталась это делать. Она знала его всего несколько часов, но предчувствовала, что они связаны навечно, что они были супругами с древних времен. Иногда она не могла сдержать слез и видела, что безумцы плакали вместе с ней.

На Пзалионе ни холодно, ни жарко. Температура менялась всего на несколько градусов от одного прилива к другому. Быть может, странная безмятежность жителей объяснялась тем, что на острове не было растительности, солнечного света и сюда попадало мало кислорода, который доставляется ветром через трубы органа. Любой резкий жест, нервное поведение, ссоры только вели к тому, что тратились драгоценные молекулы кислорода. Иногда грудь Оники сжимали тиски.

Она все больше времени стала проводить в пещере во сне. В сновидениях ее посещал принц, приподнимал одеяло из водорослей, ее серое платье и созерцал округлый живот. Из его темных глаз струилась такая любовь, что она рывком просыпалась, садилась и тянула руки к нему. Но обнимала лишь пустоту, вновь падала на ложе, не в силах найти сон от чувства одиночества, теснившего грудь. Время застыло, зависло.



Ему приходилось ждать, чтобы Оники заснула и он мог навестить ее в пещере. Он избрал местом жительства черный континент, расположенный в трех тысячах километров от Пзалиона, который эфреняне так и не исследовали.

Настроенный на частоту жизненной вибрации молодой женщины, он немедленно узнал об изменениях ее метаболизма. Он избегал появляться перед ней, когда она бодрствовала, ибо ощущал в ее мозгу холодные волны инквизитора, прятавшегося в аквасфере в нескольких километрах от острова. Он ввел в заблуждение скаита, чтобы тот трактовал его посещения как сны, как обычные телепатические явления, рождавшиеся в подсознании Оники.

Как только у нее наступала стадия глубокого сна, он переносился в пещеру. При свете светошара он часами просиживал рядом с ней, осторожно приподнимал одеяло из водорослей и с волнением наблюдал, как день ото дня округлялось ее чрево. Она стала его силой и его слабостью. Силой, ибо он черпал в ней неукротимое желание жить, слабостью, ибо чувствовал ответственность за нее, за ребенка, которого она носила. А ответственность была связана с обязанностями перед ней. Он исчезал, как только подмечал первые признаки пробуждения, чувствуя себя более несчастным, чем она, поскольку не мог ее обнять, успокоить поцелуями, ласками и нежными словами.

Эта бесконечная игра в прятки с инквизитором была чем-то невыносимым и абсурдным, но она была единственным способом предохранить их обоих от скаита, который использовал Оники как приманку. Он едва не достиг цели шесть месяцев назад: их провал был делом всего нескольких минут. Если бы притивы ворвались в келью в тот момент, когда Оники и он погрузились в пучину удовольствия, он бы не засек их приближения, они бы убили его, криогенизировали или усыпили, окончательно разорвав цепь наставников Инды.

Он ощущал себя каторжанином любви, похитителем интимности. Из-за него с Оники поступили как с преступницей, с позором изгнали из Тутты, запретили ей лазать по трубам большого органа... Неужели его предназначение — сеять вокруг себя несчастье? Неужели он осужден на то, чтобы все его начинания заканчивались провалом?



Горный безумец, его учитель, ушел слишком рано, спеша на колдовской призыв другого мира. Ничто не предвещало его ухода. Сумерки были мирными, в теплом воздухе носились сладкие ароматы весенних цветов, в ветвях тихо шелестел ветер, а птичьи трели провожали заходящее солнце. Кружевная тень Гимлаев вырисовывалась на пурпурном небе. И вдруг с неба упала колонна белого света.

— Теперь тебе определять, достойны ли люди жить, — сказал безумец и вошел в центр колонны.

Шари, которому было только двенадцать лет, вдруг осознал, что пробил час расставания, хотя безумец еще не приступал к его обучению, чтобы сделать из него воителя безмолвия, а Афикит и Тиксу, его приемные родители, отсутствовали уже несколько месяцев, отправившись, по мнению Шари, исследовать Мать-Землю, колыбель человечества, а по мнению безумца — спокойно наслаждаться своей любовью.

— Но как я смогу узнать? — прошептал Шари, чьи глаза наполнились слезами.

— Ответ в тебе самом.

— Ты меня ничему не научил! Останься еще ненадолго...

— У тебя не было желания учиться, а мое время заканчивается, Шари Рампулин. Меня призывают новые дела... Треснутую кружку наполнить невозможно...

В его голосе ощущалась невероятная печаль, и Шари вдруг вспомнил, что предпочитал летать на своем камне, купаться в бурных речках, греться на солнце и играть с орлами, а не слушать уроки горного безумца. Его беззаботность и, быть может, подсознательный страх встретиться со своей судьбой помешали ему согласиться на церемонию инициации, принять звук жизни, антру.

— Останься! Обещаю наверстать упущенное время!

— Наверстаешь его без меня, — пробормотал безумец. — Моя роль состояла в том, чтобы подготовить тебя к наивысшему испытанию, но я должен был соблюдать свободу твоей воли. Ты — последнее звено в цепи Инды. У тебя есть выбор: остаться простым отражением коллективного человеческого сознания или стать его новым дыханием, его новой искрой. Я всего лишь свидетель, держатель Слова Инды. У меня нет власти менять судьбу человечества. Более ста пятидесяти веков я наблюдал, как человек идентифицирует себя со своими границами, постепенно теряет память, рубит связи с вечностью. Я был хранителем знания, ковчега света, индисских анналов. Многие отправлялись на мои поиски. Большинство потерпело крах, но кое-кто получил обрывки знания, они были частично озарены, и именно они пытались передать эти фрагменты Слова своим братьям-людям. Но люди-братья убили их, подвергли пыткам либо основали от их имени фанатичные религии...

— Я отыщу ковчег! — воскликнул Шари.

Усталая улыбка появилась на бородатом лице безумца. Свет, окружавший его, постепенно заполнял его черные глаза, сине-черные волосы, серую одежду.

— Меня здесь не будет, чтобы направлять тебя, но если ощутишь истинное желание и докажешь свою настойчивость, быть может, ты расчистишь тропу и позволишь человечеству вернуться к истокам... их источнику... В противном случае людям придет конец и наступит новая эра... эра Гипонероса...

— Дай мне по крайней мере указание! Хоть одно!

От тела безумца осталось лишь сверкающее пламя в центре белой колонны.

— Сконцентрируйся на звуке, Шари Рампулин, сын Найоны... Слушай основополагающий звук... звук творения... антру...

Голос его постепенно превратился в музыкальный шорох, в тончайший рокот источника. Затем на Гимлаи опустилась тяжелая тишина и Шари рухнул на землю. Он лежал, уткнувшись лицом в траву, плечи его сотрясались от рыданий, и он не видел, как безумец превратился в светоносное существо и взлетел, не видел, как сжалась белая колонна, постепенно растаяв в ночи. Он ощущал жестокое чувство одиночества и краха, отчаяние, подобное тому, которое он испытывал перед камнем с поля амфанов несколькими годами ранее. Тогда горный безумец, таинственное существо, которого амфаны называли «адской змеей», демоном, отпрыском ядерной колдуньи и разбушевавшихся атомов, просветил его своими советами. Потом принял его, когда мать застали в момент адюльтера и убили песнями смерти, обучил тонкостям полета на камне. Похоже, он любил его как сына... Кто теперь придет ему на помощь? Он остался в холодной ночи один на один со своими сожалениями, со своим отчаянием. Слова безумца звучали в его душе ужасающими обвинениями: У тебя не было желания учиться... Нельзя наполнить треснувшую кружку... Это будет конец людей, эра Гипонероса... Он находился рядом с исключительным существом, но не сумел оценить силу его слова, прошел мимо уникального шанса. Хранитель ковчега, индисских анналов, бдительный свидетель долгой истории людей удалился навсегда, унеся с собой все свои тайны.

Ощущая жестокое презрение к самому себе, Шари забылся во сне, скорчившись на покрытой росой траве. Всю ночь его терзали ужасные кошмары. И когда его разбудили бледные лучи зари, он увидел на том месте, где накануне стоял безумец, густой куст, покрытый цветами со сверкающими алмазами лепестками. Три дня растерянный и ничего не соображающий Шари просидел перед этим кустом, надеясь, не веря, что его запоздалое раскаяние заставит безумца пересмотреть свое решение, и отгоняя охватившие его мрачные мысли. Птицы, привлеченные яркими цветами, носились над кустом, не решаясь опуститься на его шипастые ветки.

— Шари, что ты здесь делаешь?

За его спиной раздался мелодичный голос. Он обернулся и увидел силуэты Афикит и Тиксу на фоне светлого неба. Они были одеты в роскошные ткани с меняющимся рисунком.

Шари встал с трудом, ибо за трое суток ни разу не сменил положения, и бросился в объятия Афикит. Нежность и тепло молодой женщины успокоили его. Между двумя приступами рыданий он попытался рассказать им о внезапном отлете горного безумца, стараясь как можно точнее передать его последние слова.

Афикит и Тиксу поняли, что время человека истекает. И решили провести церемонию инициации Шари прямо перед кустом со сверкающими цветами, чтобы передать ему антру. Афикит вручила ему звук жизни, продолжительную вибрацию, похожую на тот шорох, который предшествовал вознесению безумца. Звук развернул свои огненные кольца внутри Шари, залил жарким пламенем, и ему показалось, что весь его внутренний мир опустошен, выжжен, уничтожен. Потом антра отыскала свое место, спряталась в уголке мозга, превратившись в приглушенный и мирный шепот. Афикит обняла его: он стал шанианом, посвященным, наследником долгой традиции индисской науки.

Ему понадобилось всего два дня, чтобы освоить мгновенное путешествие. Звук, как только его вызывали, изгонял лишние мысли, прерывал бездумный ментальный поток и уносил его в цитадель безмолвия, где дух и материя сливались в одно целое, где намерения облекались в волны и формы. Антра — наивысший взлет хора творения, Слова, звуковая связь между исходной энергией и людьми. Долгие месяцы Шари отдавался опьянению познания, учился ориентироваться в бесконечных коридорах эфира, изучал вместе с Афикит и Тиксу континенты Матери-Земли Афризию, Эропу, Америнию... Несмотря на сейсмические толчки, наводнения, извержения и войны, которые опустошили планету, кое-где еще оставались исторические руины, следы великих городов с забытыми именами, античные и немые свидетели ярости, с которой любили и ненавидели люди.

Теперь Шари долгие недели проводил перед кустом безумца не двигаясь, без сна, без еды, без питья, проходя одну за другой дороги прошлого, настоящего и будущего, которые открывались ему и которые чаще всего заводили в тупик. Но он неустанно искал путь к ковчегу света, к тайному месту, где хранятся индис-ские анналы, где покоится память людей...

Афикит и Тиксу присматривают за ним. Они ощущают невольную вину перед горным безумцем. Любовь поглотила их настолько, что они не осознали всей трагичности ситуации. Пока они открывали друг друга, спешили разведать территорию своих эмоций и ощущений, прятали свою любовь на пустынных планетах, скаи-ты сжимали хватку на горле рассеянного по звездам человечества. И, как Шари, Афикит и Тиксу стремились наверстать упущенное. Сидя напротив друг друга перед кустом, они настраивают вибрацию антры на поиски следов, знаков, которые могут наставить их юного протеже на путь истины. Более двух лет они не прерывали своих бдений, позволяя себе короткие перерывы, чтобы поесть фруктов, зерен или корешков, поспать в пещере, завернувшись в одеяла, искупаться в светлой воде ближайшей речки. Иногда Шари заставал их обнаженными в объятиях друг друга на травяном пляже, слышал их смех, их дыхание, их стоны и говорил себе, что любовь, та любовь, которой его внезапно лишили в возрасте семи лет, была самым лучшим изобретением человека. Восхищаясь своими приемными родителями, которые черпали поддержку друг в друге, он не мог не испытывать уколов в сердце: он опасался, что судьба обречет его на одиночество до скончания времен. Как горного безумца, этого человека — а был ли он человеком? — который прожил пятнадцать тысяч лет в ледяном одиночестве гор Гимлаев...

Первые паломники материализовались на америнском континенте в тысячах километров от Гимлаев, когда Шари исполнилось пятнадцать лет. Афикит и Тиксу, не терявшие бдительности, тут же засекли их присутствие: их грубые, шумные излучения нарушили безмолвие антрических полей. Быстрое обследование их духа — Афикит и Тиксу с отвращением использовали методы скаитов, но им приходилось принимать необходимые предосторожности — показало чистоту намерений посетителей. Их было четверо, три мальчика и одна девочка, которые прибыли со Спайна и которым пришлось тяжко потрудиться, чтобы заработать на тайный перелет. Они услышали легенду о Найе Фикит и Шри Лумпа, поверили в нее и решили дойти до конца своей мечты.

Афикит и Тиксу перенеслись на америнский континент и предстали перед четырьмя спайнянами среди океана трав, которые колыхались под горячим и сухим дыханием ветра. Визитеры едва не задохнулись от переживаний, были не в силах произнести хоть одну связную фразу и в слезах пали на колени.

Афикит и Тиксу на следующий день приобщили их к звуку жизни: чем больше людей будет окружать Шари, тем больше шансов будет у него, чтобы отыскать тропу к ковчегу и спасти человечество от исчезновения. После церемонии Тиксу остался с ними, чтобы обучить ментальному путешествию четырех новых шанианов, а Афикит вернулась к Шари.

За несколько недель на Мать-Землю прибыло множество новых паломников: одни прилетели на кораблях контрабандистов и высадились на континент Эропу, другие использовали тайные перевалочные сети, материализуясь на америнском континенте, некоторые захватили агентства ГТК и перепрограммировали дерематы компании (таких Тиксу отлавливал в океане), четвертые путешествовали на античных судах с солнечными парусами, которые выкрали в музеях, и садились на крохотный островок в южном полушарии. Они летели из разных миров империи Ангов... Их всех вела неукротимая воля влиться в мифическую армию воителей безмолвия. Исключение составил лишь один, Микл Манура с Шестого Кольца Сбарао, заброшенный на Мать-Землю служащим одного агентства ГТК. Но маленький Микл не стремился сюда, хотя потом и не пожелал улетать.

В этой сдержанной, но радостной обстановке паломники проходили церемонию инициации и начинали новое существование. У подножия гимлайского массива были выстроены дома из камня и дерева, на крохотном участке земли стали возделывать овощи и зерновые, люди жались друг к другу в холодные ночи, когда ветер пронизывал одежды и одеяла. Все часто собирались вокруг куста и просили Тиксу рассказать историю, после которой он получил имя Шри Лумпа. Эстафету подхватывала Афикит, украшая рассказ, добавляя подробности и подшучивая над мужем. Все кончалось дружным хохотом. Работы распределяли по желаниям и умению: одни, часовые, установили непроницаемый барьер безмолвия вокруг Гимлаев и тренировались, учась обнаруживать дружеское или вражеское присутствие на планете. Другие, воители, объединившись в группы, непрестанно посылали световые вибрации на миры, колонизированные людьми. И наконец, служители занимались повседневной работой, ухаживая за Найей Фикит, Шри Лумпа и Шари, которые душой и телом погружались в долгие периоды безмолвия и воздержания, длившиеся иногда по нескольку месяцев.

Физиология Шари претерпела удивительные изменения. Его глаза потемнели и ушли глубоко под выступающие надбровные дуги. Черные кудрявые волосы обрамляли исхудавшее лицо. Он словно преждевременно постарел. Вырос и стал походить на взрослого человека, хотя ему было всего шестнадцать лет. Под коричневой, туго натянутой кожей выступали кости.

Когда он прерывал долгие периоды безмолвия, то спускался с горы, усаживался рядом с «кустом безумца», вокруг которого выросла деревня паломников, и брал слово. Он часами говорил о вибрационной цепочке, об источнике света, о творческом суверенитете и божественности человека. Слова, срывающиеся с его языка, с невероятной силой впечатывались в сердца паломников, которые затем пытались на практике применить его советы. Так он достиг статуса махди. «Наставник приходит, когда готовы ученики», — часто говаривал горный безумец. Однако Шари еще не отыскал вход на тайную тропу. Ему не хватало одного элемента, который позволил бы перекинуть мостик между человеком и творением. Иногда у него возникало ощущение, что материя и человек неразрывно связаны, словно рождены в одном и том же горниле любви и тепла; потом ему казалось, что они чужды друг другу», что человек лишь случайно порожден материей и что люди и материя стремятся уничтожить друг друга. Он предчувствовал, что ключ для разгадки этого явного парадокса спрятан в ковчеге света.

Изредка он приходил к Афикит и Тиксу в каменный дом, построенный паломниками, и они спорили целыми ночами. От приемных родителей, в основном от Афикит, истекал поток нежности, который воссоединял его с собственной человеческой сутью. Без них, без их любви он вряд ли смог бы вернуться к людям, оставшись навсегда в сфере духа, укрывшись в тончайших полях, где нет ни пространства, ни времени, ни желаний, создающих пространство и время, превратившись в нематериальное существо, в дыхание, в искру, в звук, в волну. Без них у него давно бы иссякло мужество возвращаться в мир форм, в свою плотскую оболочку. Погружения в безмолвие давали такое ощущение свободы и легкости, что возвращение в телесную тюрьму сопровождалось невероятной болью, отвратительным ощущением разрыва с вечностью. И только руки и грудь Афикит имели власть облегчать его страдание, укреплять в решимости довести дело до конца.

Он ощутил невероятную радость, когда она объявила, что беременна: он, единственный сын, сможет играть с маленьким братишкой или маленькой сестренкой.

Он случайно обнаружил вход на тропу, ведущую к ковчегу. Как обычно, он сидел на склоне побелевшей от снега горы. Черный орел опустился на землю в нескольких метрах от него. Мягкое тепло весеннего солнца убаюкивало каждую клеточку его тела. Уже несколько часов, дней или месяцев (понятие времени в этом состоянии отсутствует) он бесцельно дрейфовал по потокам внутренней энергии. От усталости он забыл о якорях, державших его душу в неволе, и вдруг на фоне бесконечности появилась дверь из белого света. Они влекла его, звала. Он переступил порог и вступил на сверкающую узкую тропу, разрезающую непроницаемый мрак, плотный, как непреодолимые стены. По мере его продвижения тропа сужалась, а воздух вокруг него сгущался. Его пронзали ледяные лезвия, крошили тело, уничтожали его структуру, атаковали суть его существа. Он столкнулся не со смертью, мягким расставанием с отслужившей телесной оболочкой, а с чем-то ужасающим, с отрицанием жизни, с абсолютным небытием. Он боролся со страхом, с искушением повернуть вспять.

Небытие считало, что выполнило самое трудное: его подчиненные трудились на всех обитаемых планетах, успешно стирали память человечества, горный безумец улетел в другую вселенную после пятнадцати тысяч лет неусыпного бдения, которое не ослабевало ни на мгновение... Все было готово к приходу Бесформенного, но вдруг на тропе, ведущей к ковчегу истоков, появился человек, человек, который сможет воссоединить людей с их суверенностью, если проявит упорство в своем предприятии. Тысячи лет Бесформенный борется с человечеством, искажает слова истинных пророков, сеет смерть и одиночество, удаляет человека от его истоков. С начала времен, когда первые искры брызнули светом, когда случайное тепло родило волны, а потом формы, когда боги решились пойти на опыт творения, Бесформенный постоянно отступал под напором волн-частиц и плотной материей. Бесформенный бессильно наблюдал за сверкающим распространением вселенной. Но в момент, когда он повернул развитие вспять, когда был готов подсчитать дивиденды за свой терпеливый труд по разрушению творения, появилась помеха — человек в поисках своих истоков.

Шари увидел вдали удивительную конструкцию из света, храм о семи колоннах, стены которого были украшены невероятно сверкающими витражами. Тайное место, где хранятся индисские анналы, человеческая память, незыблемые законы творения... Его охватило сильнейшее волнение. Он ускорил шаг, ибо атаки Бесформенного становились все яростнее, все ужаснее. Его терзал холод, с невероятной силой сковывал конечности. У него возникло странное ощущение, что ковчег удалялся по мере того, как он к нему приближался.

Бесформенный, если не мог бороться на равных с людьми-истоками, использовал слабости каждого отдельного человека. Он беспощадно врывался в дух Шари, выкапывал забытые воспоминания, использовал эмоциональную незрелость, подстегивал сомнения, пробуждал подспудные страхи. Единая суть Шари растрескалась, развалилась на части, внезапно распалась, и все ее фрагменты, изолированные, окруженные пустотой, вступили в конфликт между собой. Потоки ненависти и ужаса затопили его, унесли вдаль. Контуры храма и дорога к нему растаяли, испарились. Его подхватили витки беспросветно черной и холодной спирали, в сердце которой он потерял сознание...



Он проснулся на льду темной и пустынной планеты. Подавленный провалом, он даже не попытался вернуться на Мать-Землю. Ученики возвели его в ранг махди, и он считал, что не имел права показывать им свое поражение. Он явится перед ними только тогда, когда преуспеет в своем начинании.

Но даже если бы он хотел вернуться, он бы не смог. Ибо вибрация антры покинула его, как он надеялся, временно, и ему, голодному и промерзшему, пришлось многие дни идти по ледяной земле. По пути, спасаясь от жажды, он сосал ледышки. Он отыскал убежище в подземной галерее, где было тепло от горячего сернистого источника. Он питался янтарной сладковатой субстанцией, которая сочилась из живых, подвижных и шумных, стен убежища. Он очень много спал, словно тело его должно было набраться сил после долгих ночей бдения, когда он искал тропу. Остальное время он думал о жестоком разочаровании своих учеников, искателей истины, которые пересекли пространство, иногда с риском для собственной жизни, чтобы выбрать его наставником.

Несколько раз его посещала мысль о самоубийстве, но образы Афикит и Тиксу, мысль о брате или сестре каждый раз мешали ему совершить необратимый поступок. Охваченный мрачными предчувствиями, он говорил себе, что больше никогда их не увидит и никогда не обнимет. Какое воспоминание оставил он после себя? Забудут ли его приемные родители, разочаровавшись в нем? Хотя они были существами щедрыми, склонными к прощению... Но он не мог простить провала самому себе. Он обязан проникнуть в ковчег и ознакомиться с индисскими анналами.

Антра зазвучала, когда тело Шари восстановилось после продолжительных купаний в горячем сернистом озере и стало способным принять ее. После семи лет погружения в полное безмолвие он вновь увидел окно света и вновь двинулся по тропе, вновь увидел ковчег. Но дикий, невыносимый страх охватил его, когда он переступил порог ковчега. Он забыл о своей решимости, опять позволил небытию расчленить себя на куски, вновь его засосала могучая спираль пустоты... Бесформенный во второй раз одолел его.

Он пришел в себя в крохотной комнатке с белыми стенами. Он смутно помнил, что его тащила на своих плечах молодая женщина, а потом уложила на кровать. Он ощутил, что антра продолжала звучать в закоулках его души, а не покинула его, как в первый раз. Быть может, это был прогресс, знак, что он начал преодолевать атаки Бесформенного. И решил немедленно возобновить свои попытки. «Войти в контакт с истоками, — говорил горный безумец, — иначе людям придет конец...» Он вдруг услышал шаги, щелканье замка. Он был еще слаб, захвачен врасплох, а потому не попытался проверить намерения существа, которое собиралось войти в комнату. Он мгновенно перенесся в тончайшие зоны эфира, в те слои, которые были недоступны нетренированному духу. И спрятал тело от обычного взгляда.

Она не могла видеть его, но он поразился ее красоте. Все величие души можно было прочесть на лице девушки. Не желая расставаться с ней ни на мгновение, он последовал за ней в душевую. Она разделась, отодвинула занавес душа и отдалась ласкам горячей воды. Он был заворожен и не мог оторвать взгляда от длинных черных волос, от влажной медной кожи, от коричневых сосков, подчеркивающих волнующие холмики ее грудей. Шари до сих пор не обращал внимания на женщин. И знал лишь материнскую нежность Афикит. Даже не задавал себе вопроса, был ли статус махди совместим с супружеской жизнью, по одной простой причине — он еще никогда не слышал гимна любви, никогда не испытывал тиранического призыва плоти. Тело Оники вдруг связало его с примитивными, животными корнями. Он внезапно почувствовал себя мужчиной, по телу пробежали волны удовольствия, и его охватило свирепое желание. Он тут же появился перед юной девушкой.

Ее первый страх быстро прошел, она сбросила полотенце и отдалась ему, словно их союз был очевиден с начала времен. Ни тот, ни другая не имели опыта, но инстинктивно нашли нужные слова и жесты, нужные нежность и умение. Ни одна фальшивая нота не нарушила гармонии их сплетенных тел. Жар лона, губ и рук Оники, ярость ее ногтей и зубов, сладкий вкус ее слюны, горечь ее пота и пряный запах кожи совершили чудо, примирив его с самим собой, стерли угрызения совести, ощущение вины, сомнения, склеили обломки его растерзанной человеческой сути. Оники-тутталка оказалась плодородным полем, на котором Шари, сын Найоны Рампулин, махди Гимлаев, последнее звено в цепи Инды, заключил мир с самим собой.

Но только в момент, когда притивы ворвались в келью, он осознал, какую жертву потребовал от нее. Она стала грешницей, преступницей. Ей пришлось бежать, чтобы в последний раз ощутить радость восхождения по трубам великого органа. Сестры приговорили ее к вечной ссылке на острове Пзалион. Некоторые сведения, которые скаиты выудили из ее беззащитного мозга, настолько пробудили их любопытство, что они нослали инквизитора следить за ее мыслями.

Оники и Шари тосковали друг по другу, но он не хотел подвергать опасности молодую женщину и ребенка, которого она носила. Она не была защищена антрой. Ему надо было материализоваться перед ней, чтобы провести инициацию, но об этом немедленно узнал бы инквизитор и дал бы приказ притивам, которые дежурили у деремата, настроенного на координаты Пзалиона. И потому был вынужден посещать ее во время сна и касаться ее лишь взглядом.



Он наслаждался красотой Оники, чье лицо едва виднелось в неверных лучах светошара. Он ощущал шумное дыхание сумасшедших, сидящих или лежащих у входа в ее пещеру. Накрыл одеялом располневшее тело любимой. Решение, которое он только что принял, разрывало ему сердце. По его щекам катились горячие слезы. Посещения, даже в виде сновидений, были чреваты постоянной опасностью для Оники. Изгои Эфрена позаботятся о ней и о ребенке. Время шло, и человечество постепенно исчезало с карты вселенной. Пора было бросить вызов и победить Бесформенного, безжалостного хищника, преграждающего путь к ковчегу.

Он едва коснулся губ Оники, его слезы, несколько капель кровоточащей души, упали на ее веки и щеки.

— Принц мой? — прошептала она сонным голосом.

Он втянул в себя ее запах, ощутил ее тепло, призвал на помощь последние запасы воли, чтобы не лечь рядом и не сжать ее в объятиях. Она ничего не знала о нем, даже имени. Однажды он вернется, окружит ее и ребенка любовью... Он сумеет победить судьбу... Он растворился в коридоре безмолвия в момент, когда она открывала глаза.



Оники вошла в океан по пояс. Внимательно осмотрела опору. Ее стражи, боявшиеся воды, остались на черном пляже. Они испугались и приглушенно застонали, спрашивая себя: какая муха укусила будущую мать, ту, которая носит в себе все надежды деревни? Почему она не уселась на скалу, как обычно?

Оники не может им объяснить, что обязательно должна побороть охватившую ее тоску. Во сне она видела слезы, катившиеся из глаз ее принца. Она проснулась, ощутила горячую влагу на веках и щеках, собрала ее подушечками пальцев, лизнула и тут же узнала ее вкус. И поняла, что ей не пригрезилось, что он являлся в пещеру во плоти, что он плакал над ней, что его неизмеримая печаль связана с долгим расставанием, и черная хищница разлуки вонзила когти в ее душу.

По этой опоре, по крайней мере по ее нижней части, можно вскарабкаться наверх. Тьма мешает Оники разглядеть возможные захваты наверху, но разве трудно проверить? Поскольку ее принц исчез — она предчувствует, что им управляет необычная судьба и что бы он ни сделал, куда бы он ни отправился, она поддержит его своей любовью, — она решила сама заняться своей жизнью. Она не хочет рожать ребенка в окружении тьмы. Быть может, над Пзалионом есть неисследованные трубы? К тому же ей не хватает тренировки, и восхождение будет полезным. Живот не помешает, она привыкла подниматься и с более тяжелым грузом.

Стража с удивлением видит, как она снимает через голову платье. Вешает его на выступ опоры, на руках подтягивается из воды. Кожа ее, побелевшая с того времени, как она лишилась возможности подставлять тело под ласковые лучи Тау Ксира и Ксати My, светится в вечной ночи. Едва она касается коралла, возвращаются прежние рефлексы и ловкость тутталки. Она вскидывает голову: щита не видно, но она знает, что он висит в восьмистах метрах над ней. Она спрашивает себя, сможет ли вскарабкаться до вершины опоры. И тут ее чрево сотрясают удары ножками. Ребенок подбадривает ее, ребенок стремится к свету.

Вопли сумасшедших взбудоражили всю деревню. Ссыльные Эфрена, мужчины и женщины, испугались, не случилось ли несчастья с будущей матерью, бросили свою работу, выбежали из пещер, скатились вниз по тропе и собрались на пляже. Старая Сожи, бывшая тутталка, сразу поняла, что ее юная беременная сестра страдает болезнью большого органа.

Обнаженное, белое и округлое тело Оники, окруженное тучей черных чаек с горящими глазами, уже находится на высоте пятидесяти метров над океаном Гижен.

Глава 13

Голова и сердце гоков похожи на задницы: они полны дерьма. Максима, которая приписывается жерзалемянам. Голова крейцианских миссионеров похожа на задницу: она полна дерьма. Вариант скоджей, вероятно, более ранний, чем предыдущий. Универсальный словарь живописных слов и выражений. Академия живых языков


Услышав вопли и топот ног, Йема-Та задрала подол платья, вскочила на свой стол и вытянула пальцы в сторону двери. Глаза ее пылали устрашающим огнем. Шелам, который спрятался за занавесом, извлек из-за пояса штанов длинный нож. В комнате воцарилось невероятное, почти осязаемое напряжение.

Демон потерял контроль над ситуацией и, не зная, что делать, укрылся в самых глубоких зонах мозга Марти. Сиракузянин, внезапно вновь обретший себя, словно вырвался из кошмарного сна. Он помнил, что эта странная женщина, сопланетянка, отравленная микростазами, была тайным агентом, но он забыл условия их договора. Он недоумевал, почему бледный Жек сидел, скорчившись в кресле, почему женщина с подолом, задранным до талии, присела на корточки на столе в позе девочки, внезапно охваченной желанием сходить по малой нужде, почему шелам спрятался за занавесом... Он услышал крик, неясный шум, но не обратил на них внимания. Ему казалось, что это отголоски городских шумов.

Дверь распахнулась с невероятным грохотом. Четыре фигуры в белом ворвались в комнату. Их оружие, длинные острые мечи, ярко блестело.

Ядовитая улыбка тронула растрескавшиеся губы Йема-Та. С ее пальцев сорвались четыре ногтя и полетели в сторону незваных гостей.

— Осторожно! Они отравлены! — завопил чей-то голос.

Трое успели броситься в сторону, покатившись по паркету, но один ноготь глубоко вонзился в кадык четвертого. Глаза человека, похожего обликом, как и остальная троица, на Сан-Фриско (медная кожа, черные гладкие волосы, орлиный нос) закатились. В уголках губ появилась пена, а дыхание стало свистящим. Он выронил меч, схватился за шею, упал на спину.

Остальные ногти воткнулись в дверную панель. Не меняя положения, Йема-Та развернулась на четверть оборота, вытянула правую руку и, словно скорчером, полукругом обвела комнату. Жек и Марти, вжавшиеся в кресла, инстинктивно втянули головы в плечи.

Хихиканье маленькой женщины застряло в горле, а ее глаза округлились от удивления. Трое в белом исчезли. Труп их компаньона был единственным свидетельством появления нежданных гостей. Йема-Та соскочила со стола и осторожно обогнула кресла. Подол платья упал с шуршанием, прикрыв темные ляжки, икры и стопы. Она положила левую руку на подлокотник кресла Жека. Краем глаза маленький анжорец заметил, что на кончиках ее пальцев вырастали новые ногти, похожие на убирающиеся когти хищника.

— Будь осторожнее, Йема! — прокричал шелам из своего укрытия. — Это жерзалемяне! Они пользуются колдовством невидимости!

— У нас никогда не было проблем с этими кретинами из народа избранных, — прошипела Йема-Та. — Что их так разобрало?

Едва она произнесла эти слова, как двое мужчин, вынырнувших из ниоткуда, возникли за ее спиной. Она сразу ощутила их присутствие, издала пронзительный вопль, развернулась, вытянула руку. Четыре ногтя сорвались с ее растопыренных пальцев. Но внезапности не было, мужчины быстро увернулись и подняли мечи. Острые лезвия просвистели в воздухе. Один меч ударил сверху вниз и рассек лоб Йемы-Та, а второй перерубил ей шею. Голова Йемы-Та с грохотом ударилась о стену. Из обезглавленного тела хлынул фонтан крови. Оно еще несколько секунд держалось на ногах, а потом опустилось на пол, как пустой бурдюк. Запах крови наполнил комнату.

Обезумев от ярости, шелам выскочил из укрытия и бросился на двоих мужчин, чьи белые комбинезоны окрасились в пурпурный цвет. В спешке он забыл о третьем человеке. Трагическая ошибка: из пустоты возник меч, ударил в спину контрабандиста и вышел наружу через живот. Выпученные глаза шелама уставились на торчащее лезвие. Он икнул, из его горла брызнул фонтан крови. Сделал несколько неверных шагов и упал на спинку кресла.

Троица приблизилась к Жеку и Марти. Маленький анжорец закрыл глаза, уверенный, что его пронзит лезвие меча. И в это мгновение подумал о Поцелуе Смерти, колдуне крыс пустыни, о колючем кустарнике, покрывавшем половину его лица, потом образы в его мозгу понеслись с невероятной скоростью, образовали вихрь, рассеялись. В ожидании смерти он не смог привести мысли в порядок.

— Не время спать, принц гиен! — сказал один из троих. — Тебя ждут...

— Кто ждет? — спросил пришедший в себя Марти. Схватка длилась всего две минуты, но эти две минуты показались ему вечностью.

— Голова гока всегда хочет все знать! — воскликнул один из мужчин с презрительной улыбкой. — Прислушайся к своему сердцу и следуй за нами! Через несколько секунд приспешники этой ведьмы окружат нас, как снежные светляки падаль... Москва, выводи нас!

Человек по имени Москва, который прикончил шелама, вышел из комнаты и двинулся по коридору.

— Секунду! — не отставал Марти. — Кто вы такие и куда собираетесь нас отвести?

— Он — Монреаль, а я — Шанхай. Мы получили приказ сопровождать принца гиен до посадочной площадки корабля Глобуса. Теперь, если удовлетворен, гок, имеешь право на выбор: или остаешься здесь и люди Йемы-Та вырвут тебе сердце, или идешь с нами...

Монреаль убрал меч, подхватил Жека под мышки и посадил себе на плечи. Потом два жерзалемянина направились к двери.

Марти колебался недолго и последовал за ними. Демон понимал, что если он останется в комнате один, то быстро потеряет своего носителя-человека. В момент, когда его планы были готовы осуществиться, внезапное вмешательство жерзалемян нарушило их. В ожидании. лучших времен оставалось надеяться на защиту этих людей, увеличивая вероятность выживания, чтобы исполнить свой план позже. Главным было не потерять связи с маленьким анжорцем. Демон принял меры предосторожности и имплантировал в мозг Марти программу перехода. Если дела пойдут не так, как предусматривалось, он подготовил возможность смены носителя и переселения в мозг Жека. Для этого Марти было достаточно поцеловать мальчугана в губы, быть может, во время сна. Хотя тело ребенка более уязвимо, чем тело взрослого, оно имело свои преимущества. Никто не станет подозревать чистое и безгрешное существо восьми или девяти лет...

Маленькая группа вышла в темный проулок. Москва, разведчик, шел шагах в двадцати впереди. Ножны меча колотились о его ноги. Звезды скопления образовывали сверкающую спираль в небе Франзии. Белый диск Жер-Залема окрасил крыши Неа-Марсиля в светло-вишневый цвет.

— Как мы попадем на корабль? — спросил Марти.

— Твоя голова вроде брюха снежного медвигра — она ненасытна! — вздохнул Шанхай. — Сядем в автобус. Лучший способ не привлекать лишнего внимания...

— Даже с кровавыми пятнами на одежде?

Жерзалемянин бросил взгляд на свой комбинезон.

— Какие пятна?

Только тут Марти и Жек заметили, что пятна исчезли, как и жерзалемяне несколько минут назад в кабинете Йемы-Та. Шанхай повернулся к Жеку, восседавшему на плечах Монреаля.

— Готов биться об заклад, что принц гиен спрашивает себя, как мы становимся невидимыми.

На самом деле маленького анжорца с момента выхода из здания терзала не эта тайна, а непонятное поведение Марти, которого он считал своим старшим братом. Лицо молодого сиракузянина превратилось в отвратительную, демоническую маску, когда Йема-Та предложила ему заплатить маленьким компаньоном за клеточный перенос. Несколько секунд Жек не узнавал Марти де Кервалора, и его охватило ужасающее чувство, что он находится рядом с чудовищем. Он понял, что в молодом человеке сосуществовали два Марти и один из них, притаившееся чудовище, не испытает никаких колебаний, пожертвовав компаньоном ради достижения одному ему известной цели. Этого Марти теперь следовало опасаться, как ядерной чумы.

— Шелам сказал: вы используете заклятия, — заговорил сиракузянин.

Двое жерзалемян расхохотались. Жек ощутил, как под ним сотрясаются плечи и грудь Монреаля.

— Идеи гока, — презрительно сплюнул Шанхай.



Корабль Глобуса был крохотным: не более тридцати метров в длину и четырех метров в высоту. Он мог спокойно разместиться в трюме «Папидука». Компактный овоид ровного бронзового цвета без единого иллюминатора, стоящий на пяти прямых опорах. Стекло на пилотской кабине, округлом наросте на носу, и входной тамбур были единственными отверстиями в сверкающем корпусе, на корме которого синел голографический глобус.

Светло-серый полумрак франзийской ночи скрадывал формы. Резкие лучи парящих прожекторов освещали вход в ангар, незамысловатую деревянную конструкцию, накрытую волнистым металлическим листом. Люди, одетые в те же белые комбинезоны, что Москва, Шанхай и Монреаль, возились у подножия летательного аппарата. Одни грузили металлические ящики на эскалатор, другие проверяли герметичность прокладок тамбура, третьи возились с заправочными шлангами, а четвертые, вооруженные светометами, патрулировали ангар, наблюдая за погрузкой. Вонь горючего наполняла влажный теплый воздух. Перспектива вновь оказаться в жестяной банке не радовала Жека, по-прежнему сидящего на могучих плечах Монреаля.

Трое жерзалемян и их два протеже не встретили никаких трудностей, пока добирались из сердца старого города до стоящего в стороне квартала, где находился корабль. Автобусы Неа-Марсиля были практически пусты в этот поздний час, к тому же представители избранного народа, которых легко узнавали по характерному облику и длинным ножнам, сплетенным из кожи, вызывали у франзиан суеверный страх. Уроженцы планеты, даже шеламы и бандиты, обходили их стороной и избегали столкновений. А если пьяный турист провоцировал их, достаточно было пронзительного взгляда черных глаз, чтобы успокоить неосторожного человека. Если этого визуального предупреждения оказывалось мало, то такой человек быстро падал на землю, пронзенный мечом в горло или живот.

Монреаль поставил Жека на бетонную поверхность. Они вошли в ангар, обогнули горы ящиков у подножия корабля и направились к спиральной лестнице, ведущей в комнату, сквозь прозрачные стенки которой виднелись две подвижные фигуры. Они поднялись по узким ступенькам и вышли на металлическую площадку с перилами. Сверху они видели весь ангар. Округлый бок корабля походил на скалистый холм, отполированный водой. Они вошли в узкую комнату, освещенную ярким светошаром. Здесь были лишь трехногие табуреты и большой деревянный стол, на котором возвышался сине-зелено-охряный глобус.

— Добро пожаловать, принц гиен!

На лице помощника сияла широкая улыбка, выражавшая радость и веселье. Робин де Фарт встал, но не решился сделать то, что ему подсказывало сердце, а именно горячо обнять Марти. Хотя он ощущал себя в шкуре отца, который встречает блудного сына, его душевные порывы разбивались о рифы разума. Теперь он понимал, почему жерзалемяне ввели в свой язык понятие вечного противостояния между головой и сердцем, между интеллектом и чувствами, и руководствовались им в своих поступках.

Марти ударил кулаком по столу. Глобус покачнулся.

— Я должен был понимать, что это похищение затеяли вы, сир де Фарт! Мы уже почти заключили соглашение с контрабандистами!

— Гнев царит в сердце и голове нашего молодого друга, — заявил Сан-Фриско, держа Жека на руках. — Обещания Йемы-Та сродни ногам умирающего: они сохраняют силу всего несколько мгновений. Решение послать людей принял я. Принц гиен слишком дорог моему сердцу, а вмешаться внутри «Папидука» я не мог, не объявив войны людям Папиронды. И в столкновении с видуком никто бы не выиграл — ни я, ни принц гиен.

— Это ты убил двух часовых, поставленных у моей двери? Ты отомкнул дверь? — спросил Жек.

— Скажем так — эти два гока случайно подвернулись под мой кинжал, а замки «Папидука» я научился вскрывать очень давно, несмотря на любой код...

— И твои люди следили за нами на улицах Неа-Марсиля?

Сан-Фриско поставил Жека на металлический пол.

— Вижу, что принц гиен наделен наблюдательностью...

— Почему они не были невидимыми?

— Дар невидимости дан нашим предкам священным словом абина Элиана, — ответил Сан-Фриско. — Но оно утеряло свою колдовскую силу с течением веков. Некогда каждый, принадлежащий к избранному народу, мог оставаться невидимым столько времени, сколько хотел. И именно в таком состоянии они перемещались с мира на мир... Сегодня мы можем поддерживать невидимость всего несколько секунд. И то ценой огромного потребления энергии. — Потом повернулся к Шанхаю: — У вас не возникло проблем?

— Франкфурт никогда не увидит космин, — пробормотал жер-залемянин. — Отравленные ногти Йемы-Та не оставили ему никаких шансов...

— И что же теперь предложите вы? — злобно спросил Марти. Жек понял, что чудовище, спрятавшееся в сиракузянине, все чаще покидало свое логово.

— Через два часа мы отправляемся на Жер-Залем, — сказал Сан-Фриско. У него был глухой голос, он явно переживал гибель Франкфурта.

— У меня нет намерения отправляться на Жер-Залем, я собираюсь на Мать-Землю! Как и Жек!

— А я лечу с Сан-Фриско, — поспешно сказал мальчуган. Интуиция подсказывала ему, что именно на Жер-Залеме, на ледяном булыжнике, где жил избранный народ, предоставится возможность продолжить путешествие. Но в любом случае он сделал бы все возможное, чтобы не остаться наедине с Марти.

— Этим парнишкой руководит разум, Марти, — вмешался в разговор Робин де Фарт. — В одиночестве, без денег у вас нет никаких шансов покинуть Франзию. Поскольку князь Сан-Фриско проявил доброту, приглашая нас, хотя мы гоки, отправляйтесь вместе с нами. Вам повезет увидеть собственными глазами самый удивительный спектакль, доступный человеческому глазу: пролет космин, небесных странниц. Событие, которое случается раз в восемь тысяч лет... Это путешествие задержит нас не более чем на тридцать дней.

Смена поведения Марти была столь же удивительной, как и внезапной. Демон мгновенно понял, какой линии поведения ему следует придерживаться.

— В таком случае, принц Сан-Фриско, я с радостью принимаю ваше приглашение. Я чувствую определенную ответственность за Жека и постоянно опасаюсь, что с ним что-то случится.

Несмотря на терзавшее его желание, Жек воздержался и не спросил его, почему он часом раньше едва не продал его Йеме-Та. Хотя его окружали взрослые, он боялся разбудить спрятавшееся чудовище. Он расскажет Сан-Фриско или Робину де Фарту о двойной сущности Марти, когда сможет остаться с одним из них наедине. Светлые глаза старого сиракузянина внушали ему доверие.

— Значит, правда то, что ты князь Жер-Залема, — прошептал Жек. Несмотря на печальное выражение лица, Сан-Фриско попытался улыбнуться.

— Князь в изгнании... Но настал час вернуться к народу и бросить вызов абинам...

Вдруг из ангара донесся пронзительный вой, прорвавшийся сквозь металлический пол и стены. Шанхай, Монреаль и Москва выхватили мечи и ринулись на площадку.

Лучи прожекторов выхватывали подвижные тени, направлявшиеся к входу в ангар, и тела часовых, одному из которых удалось доползти до ворот и дернуть за ручку тревожного оповещения, встроенную в металлическую стойку. Захваченные врасплох жерзалемяне не успели организовать оборону. Некоторые из них рефлекторно обратились в невидимок, совершив ошибку, ибо после нескольких секунд они вновь стали видимыми и вступили в борьбу, потратив драгоценную энергию. Если такая тактика сработала с Йема-Та и ее дьявольскими ногтями, здесь она могла оказаться самоубийственной, ибо они имели дело с превосходящими силами противника, который, судя по организации, хладнокровию и дисциплине, состоял из профессиональных воинов в темно-синей форме. Среди металлических ящиков, насосов и под брюхом корабля завязался свирепый рукопашный бой. Звон холодного оружия вскоре перекрыл непрекращающийся вой сирен. Из шлангов полилось горючее, образуя липкие лужи на бетонном полу ангара. Члены экипажа, занятые заливкой горючего, не успели перекрыть предохранительные клапаны.

— Не использовать скорчеры! — рявкнул чей-то голос. — Иначе вспыхнет горючее и от нас останется только пепел!

Жерзалемяне, призраками возникавшие в разных точках ангара, недолго пользовались эффектом внезапности. Нападавшие, предупрежденные криками сообщников, успевали отразить их атаки и немедленно пользовались слабостью воинов, прибегших к невидимости.

Сан-Фриско извлек кинжал из внутреннего кармана комбинезона.

— Ни шагу отсюда! — приказал он Жеку и двум сиракузянинам.

Он присоединился к Шанхаю, Москве и Монреалю. Им понадобилось несколько секунд, чтобы определить, кто на них напал. Несколько часов назад он носил ту же форму, что и нападавшие.

— Люди видука... Он нас отыскал...

— Что ему надо, этому проклятому гоку? — проворчал Шанхай.

— Ему нужны принц гиен и кровная месть. Ни его голова, ни его сердце не смирились с тем, что я покинул корабль без предупреждения.

— Предложи ему сделку, князь Сан-Франциско, — сказал Москва. — Мальчик-гок в обмен на мир...

Сан-Фриско ожег его взглядом.

— Я уже не помощник на «Папидуке», а князь Жер-Залема, один из сорока предводителей избранного народа. И пока я остаюсь им, я не снизойду до переговоров с видуком Папирондой!

Оборвав разговор, он поднял кинжал и бросился вниз по спиральной лестнице. Шанхай, Москва и Монреаль поспешили за ним.

Когда они ступили на бетонный пол ангара, положение жер-залемян было не из блестящих. Люди видука не только превосходили их числом, но и были лучше вооружены, организованы и постепенно теснили защитников в глубину ангара. Шланги извивались по полу, изрыгая топливо.

Сан-Фриско сразу понял, что им повезло с вылившимся горючим. Оно не позволяло воспользоваться скорчерами, светоружьями и волнометами. А избранный народ умел пользоваться холодным оружием. И это умение было даже не привычкой, а священным обычаем, заповедью Новой Библии Жер-Залема. В рукопашном бою владение холодным оружием было преимуществом. Надо было только собраться и не страшиться численного перевеса противника.

Сан-Фриско счел, что лучший способ помочь своим обрести легендарное мужество предков — пожертвовать собой. Он хищником ринулся на двух ближайших противников, вонзил кинжал в сердце одного, уклонился от ножа второго и молниеносным движением перерезал ему горло. Вдохновленные примером князя, Шанхай, Москва и Монреаль присоединились к остальным, организовали оборону и, постепенно выигрывая территорию, оттеснили нападавших к входу в ангар.

Жек, Робин и Марти с площадки наблюдали за яростным сражением внизу. На бетоне валялось множество трупов, а ручьи крови вливались в лужи горючего. Мальчуган был поражен и удручен, узнав некоторых из членов экипажа «Папидука». Из его сердца выйти труднее, чем из железной коробки. Он понял, что сражение шло из-за него.

Жерзалемяне, подбадривая друг друга воинственными криками, ловко орудовали мечами, вынуждая людей видука отступать. Но когда оборонявшиеся решили, что ситуация изменилась, из темноты вырвалась новая волна нападавших и заполнила здание. Более сотни членов экипажа в темно-синей форме и загонщиков туркомпаний, вооруженных ятаганами. Их сверкающие глаза и свирепые усмешки свидетельствовали, что они находятся под воздействием галлювина, франзийского вина, настоянного на галлюциногенах. Сирены замолкли. В ангаре воцарилась зловещая тишина, которую нарушало лишь журчание топлива.

Издали донесся отрывистый приказ. Первые ряды милиции видука застыли в двадцати метрах от жерзалемян, сгруппировавшихся позади Сан-Фриско. Они были невозмутимы и твердо стояли на ногах. Оба войска мерили друг друга взглядами. Загонщики скинули жилеты, выставив напоказ грудь с воинственной татуировкой. Они горели желанием покончить с противником. Это сведение счетов между видуком и бывшим помощником давало возможность отомстить за презрение, с которым к ним относился избранный народ. Они впервые имели превосходство в силах, и из их приоткрытых ртов вырывались глупые смешки, звучавшие, как победный клич. После этой ночи они смогут хвастаться тем, что пролили кровь демонов Жер-Залема, а это обеспечит им восхищение мужчин и благосклонность женщин.

Из их рядов вышел человек и двинулся вперед, провожаемый скрещенными лучами прожекторов. Со своего наблюдательного поста Жек, несмотря на то, что вход в ангар был заполнен множеством людей, узнал невысокого лысого человека в элегантном черном пиджаке, который спокойно направлялся к Сан-Фриско.

— Что тебе от меня надо? — спросил князь Жер-Залема, когда видук Папиронда остановился в нескольких шагах от него и раскинул руки в стороны, показывая, что он безоружен.

— Тебе это известно, Сан-Фриско. Я пришел за своим сыном Жеком.

Резкий голос хозяина «Папидука» разрывал тишину.

— Ни его голова, ни его сердце тебе не принадлежат, — сказал жерзалемянин.

— Не тебе решать. Ты воспользовался традиционным праздником приземления, чтобы убить двух моих людей и отпереть дверь каюты. Верни мне мальчика, и я забуду о дезертирстве. Откажешься — никто из твоих не уцелеет. Я сам разрежу ваши трупы на куски и отошлю их на Жер-Залем.

— Видук, ты обращаешься не к помощнику, а к одному из сорока князей избранного народа. Я не подчиняюсь приказам космического пирата.

Узкие губы видука тронула холодная усмешка.

— Тогда просвети меня, по каким причинам ты хочешь забрать Жека.

— Думай как хочешь, но я не краду у тебя Жека, не прячу его в клетке своего сердца. Мой долг состоит в том, чтобы убрать все препятствия, которые мешают ему исполнить свое предназначение.

— Вы, жерзалемяне, наделены отвратительной манией знать все обо всем! — нетерпеливо прошипел видук. — Ваши головы и ваши сердца наполнены дерьмом! Что ты знаешь о судьбе Жека? Ты принимаешь себя за всемогущего бога?

— Я действую по велению сердца, видук.

— Это твое последнее слово? Фриско кивнул.

— Тогда мне остается взять силой то, что я не смог получить путем переговоров. Позади меня стоят франзиане, которые мечтают перерезать вас — тебя и всех твоих. Это настоящие дикие звери...

Видук вонзил взгляд в глаза помощника, потом, не отводя взгляда, попятился, вышел из света прожекторов и растворился в ночи. Его воины молчаливо растянулись в цепь по всей ширине ворот ангара.



Жек видел, как сближаются два войска, различил искаженные ненавистью лица, сверкание стальных лезвий. Сердце мальчугана сжалось. Всегс тридцать жерзалемян, истощенных первой атакой, против ста свежих бойцов, многие из которых были под воздействием галлювина. Несмотря на отвагу обороняющихся, исход битвы не вызывал никаких сомнений. Видук сказал свое слово: он возьмет силой то, что не получил путем переговоров. Он решил сделать Жека своим сыном, своим наследником, и ничто и никто не помешает ему выполнить задуманное. Его не волновали желания самого мальчугана. Он привык подчинять людей и события своей воле и, если понадобится, был готов развязать межпланетную войну, чтобы подтвердить свое право.

Люди видука столкнулись с жерзалемянами. Звон оружия, крики, рев, вопли боли отражались от стен и крыши ангара.

Сан-Фриско, Шанхай, Москва, Монреаль и их соплеменники быстро оказались в окружении. Князь Жер-Залема проделывал бреши в рядах нападавших. Он отталкивал коленом и локтем многочисленные трупы, скопившиеся вокруг него. Его кинжал бешено летал взад и вперед, комбинезон был залит кровью. Но, несмотря на мужество и ловкость, он не мог долго сдерживать методичные атаки людей видука. Рой загонщиков напирал на Шанхая и Москву.

И вдруг вся эта кровь, все это насилие стали ненавистны Жеку. Жертва жерзалемян показалась ему тем более отвратительной, что она была напрасной. Он не имел права подвергать Сан-Фриско и его друзей гневу видука Папиронды, он сам должен был устранить препятствия, которые вставали на его пути, сам должен был решить свои проблемы. И его охватила та же решимость, которая царила в его душе при встрече с гиенами пустыни на Ут-Гене. У него было чувство, что его защищает непробиваемая броня. Страх покинул его.

Под изумленными взглядами Робина де Фарта и Марти он вскочил на нижнюю перекладину поручней, втянул в себя воздух и издал пронзительный вопль. И тут же, словно окаменев от этого крика, донесшегося сверху, сражающиеся замерли на месте. Никто даже не подумал вонзить меч, кинжал или мачете в незащищенную плоть. Залитые кровью, потом и горючим люди вскинули головы и увидели мальчугана, склонившегося над ограждением площадки. Как и тогда с гиенами, он понял, что все они вдруг утеряли свою агрессивность, желание продолжать бой.

Жек спустился с ограждения и направился к лестнице. Марти схватил его за руку.

— Ты потерял голову? Они растерзают тебя!

Говорил не Марти, а демон. Он вдруг понял, что Жек был не невинным мальчишкой, как он считал вначале, а человеком, который вновь вспомнил о своем предназначении, человеком, который ощущал свои истоки. Зерна индисской науки сами проросли в теплице его души. Он еще не до конца осознал свое могущество, которое проявлялось лишь отрывочно, внезапно, но уже стал опасной личностью, которую следовало убрать в первую очередь, как воителей безмолвия, как дочь Алексу, как Тиксу Оти с Оранжа...

Марти отпустил руку Жека, и тот, прыгая через четыре ступени, сбежал вниз по лестнице. Оказавшись внизу, он прошел между трупами, опрокинутыми ящиками, шлангами, опорами корабля, людьми, которые смотрели на него, не делая ни одного движения. Сан-Фриско оттолкнул нападавших и двинулся вслед за ним.

Жек вышел из ангара и встал в перекрестье лучей прожекторов.

— Видук Папиронда! — крикнул он удивительно мощным голосом. — Поскольку вы пришли за мной, я здесь!

Сан-Фриско остался в стороне, в тени, словно согласился с необходимостью дать Жеку самому решить все проблемы. Минутой позже из тьмы появился видук. Тонкие аристократические черты его лица были напряжены.

— Не трогайте жерзалемян, — сказал Жек. — Прикажите своим людям отойти.

— При условии, что ты улетишь со мной, — заявил видук.

— Я пошел бы с тобой... Но есть и иные возможности общаться со своим сыном.

И в момент, когда он произносил эти слова, Жек ощутил невероятную боль собеседника, которую тот тщательно скрывал. Словно вся информация и все чувства, переполнявшие мозг и сердце видука, разом перелились в мозг и сердце Жека. Светобомба не только лишила видука части легких и внутренностей, но и выжгла его детородные органы. Артак смог залечить его раны, но не сумел вернуть ему мужское достоинство... Видук мечтал завести семью, хотел иметь детей, но ранение обрекло его на одиночество и помешало исполнить планы. Он советовался с лучшими специалистами всех миров, но тело отвергало все искусственные или естественные органы, которые ему пересаживали. Во время перелета от Ут-Гена до Свободного Города Космоса он укрепился в желании усыновить Жека. Это была не только слепая нужда в сыне, но и глубокий порыв его души. Мальчуган вдруг не только понял яростное желание вернуть себе Жека, но и почувствовал, что сам любит Папиронду так, как не любил родного отца. Па Ат-Скин не стал бы огнем и мечом сражаться за своего исчезнувшего сына. Может, только дошел бы до ближайшего полицейского участка. Видук нашел в парнишке смысл жизни и цеплялся за него, как потерпевший крушение в космосе цепляется за автономный блок выживания. Его ярость свидетельствовала о животном, примитивном, исходном инстинкте, том инстинкте, который гнал гиен против людей, чтобы обеспечить выживание вида.

На глазах Жека появились слезы. Сердце подсказало ему, как поступить. Он подошел к видуку, уткнулся головой в его живот, обнял за талию и ощутил, как напряженные мышцы Папиронды расслабились, как быстрее забилось его сердце, как участилось дыхание. Он втянул в себя запах затхлости — характерный запах корабля — и аромат, пропитывавший одежды видука. Нежные теплые ладони опустились на затылок мальчугана. Они простояли так несколько долгих минут. Видук словно был иссушенной, жаждущей землей, которая жадно впитывала потоки нежности и доброты, рожденные их объятием.

Он раскинул руки и отступил. Глаза его затянула пленка печали.

— Ты навсегда останешься моим отцом, — прошептал Жек. — Но не обязательно постоянно видеться, чтобы любить друг друга.

Бледная улыбка тронула худое лицо видука. Из глаз его покатились слезы, оросив впалые щеки. Потом он медленно поднял руки и дал знак своим людям уходить. Только загонщики неохотно подчинились приказу. Галлювино превращало их в диких зверей, но не лишало разума окончательно. Им не хотелось оказаться один на один с жерзалемянами. А кроме того, они еще не получили обещанного вознаграждения.

С невероятной нежностью видук потрепал Жека по голове, потом, не произнеся ни слова, повернулся и исчез во тьме следом за своими людьми.



Марти выскользнул из каюты и двинулся по пустынному коридору. После перехода корабля в автоматический режим лампы светили неярко. Только пронзительное мяуканье двигателей нарушало безмолвие космоса.

Ремонт насосов, заправка горючим и погрузка ящиков потребовали пяти часов работы, потом была двухчасовая церемония поминания погибших. Тела жерзалемян (остальных оставили гнить на полу ангара) уложили под корпус корабля, и князь Сан-Франциско — таково было его настоящее имя, для удобства сокращенное гоками до Сан-Фриско — долго читал сураты из Новой Библии Жер-Залема. Потеря Шанхая, верного друга с давних пор, который продолжал служить ему и во время изгнания, глубоко потрясла его, но он постарался сохранить твердость голоса до конца церемонии. Потом тела подняли на борт, загрузили в печь и собрали пепел в металлическую урну. Прах будет развеян над ледником Предков на Жер-Залеме.

Мостик свернулся, спрятался в посадочный трюм, с шипением закрылся тамбур. Створки крыши ангара разошлись, открыв звездное небо. Корабль взлетел с яростным ревом.

Князь Сан-Франциско пригласил своих гостей гоков и нескольких жерзалемян разделить трапезу в общем зале, примыкавшем к пилотской рубке. В разговоре они не затрагивали состоявшейся битвы, но частые взгляды Робина де Фарта и жерзалемян, которые они бросали на Жека, свидетельствовали об огромном впечатлении от его поступка, положившего конец бойне.

Марти почти не дотронулся до пищи. Когда он узнал меню — фаршированные снежные гусеницы, мозг серебристого моржа, потроха белого медвигра, — ему не захотелось знакомиться с гастрономией Жер-Залема.

— Чуть больше открытости, Марти! — убеждал его Робин де Фарт. — Удивительно вкусно...

Робин... почему его так интересовали малейшие поступки и жесты Марти?

Марти не понравилась еда, но он обрадовался, что каждому предоставили отдельную каюту.

— Обычно мы живем в каюте подвое, — мрачно уточнил Монреаль. — Но поскольку половина наших лежит в урне...

Каждый ушел к себе. Робин де Фарт попытался завязать разговор с сопланетянином, но натолкнулся на стену молчания и не стал настаивать. Марти принял горячий душ и надел белоснежный комбинезон. Монреаль вручил такой каждому гостю.

— Иначе наши сразу увидят, что вы гоки, и не позволят даже сесть на Жер-Залем...

— Что с нами сделают?

— Все зависит от настроения абинов... Либо вас разденут и выбросят в цирк Плача, отдав на съедение хищникам, либо отрежут детородный орган, взрежут брюхо и запрут в инкубатор для разведения гусениц...

— Есть ли другие возможности?

— Есть, но эти встречаются чаще других...

Марти улегся на кушетку, но демон не хотел, чтобы Марти наслаждался отдыхом, которого требовало усталое тело. Демон изменил свои планы. Речь уже не шла о переходе в тело Жека, ибо таинственные возможности мальчугана могли внести ошибки в исходные данные или уничтожить их. Демон был просто ментальным имплантом и не был связан с базовыми данными чана. Он не был автономен, и ему нужен был человеческий носитель. Он не мог вносить стирающих имплантов в мозг людей, если не считать того, в котором сидел. Его запрограммировали на выполнение определенной задачи, и он всегда выбирал кратчайший путь к цели. Жек превратился в песчинку, попавшую в шестеренки его механизма, стал препятствием. Следовало как можно быстрее устранить его, пока он не стал настоящим человеком-истоком, солнечным существом, которое поймает его в свое поле притяжения и нейтрализует. Из-за своего излучения, тепла, творческой суверенности люди-истоки были злейшими врагами Гипонероса. Если нельзя было стереть память Жека, демон мог приказать своему носителю исполнить его волю.

Надо было спешить.

Следовало убить Жека.

Он не станет растворять душу маленького анжорца. Ибо она тем или иным способом постарается вернуться в материальный мир, но к тому времени творение уже исчезнет (вероятность, рассчитанная Гипонеросом, поднялась уже до 78,07%), а если человеческой душе негде закрепиться, она вынуждена скитаться в пустоте до скончания времен.

Марти двинулся по коридору, ведущему к каюте Жека. Кроме двух вахтенных в рубке управления, все остальные спали. Потребность в сне, одна из главных характеристик человека, устраивала демона. Сон был странным состоянием сознания: он позволял забывчивым богам выкапывать спрятанные ключи своего царства, распахивать дверь в подсознание, но вынуждал понижать уровень защиты и бдительности. Люди слепо верили в вечную жизнь.

Марти прошел мимо ряда дверей. За спиной вдруг послышался низкий голос, и сиракузянин вздрогнул от неожиданности. Демон тут же скрылся в глубинах его мозга.

— Что ты тут делаешь?

Монреаль вышел из ответвления коридора и направился к Марти. В его узких глазках сверкали подозрительные огоньки. В гладких и не очень длинных волосах запутались блики света.

Марти тщетно пытался понять причины своего пребывания в этом коридоре, но не мог предложить жерзалемянину никакого подходящего объяснения.

— Твоя каюта в другом конце, — резким тоном продолжил Монреаль.

Демон из своего убежища подсказал ответ Марти.

— Заблудился я... Совсем не знаю вашего корабля...

— Следовало спокойно лежать на кушетке!

— Мне хотелось размять ноги... Вам тоже трудно заснуть?

— Князь Сан-Франциско приказал мне охранять каюту принца гиен.

— Он ничем не рискует внутри корабля.

— Голова и сердце принца имеют особую ценность... Иди за мной, я тебя провожу.

Монреаль развернулся и решительно направился к пересечению двух коридоров. Подошвы его белых сапог ритмично стучали по металлическому полу. Марти двинулся вслед за ним. Он увидел круглый шишак длинного меча, вложенного в кожаные ножны. Как большинство жерзалемян, Монреаль носил оружие на боку, острием вперед и рукояткой назад.

В мозгу сиракузянина вдруг возникли четкие приказы. Он подкрался к Монреалю и воспользовался взмахом его руки, чтобы зажать шишак большим и указательным пальцами. Потом резким точным жестом вырвал меч из ножен. Жерзалемянин ощутил тихое шуршание стали по коже, бросился в сторону и прижался к перегородке. Но Марти предвидел его маневр, быстрый и неожиданный, и вонзил острие меча в грудную клетку Монреаля, пронзив ему сердце. Убитый соскользнул на пол.

Марти не стал терять времени. Он оставил меч в груди жерзалемянина, чтобы избежать фонтана крови, взвалил тело на плечи и несколькими прыжками преодолел те несколько метров, которые отделяли его от каюты. Он ворвался в нее, закрыл дверь, присел на корточки, уложил труп на пол, задвинул под кушетку и прикрыл одеялом. Потом оторвал полосу от простыни, вновь вышел в коридор, изменил код замка на внешней клавиатуре, включил систему автоматического запирания, стер с помощью тряпки несколько капель крови на стене и полу коридора и вновь направился к каюте Жека.



Круглая ручка двери отказалась поворачиваться.

Жек из предосторожности поставил замок на предохранитель.

Марти столкнулся не только с запертой дверью. Из-за демона, проявившего себя в кабинете Йемы-Та, Кервалор не смог перенестись на Мать-Землю и утерял доверие мальчугана.

Убийство его могло оказаться куда более трудной задачей, чем он предполагал.

Демон понял, что упорствовать бесполезно. В лучшем случае он проведет всю ночь в коридоре, а в худшем — поднимется тревога и на Марти будет охотиться весь экипаж. Но демону еще был нужен человек-носитель. Надо было выбирать иной путь.

Смерть Монреаля оказалась бессмысленной.

Глава 14

Сибрит де Ма-Джахи, супруга императора Менати: осталось множество неясностей в судьбе той, кто была первой дамой империи Лнгов с 1-го по 16-й годы. Ее первый брак с сеньором Ранти Лнгом послужил для умиротворения населения провинции Ма-Жахи, склонного к мятежам. После смерти сеньора Ранти Анга (в результате заговора, который, как предполагают, организовала она), дама Сибрит стала супругой императора Менати, которому, несмотря на настойчивость матрон императорского двора, так и не дала наследника. Тайна исчезновения дамы Сибрит так никогда и не была раскрыта. Она перестала появляться при дворе после скандала, учиненного ею самой: она вынудила даму Веронит де Мотогор, знатную придворную, пройти голой по коридорам дворца (16-й год). Была ли императрица жертвой мести Мотогоров, как утверждали некоторые историки? Противники этой гипотезы говорили, что, по некоторым данным, она предстала перед священным трибуналом за колдовство, а приговор — муки на огненном кресте — был приведен в исполнение на площади квартала Романтигуа, исторического сердца имперского города. Анатул Хижьяк, великий неоропский эрудит, считает, что она угодила в ловушку, подготовленную сенешалем Гаркотом, взяв в любовники человека со стертой памятью, в мозг которого была имплантирована ментальная программа убийства. Когда вторая супруга императора Менати, дама Аннит Пас-сит-Паир (16 — 23 гг.), решила сменить отделку своих апартаментов, рабочие извлекли из стен и полов покоев императрицы множество трупов и скелетов. Стало ясно, что самые безумные слухи, ходившие по поводу дамы Сибрит, были жалким отражением ужасающей истины, а ее многочисленные прозвища (Красная Императрица, Кровавая Провинциалка, Демоническая Шлюха, Адская Ведьма и т. п.) полностью оправдались: она действительно купалась в крови мужчин, которых завлекала к себе в постель. Она душила их магнитным шнурком в момент экстаза, а затем раздирала им горло ногтями и зубами. Тогда все и узнали, какое чудовище жило в императорском дворце, и все жалели императора Менати... «История великой империи Ангов». Униментальная энциклопедия


В сопровождении четырех мыслехранителей и дамы Алакаит де Флель, своей верной компаньонки, дама Сибрит решительно вошла в широкий коридор, отделанный синим мрамором с прожилками из серого опталия.

Стоявшие на равном расстоянии друг от друга часовые в парадной форме — пурпурные облеган и накидка, черная двууголка с белым султаном, высокие золотистые сапоги, широкая сабля с эфесом, украшенным геммами, — щелкали каблуками и приседали в глубоком реверансе при ее приближении.

— Совершенное безумие, дама моя! Безумие! Заклинаю вас, вернемся к себе в апартаменты... — не переставала стонать дама Алакаит.

На даме Сибрит была широкая накидка из живой ткани, наброшенная прямо на ночной облеган. Она подняла воротник и застегнула его брошью из розового опталия. Она даже не возложила на голову светящуюся корону, не припудрила лицо и не вытянула два обязательных локона из-под капюшона. Дама Алакаит успела в спешке переодеться и загримироваться, но ей, как обычно, не удалось придать грации своей персоне.

Под потолком с лепниной и громадными фресками, представлявшими сцены артибанических войн, плавало множество светошаров. За колоннами в стиле анг (широкое основание, пузатый тор, тонкая колонна и капитель из колец) мелькали силуэты слуг в белых ливреях и придворные. Придворные не покидали императорского дворца до первой зари. Словно им было мало холуйских подачек в виде разного рода льгот и они надеялись насладиться сновидениями императора.

Дама Сибрит не обращала на них внимания, не проявляя ни снисходительности, ни презрения. Она с удовольствием принимала участие в их интригах, натравливала одних на других, но они давно перестали ее развлекать, теперь ей даже не удавалось их ненавидеть. Это были призраки, голографические изображения, встроенные в декор, фантомы, затерявшиеся в лабиринте дворца и завихрениях языка и жестов с тройным, четверным и даже пятерным смыслом. Они считали себя элитой империи, думали, что переживают ее исторические мгновения, а потому держались как можно ближе к императорскому источнику, веря, что сопричастны величию Сиракузы. Они убеждали себя, что были вдохновителями моды, нравов и условностей. И жили пустой внешней жизнью, как простые свидетели чужих дел. Коридоры, в которых они блуждали, были коридорами их тщеты и суетности. Они так упоенно занимались своими интригами, что забывали о делах, шли по обочине истории и ничего не понимали из того, что замышлялось в подвалах императорского дворца и старого сеньорского дворца Фекти-Анг.

Отвратительное сновидение вырвало даму Сибрит из сна, заставив отправиться с внезапным ночным визитом к своему августейшему супругу. Это сновидение, она знала это, было выражением действительности, ужасающей действительности.

Двенадцать лет назад из ее далекого детства явился персонаж сказок Ма-Джахи и стал регулярно посещать ее во снах. Вал-Гуа, маленький медвигр с розовой опталиевой шкуркой, изумрудными глазами и алмазными когтями, стал всесущим гидом ее подсознания. Он свободно прогуливался по нему, открывая тайные помещения, которые хотел посетить. И в них часто оказывались женщина, мужчина и девочка, жившие у высоченных гор на маленькой голубой планете на окраине галактики. Там стояла деревня, выросшая вокруг куста с яркими цветами. Прочие каменные и деревянные дома были давно покинуты. Вал-Гуа очень интересовался их историей. Дама Сибрит не знала, кем были эти три персонажа, похожие на мифических героев из светокниги Рыцаря Звезд, но что-то подсказывало ей, что они были реальными людьми и существовали в том же пространстве и времени, что и она. Они, похоже, ждали чьего-то возвращения, быть может, исчезнувшего сына. У девочки был странный взгляд, взгляд, который охватывал всю вселенную. Она становилась на колени у куста с цветами и пересчитывала миллионы звезд, которые день за днем исчезали в бесконечной и ледяной пустоте. Мужчина и женщина бродили по горам, сидели на скалах и надолго погружались в безмолвие, оставаясь совершенно неподвижными... Что они делали? Что искали? Любопытный Вал-Гуа пытался проникнуть в их разум, чтобы выведать их мысли, но обжигающий звук, невыносимая вибрация, всегда прогонял его.

Последние несколько недель маленький медвигр появлялся эпизодически, и сны императрицы вернулись в прежнее русло. Без гида они становились более разнообразными.

Дама Сибрит увидела молодого сиракузянина Марти де Кервалора — а ведь она пыталась предостеречь Кервалоров, одну из редких придворных пар, к которым благоволила, против преступных деяний их сына, — ползущим по черным грязным трубам, чтобы нарушить систему снабжения кислородом космического города. Она увидела мальчика восьми или девяти лет, который чудесным способом усмирял орду свирепых животных, бунт в каком-то палаточном городе, тайную встречу молодого крейцианского кардинала в мрачном склепе... Множество событий, которые она пока не могла увязать воедино, хотя была уверена, что все они взаимосвязаны.

Но этой ночью Вал-Гуа вернулся, и она увидела ужасные сцены.

Дама Сибрит и дама Алакаит приближались к апартаментам императора. Охрана, агенты службы безопасности и скаиты-ассистенты или мыслехранители встречались им на пути все чаще.