Поезд задержался у семафора, из окна был виден какой-то промышленный объект. Ближе к поезду, по-видимому, склад. Сравнить время было. Такие же склады в Дании, в Германии, даже во Франции, не говоря уж о Голландии, – всегда чистенькие, красивые, покрашены веселыми красками – голубые, красные, желтые. Дворы убраны. Бочки для дегтя тоже веселых тонов, ровненько составлены с чувством эстетики. Ограда исправная, прямо-таки красивая... Здесь же – серая развалюха с грязными окнами и обваливающейся штукатуркой, вся в грязных потеках Бочки из-под дегтя расшвыряны как попало – черные, будто символ глубокого траура, двор – сплошная мусорная свалка, а уж при виде ограды сразу хочется повеситься.
А к т е р. А если Агамемнон нарушит слово?
П и с а т е л ь. Это не в его характере.
Поезд двинулся. Я продолжала свою аналитическую деятельность, которой до сих пор пренебрегала. Появился иной род объектов: жилые дома, коттеджи на одну семью, разные садовые участки. О Господи! Безобразие домов угнетало. Многие из них заботливо украшены металлическими пробками от пивных бутылок, осколками керамики, решетками с немыслимыми завитушками. Ладно, пусть хоть так, и тем не менее все дома одинаковы. Остатки строительных материалов, нагроможденные перед фасадом, дырявые тазы, сломанные деревья, ну и эти ограды: поваленные заборы, сетки, стянутые колючей проволокой, буйные джунгли сорняков – все гордо выставлено на всеобщее обозрение. Что за эксгибиционизм такой чертов, ни единой живой изгороди, никакого естественного заслона, ничего! Откуда у людей такая страсть выставлять свою жизнь напоказ?.. На стенах всюду потеки – даем плохую штукатурку, плохую изоляцию, не подогнанные водосточные трубы. Отделочные работы выполнены... как бы тут поприличнее выразиться... ну, небрежно, что ли. А ведь любое целое складывается из деталей...
А к т е р. А если бы я вдруг выхватил меч и…
Убожество строений, особенно подсобных, разных сараюшек, курятников, не говоря о хлевах и коровниках, пробудило во мне новое чувство и решительное намерение. Ринусь в глубинку и буду бить по морде всех районных архитекторов подряд. Это они дают разрешение на строительство, их обязанность соблюдать не только правила безопасности, но и не забывать об эстетическом облике страны. Каждый старается в своей сфере, и эффект этих стараний я наблюдаю сейчас по пути в Варшаву...
П и с а т е л ь. Это противоречило бы твоему характеру. Ты же трус! Бессовестный, безмозглый раб, и чести у тебя не больше, чем у червя. Иначе бы зачем ты мне был нужен?
В Варшаву я приехала в полном раздрызге. Жарища стояла неимоверная. Начала я с визита к матери, которая уже несколько пришла в себя после похорон Люцины и удивилась моему возвращению. У нее я застала Янку.
А к т е р. Но я же только что предложил тебе шесть возможных концовок!
– Никому не говори про меня, – попросила я мрачно. – Хочу отдохнуть, пока никто не знает, что я вернулась. Может, неделю посижу спокойно.
П и с а т е л ь. Одна топорнее другой!
А к т е р. Это пьеса твоя топорная, а не мои концовки!
Домой мы добрались в десять, открыла кран – воды нет. Нисколько, ни капельки, а в чайнике великая сушь. Потеряв человеческий облик, я облаяла Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина и Дзержинского. Марек потребовал ведерко, он принесет воды. А откуда? Было одно ведерко, черт его дери, да потерялось. В невменяемом состоянии я начала вытаскивать кастрюли и бутылки. Марек бесился в прихожей – должно же быть ведерко, только вот где? Моя вина – я безалаберная. И тут зазвонил телефон. Боженка. Узнала, что я вернулась...
П и с а т е л ь. Никогда люди так не ведут себя. Это противно их природе.
Не следовало брать трубку, сперва надо было решить проблему воды. Я схватила трубку по глупости. Боженка всегда звонила не вовремя. Если я жарила яичницу, спешила по делам, собиралась раз в неделю поесть чего-нибудь горячего, совала голову под кран – тотчас же звонил телефон, и можно было не сомневаться – Боженка. Время она выбирала совершенно безошибочно.
А к т е р. А мне их природа до фонаря! Нужна же нам какая-то концовка!
Сейчас Боженка просто побила рекорд. Вечер. Половина одиннадцатого, я только-только вошла в дом после двухмесячного отсутствия, воды нет, жарища не спадает, Марек у дверей сучит ногами, требуя кастрюли и шнурок, чтобы их связать, а она мне несет околесицу о своем зяте. Зять и вправду фигура колоритная и веселил нас немало, но, Боже праведный, не сейчас же!!!
П и с а т е л ь. Поскольку человек – животное логичное, как драматург, я не могу допустить, чтобы мои персонажи делали бы на сцене то, чего в реальной жизни ни за что не сделают!
Я прервала ее наскоком, коротко объяснила положение, успокоила Марека и позвонила Янке, вырвав ее из первого сна и спустив на нее всех собак за то, что она сообщила о моем приезде. Да к тому же именно Боженке, о которой все знали – позвонит сей момент. Янка разозлилась, хоть и пыталась оправдаться: Боженка-де позвонила, извлекла ее из ванны (Боженкино везение действовало безошибочно по всем телефонным номерам), начала насчет зятя. Тут Янка не выдержала и сказала обо мне, чтобы прервать разговор. Выкинула она такой финт, правда, всего второй раз в жизни, но в моей ситуации он вполне заменил залп «катюши». Мы поссорились.
А к т е р. Смотри, не забудь, что сами-то мы в реальной жизни не существуем.
Я бы еще это пережила, даже после той истории с полотнищем от палатки и пренебрежительного отношения к Роберту. Но Янка сразу же позвонила Боженке и пожаловалась на адский скандал, который я ей учинила. Сделала она это, правда, в форме упрека: где это видано, звонить человеку, едва успевшему войти в дом? Боженка все поняла не так и разобиделась смертельно. Прошло несколько лет, пока вся эта неразбериха выяснилась и наши отношения наладились. А многолетняя дружба все-таки распалась.
П и с а т е л ь. Ты что хочешь этим сказать?
И в это же самое время эфиром улетучивалось взаимопонимание с блондином моей жизни. По-видимому, он совершил какую-то глупость. Мне стали названивать по телефону таинственные дамы, оперируя языком, который не шел в сравнение даже с лексиконом моего покрышечного врага. В качестве оружия дамы использовали телефон. Я окончательно взбесилась, оковы дипломатии с грохотом пали, и я устроила Мареку мощный скандал. Он-де втоптал меня в грязь, раздавал кому ни попадя мой номер телефона, а теперь даже не дает себе труда прекратить эту мерзопакость! И вообще что это за знакомства! Заодно я высказала ему напрямик все, что о нем думаю, вполне сознавая, каковы будут последствия. Чувство справедливости я оставила для разборок наедине с собой. Что скрывать, сама ведь лезла и добровольно делала из себя идиотку, никто меня не вынуждал. А в моем возрасте пора соображать, что делаешь. Видели зенки, на что зарились. Божество, свергнутое с пьедестала, не выдержало и отправилось в голубую даль, оставив меня с разгромленной квартирой Люцины и с враньем насчет Катыни.
А к т е р. Ты же знаешь: мы – персонажи пьесы, которую как раз сейчас играют на этой сцене. И нечего на меня кидаться! Не я ее придумал!
П и с а т е л ь. Мы – персонажи пьесы, в которой будут играть мою пьесу. Вроде как пьеса в пьесе… А они на нас смотрят.
А самое смешное во всей этой кутерьме с Мареком, что у меня и в мыслях не было от него избавиться. Почему бы и не признаться: напротив, мне хотелось не выпускать его из когтей, чтобы устраивать все новые скандалы. Расквитаться за четырнадцать лет долготерпения и выложить ему все его вранье. У него хватило ума сбежать и унести ноги живым.
А к т е р. Н-да. Сплошная философия, правда?
Таким манером избавилась я от блондина моей мечты. И приступила к ликвидации Люцининой квартиры. Я понятия не имела, входило ли это вообще в мои обязанности. Квартира была кооперативная, и говорили, что моя мать могла получить ее по наследству. Мать не хотела – во-первых. Во-вторых, кажется, именно это дело пытался уладить Марек, добившись лишь того, что кооператив начал ко мне цепляться. Я освободила квартиру от Люцининых вещей, прежде всего от книг, часть которых вообще мои. Помогал мне Витек, муж Малгоси, той самой, что много лет назад слетела с верхней полки в спальном вагоне. Дай Бог Витеку здоровья, не представляю, как бы я без него все одолела. При разборке шкафа на части нечистая сила оттяпала мне кусочек пальца, но аптека оказалась близко, и отрезанная часть приросла. Второй дар судьбы – тетя Ядя. Ей все пригодилось, и насчет половины вещей у меня голова не болела. Умаялась я как последняя кляча, кое-какое барахло оставила на произвол судьбы – бегать с тяжестями через три этажа у меня не хватило сил. Мусоропровода в доме не было, а выбрасывать в окно я сочла неприличным.
П и с а т е л ь. Да что там философия! Идиотство сплошное!
Наследство свое (к счастью небольшое) Люцина забрала с собой в могилу, что далеко не всякому удается. Деньги у нее лежали на счетах – в злотых и в долларах, завещаний или распоряжений она не оставила. Теоретически ей наследовали сестры. Тереса охотно отказалась, но официальный отказ нужно оформлять через нотариуса, что в Канаде стоило дороже, чем все наследство. Моя мать получила лишь деньги от соцстраха на расходы по похоронам, от остального она отказалась. Я – тем более, и мне не пришлось гонять по всяким официальным местам.
А к т е р. Так ты, что же, хотел бы среди них сидеть?
Писатель (глядя в публику). Еще чего! Ты взгляни на них только!
А вот кооператив поблажки не дал. Я отправилась к ним вручить ключи, однако ключи у меня не взяли. Квартиру примет комиссия, все помещения надо привести в порядок и сделать ремонт, словом, сдать в идеальном состоянии, а комиссия оценит. На вопрос, кто обязан ремонтировать, заявили – тот, у кого ключи. Мне было не до дискуссий, я пожала плечами и удалилась.
А к т е р. Тогда поехали дальше.
Писатель (бормочет). И за это они платили деньги!
Через несколько месяцев я получила уведомление, выдержанное в угрожающем тоне: от меня требовали ключи и исполнения всех обязательств, иначе, мол, дело передадут в суд. В самый раз: я отправлялась на Кубу. Меня так и подмывало прихватить ключи с собой и отправить их из Гаваны, но я подавила в себе соблазн поразвлечься – бегать по чужому городу и искать почту. Там же жарко. Я послала ключи из Варшавы заказной посылкой, присовокупив к ней письмо, по пунктам объясняющее, что, во-первых, я никогда в этой квартире не была прописана, во-вторых, никогда там не проживала, в-третьих, не являюсь наследницей умершей, в-четвертых, истинные наследники от наследства отказываются и у них нечего отбирать, в-пятых, ключами я завладела исключительно из чувства милосердия – передавала тетке в больницу ее личные вещи, в-шестых, ключи я уже дважды приносила, но администрация не пожелала их взять. В общем, их претензии не по адресу, очень прошу от меня отвалить.
А к т е р. Гепатитис! Я тебе говорю!
П и с а т е л ь. Да знаю. Все дело в концовке.
Позже я от разных людей слышала: кооперативы и управления жилыми зданиями повсеместно занимаются таким вымогательством. Получают задаром квартиру и, пользуясь методами устрашения, норовят на кого-нибудь свалить стоимость ремонта. Многие якобы уступают при одной только мысли о суде. Я пришла к выводу – общество позволило себя оболванить до крайних пределов.
А к т е р. И вечно эта концовка!
Писатель (неожиданно, к зрителям). Слушайте, ребята, а может, вы нам что-нибудь предложите?
А вообще-то в этой неразберихе печальных событий я снова упустила хронологию.
А к т е р. Не приставай к зрителям! Дернуло меня о них упомянуть!
П и с а т е л ь. Вот это влипли, а?! Мы, два древних грека в Афинах, сейчас будем смотреть мою пьесу, а ты – так даже играть в ней, а они – из какой-нибудь дыры вроде
Бруклина – глазеют на нас в чьей-то чужой пьесе! А что, если они – тоже персонажи какой-нибудь пьесы? И кто-нибудь на них тоже пришел посмотреть? А может, вообще ничего этого нет и все мы – только тени в чьем-нибудь сне? Или, – что совсем уже скверно, – существует только вон тот жирный дядька из третьего ряда?
А к т е р. Вот и я говорю. Что, если Вселенная устроена вовсе не так логично, а человек – штука гораздо более изменчивая, чем мы думаем? Тогда можно было бы изменить концовку: ведь ей не надо было бы соответствовать никакой наперед заданной идее. Да ты слушаешь или нет?
П и с а т е л ь. Конечно, нет. (К зрителям.) Вы что-нибудь понимаете? Он актер. Каждый день обедает в ресторане «Сарди».
* * *
А к т е р. Действующим лицам тогда не нужно было бы никаких наперед заданных характеров, и они могли бы вести себя как им вздумается. А мне бы не пришлось рабом быть. Из-за того, что ты так написал в своей дурацкой пьесе. Я мог бы взять да и стать героем.
Сперва восполню небольшое упущение.
П и с а т е л ь. Ну, так тогда и пьесы нет!
А к т е р. Нет пьесы? Я пошел. Найдешь меня у «Сарди».
Возвращаясь из Алжира в первый раз с тем огромным багажом, я везла кроме всего прочего и арабский лук для Люцины – не для готовки, а чтобы высадить на нашем участке. Лук, по всей видимости, подопрел, начал прорастать и вонял невыносимо. Сидела я вечером на Восточном вокзале в Париже, ждала поезд. Стемнело. Умученная до смерти, я вдруг сообразила, что делаю – проросший вонючий лук везу через пол Европы. Я расхохоталась так, что слезы потекли из глаз, и люди на меня стали оглядываться. Физиономию прикрыть было нечем, меня наверняка приняли за помешанную. Это показалось мне еще смешней.
П и с а т е л ь. Но, Диабетус! Ты же не хочешь, чтобы воцарился хаос!
Позже, уже после смерти Люцины, пропал Роберт.
А к т е р. Свобода – хаос?
Вскоре после нашего возвращения домой к нему поехали Зося с Моникой, а вот когда я высылала ему частями кузов для машины, не помню, – до ее отъезда или после. Во всяком случае, я высылала части летом, потому как в отпуск в Польшу приезжал Саси. Решетку радиатора, крылья и дверцу мне удалось купить в авторемонтной мастерской. Заплатила я вдвое дороже, ничего другого не оставалось, и что-то – не то крыло, не то дверца – до сих пор валяется в подвале. Остальное я сплавила в Алжир. Намеревалась отправить с уезжающими знакомыми, это было бы проще всего, однако они, смертельно напуганные собственным отъездом, отказались. Не помогали никакие объяснения – им ничего не грозит, вещи везут легально, записанные в декларацию, и пошлина за них уплачена. Арабы тоже ничего против не имели, мой сын заберет все в аэропорте. Знакомые в панике вообще не понимали, о чем речь. И тут как раз пришел ко мне Саси, озабоченный собственными проблемами. Он спрашивал у меня совета, как провезти купленные в Варшаве пиджаки.
П и с а т е л ь. Свобода? Это вопросик! (Кзрителям.) Свобода и хаос, а? Есть тут кто-нибудь с философским образованием?
– Да надень их на себя, – рассеянно посоветовала я.
Откликается Девица из публики.
– Все четыре? – испугался Саси.
Д е в и ц а. Я!
– Нет. один. Ну, может, два...
П и с а т е л ь. Вы кто?
И я погрузилась в проблемы кузова. Тут меня осенило – я решила всучить запчасти Саси. Он не протестовал, даже обрадовался, что, по пути в Тиарет, Роберт завезет его в Махдию. У него всего один чемодан – пожалуйста, заберет и два места с железками.
Д е в и ц а. Вообще-то я кончила физкультурный, но философию мы тоже проходили. П и с а т е л ь. Подойдите сюда, пожалуйста. А к т е р. Какого дьявола ты затеял? Д е в и ц а. Ничего, что я с физкультурного? П и с а т е л ь. Что? А, не важно, мы всех берем.
Она поднимается на сцену.
На всякий случай накануне я съездила в аэропорт и договорилась со старшим по смене – Саси, дескать, не везет контрабанду, просто я посылаю запчасти сыну в Алжир и сама заплачу пошлину. Итак, все было в ажуре, обо всем договорились, все легально.
А к т е р. Ну, дает! Вообще уже!..
П и с а т е л ь. Ты чего там вякаешь?
Двое контрактников летели тем же самолетом, что и Саси. Они прошли таможню, настала очередь Саси с железками. Тут же выяснилось – он, как иностранец, должен заплатить за лишний вес в долларах. Вышло более девятисот, я расстроилась – валюты при себе не было. Девушка-таможенница понимала, в чем дело, целые машины по частям летели с людьми в Африку. Поймала одного из контрактников и вырвала у него из рук паспорт и билет. Тот обалдело уставился на девушку, которая, не обращая внимания на его протесты, приписала ему мои железяки. Я помчалась платить за лишний вес в злотых. Саси терпеливо ждал. Контрактник, очень бледный, открещивался от подозрительного багажа и орал: мол, в Алжире он ни за что не отвечает. Вся заварушка продолжалась довольно долго. Как всегда, в кассу стоял хвост, Саси был последний. Пришла другая таможенница, ее заинтересовало, почему араб везет чужие запчасти. Саси разнервничался, начал говорить по-арабски и показывать пальцем на меня. Таможенница наконец подошла ко мне. Я объяснила, что договорилась со старшим по смене.
А к т е р. Посреди пьесы! Господи! Кто она такая?
– С кем? – недоверчиво осведомилась она.
П и с а т е л ь. Через пять минут начнется Афинский Фестиваль Драмы, а у меня нет концовки!
А к т е р. Ну – и?
П и с а т е л ь. Появились серьезные философские проблемы. Существуем ли мы? Существуют ли они? (Имеет в виду публику.) Что соответствует природе человека, что ей противно?
– Откуда мне знать – с кем? Такой высокий, красивый...
Д е в и ц а. Привет. Меня зовут Дора Леви.
П и с а т е л ь. Я – Гепатитис, он – Диабетус. Мы древние греки.
– У нас все красивые, – мрачно ответствовала она, но заколебалась и махнула рукой.
Д о р а. А я из Пенсильвании.
В суматохе на чемодан Саси никто и внимания не обратил. Пиджаки преспокойно отправились в Алжир. Железо уехало на конвейере. Я прорвалась через дежурного у дверей и полетела платить пошлину по своему собственному паспорту, когда самолет уже набирал высоту.
А к т е р. Гони ее со сцены!
Роберт части кузова у Саси получил, а трусливых контрактников спровадил на такси. Ехали они куда-то на юг, не помню, в какое селение, во всяком случае по эту сторону Сахары. Автобусное сообщение оставляло желать лучшего. Я пыталась во время пребывания в Алжире узнать, имеют ли алжирские автобусы хоть какое-то расписание? Оказалось, имеют и придерживаются его с точностью до полутора суток. Забери знакомые Робертово железо, он отвез бы их сам, а автобуса пришлось бы ждать Саси.
А затем, как я сказала, Роберт пропал.
Писатель (оглядывает ее с головы до ног. Онамила). А что? Очень сексуальная девица.
Зося и Моника улетели к нему, все вместе отправились в отпуск во Францию, и тут их след затерялся. В Алжир они не вернулись, в Польшу не приехали, никто ведать не ведал, что с ними случилось. Марек со свойственным ему оптимизмом утверждал – Роберт записался в Иностранный легион или стал торговать наркотиками и теперь сидит в тюрьме. Зося и Моника наверняка тоже. Я перетерпела эти утешительные прогнозы, полагаясь на собственные предчувствия.
А к т е р. Ну и что нам-то с этого?
И в самом деле, через несколько месяцев мой ребенок нашелся в Канаде. Выезд он оформил во Франции, Канада его принимала. Фирма оплачивала проезд, предоставляла часть мебели и полугодовую стипендию на изучение языка, нужного ему как телеге пятое колесо, а потом работу. Наконец-то ему пригодилась любимая профессия – производство точных приборов. Когда я летела на Кубу, я уже имела адрес Роберта в Гамильтоне.
Д о р а. Основной вопрос философии состоит в следующем: пусть в лесу упало дерево, а вокруг никого нет. Откуда мы знаем, что оно упало с треском?
На Кубу меня отправили в командировку. Там проводился конгресс детективов, пардон, авторов детективных произведений. Пригласили писателей из стран народной демократии, Центральной и Южной Америки и несколько человек со стороны. Думаю, от нас никто не захотел ехать, а посему пихнули меня. Я согласилась сразу и совершенно забыла – ведь лететь туда придется через Бермудский треугольник.
Все озадаченно озираются.
Бермудского треугольника я боюсь панически, и пусть никто меня не уговаривает, что там ничего нет. Сама убедилась – есть. Сейчас об этом расскажу.
А к т е р. Не все ли нам равно? Здесь же не лес, а Сорок Пятая улица!
П и с а т е л ь. Спать со мной будешь?
Выехала я в спешке. Министерство оформило мое дело так идиотски, как только могло: я не получила никакой информации, никакой валюты, деньги – кубинские песо – сняла со своего счета. Иначе летела бы без гроша. Я представляла себе лишь одно: по пути будет Прага, а потому взяла и кроны. Доллары оставила дома, даже мелочь выложила – зачем мне обменная валюта на трассе Варшава-Прага-Гавана. Я не взяла ни одной своей книги, постаралась только не забыть купальник. Что касается книг, то, честно говоря, у меня самой их не осталось, а переиздания еще не вышли.
А к т е р. Оставь ее в покое!
В Праге выяснилось – транзитом летят двое: какой-то наш парень в Панаму и я. Парень не имел ни гроша в чешских деньгах, следующий самолет вылетал лишь вечером. Мы шлялись по городу, я поставила ему пиво и скромную еду. Пересадка в Монреале оказалась полной неожиданностью, в свою очередь парень поставил мне напитки и подарил тридцать пять центов – послать открытку детям. Ждали недолго, вылетели.
Д о р а (к Актеру). А ты не лезь! Не твое дело!
Погода с самого начала была прекрасная. Чистое небо, солнце непонятным образом всходило дважды, все очень мило. И вдруг ни с того ни с сего самолет врезался в туман. Густое молоко на высоте почти десяти километров, вата со всех сторон, вверху, внизу, впереди и сзади. Я возмутилась.
П и с а т е л ь (к кулисам). Будьте добры, опустите занавес. На пять минуточек. (К зрителям.) Посидите немножко. Мы тут мигом.
– Ну и что это значит? – показала я вид за окном.
А к т е р. Позорище! Это же бред какой-то! (К Доре.) Разве у вас никого нет?
– А вы не знаете? – удивился парень. – Бермудский треугольник.
Д о р а. А… Конечно, есть! (К зрителям.) Диана, иди к нам! Тут у меня два грека!.. (Ответа нет.) Она стесняется!
– Езус-Мария!!!.. – Волосы у меня зашевелились, и я едва не задохнулась. – Вы уверены, что мы летим вперед? – в панике вопросила я.
А к т е р. Ну ладно. Нам надо ведь пьесу тянуть. Придется обо всем доложить автору.
– Вроде бы крена нет, да в Бермудском треугольнике никогда ничего не известно...
П и с а т е л ь. Так я же и есть автор!
Стиснув зубы, я начала считать километры. Скорость сообщили, часы на руке шли точно, сосчитала – туман тянулся на протяжении тысячи двухсот километров. Многовато...
А к т е р. Я имею в виду настоящего автора.
Зато какое облегчение наступило, когда внизу я увидела океан и острова, описать невозможно. Куба уже почти видна, острова и морской простор вокруг как рекламная картинка Цвет воды показался мне совершенно ненатуральным, от светлой зелени до темно-фиолетового через все оттенки голубого и зеленого. Я поинтересовалась, отчего это происходит, уверенная, что оттенки зависят от цвета разных водорослей. Парень летел в Панаму не первый раз и объяснил: ничего подобного, никаких водорослей, просто разный песок на разной глубине просвечивает сквозь кристально чистую воду. Так оно и оказалось, позже я все увидела вблизи и сама входила в такую воду.
П и с а т е л ь (вполголоса, к Актеру). Диабетус, я, кажется, имею шанс!
А к т е р. Что значит шанс?! Сношение, что ли, устроить хочешь? При всем народе?
На месте обнаружились разные сюрпризы. Во-первых, кубинскими песо я могла обклеить сортир! Иностранцы на Кубе расплачиваются долларами. Существуют также особые средства оплаты, нечто подобное нашим бонам, коими когда-то расплачивались в коммерческих магазинах. Меня обязаны были снабдить ими в Варшаве, но, как я уже сказала, министерство все оформило блистательнейшим образом, отправив меня без гроша в кармане. Во-вторых, я официально и в единственном числе представляла Польскую Народную Республику и на конгрессе от меня ждали доклада. Ну что же, будет вам доклад. В-третьих, польская литература на Кубе кончилась на Мицкевиче и «Quo vadis»
[15], и никто больше в глаза не видел ни одной польской книги. Ах нет, простите, в посольстве еще отыскалась «В пустыне и в пуще».
П и с а т е л ь. А мы занавес опустим. Из них ведь кое-кому тоже случается это делать. Правда, немногим, наверное.
Мне дали переводчицу, Беатриче, молодую негритянку с самыми прекрасными глазами, какие только бывают на свете. И вообще красавицу, на голове у нее тридцать две косички. Ясное дело, сама я не считала, просто спросила. Беатриче истинная аристократка, ее прабабку привезли на Кубу невольницей прямо из Африки, и ни разу в семье не случались смешанные браки. Черная раса сохранилась в нетронутом виде.
А к т е р. Идиот! Она ведь еврейка, а ты так и вовсе вымышленный персонаж. Представляешь, какие получатся детки!
Впечатлений и переживаний нахлынула уйма, одно за другим. Я едва не сделалась причиной польско-кубинской войны, зато укрепила болгаро-кубинские отношения. Расскажу обо всем тематически, пренебрегая хронологией.
П и с а т е л ь. Диана! Вам представился случай познакомиться с… (называет настоящую фамилию актера). Он известный артист! Выступает по телевидению!
Официальных выступлений я сделала два. Первое прошло легко на встрече литераторов, журналистов и переводчиков, и всем очень понравилось. Потом состоялся прием у министра культуры, и я снова представляла Польшу.
Актер (в трубку телефона). Соедините меня с городом.
Кубинские переводчики выдрессированы потрясающе, текст проговаривают слово в слово. Беатриче посерела, когда переводила меня, но говорила как положено, фразу за фразой. Испанский язык – не китайский, сориентироваться можно. Я не сказала ничего чрезвычайного, посоветовала из элементарной доброжелательности, чтобы спустя двадцать семь лет существования кубинцы избавились от шпиономании и идеологической бдительности и расширили интересы. В Польше это сделали, и ничего страшного не произошло. Правда, если учесть тогдашнее положение у нас, признаюсь, убедительность моих доводов явно была не на высоте.
Д о р а. Не хотелось бы, чтобы из-за меня начался скандал.
Господин министр вскочил и зажигательно произнес какую-то пламенную тираду. Встреча превратилась чуть ли не в митинг. После этого весь конгресс старался обойти меня широкой дутой вплоть до момента, пока не обнаружилось, что я пребываю в дружеских отношениях с Юлианом Семеновым, который, впрочем, прекрасно владел пером. Дружба наша выявилась из-за посеянных мной сигарет, а без курева мне не прожить. За песо доступны лишь дешевые сигареты без фильтра. Я разозлилась, помчалась к Семенову и потребовала купить мне какие-нибудь американские.
П и с а т е л ь. Никакого скандала. Просто мы тут немножко перестали понимать, где пьеса, а где настоящая жизнь.
– Вас тут переводят, – произнесла я на своем прекрасном польско-русским языке. – У вас есть какие-то деньги. Купите мне сигарет в рамках польско-советской дружбы, а я верну вам долг через русскую подругу.
Д о р а. А кто может сказать, что такое настоящая жизнь?
П и с а т е л ь. Золотые слова, Дора!
Не уверена, уразумел ли он смысл моих слов, но сигареты купил и подарил в качестве сувенира, после чего конгресс снова начал со мной общаться. А я и свои сигареты потом нашла.
Д о р а (философически). Как часто бывает, – ты думаешь, что постиг смысл настоящей жизни, а на самом деле имеешь дело с обычным надувательством.
Однако faux-pas
[16] я все-таки совершила и попыталась исправить промах.
П и с а т е л ь. То чувство, которое я испытываю по отношению к вам, Дора, по-моему, самое настоящее!
На приеме в посольстве я разговорилась с нашим послом и двумя кубинскими вице-министрами, работавшими у нас и хорошо знавшими польский язык. Я постаралась им объяснить, что имела в виду, и вознамерилась привить им свои взгляды, после чего Беатриче отвела меня в сторонку.
Д о р а. Значит, секс – это настоящее?
– Не хочу вас огорчать, к тому же я не слышала, о чем вы говорили, только ваш посол выглядел так, будто его вот-вот удар хватит...
П и с а т е л ь. Даже если и нет, все равно это одно из самых приятных надувательств, каким человеку дано предаваться.
И я начала обдумывать, где мы будем вести войну, – географически место найти трудно. Посла, однако, кондрашка не хватил, и вполне живой и здоровый, он потребовал от меня решить проблему с польскими книгами. Любыми способами добиться, чтобы ему наконец прислали современную литературу – стыд сплошной ничего не иметь, а официальным путем буквы не допросишься, не то что книги. Все правильно, министерства как-никак не затем существуют, дабы что-нибудь делать.
Хватает ее, она увертывается.
А вот болгаро-кубинские связи я упрочила случайно. На конгрессе присутствовал писатель, от которого я пришла в восторг с первого взгляда. Телевизор я не смотрю, но раза два довелось видеть у кого-то фрагмент «Изауры». Я констатировала, что Изаура косит, и увидела Леончика. Этакий душка с усиками, идеальный тип латино-американского мужчины. Точь-в-точь так же выглядел кубинский писатель. Для меня он прямо сошел с экрана, и я этого не скрывала.
Д о р а. Нет-нет. Только не здесь!
– Ох, не называйте, пожалуйста, его Леончиком! – взмолилась Беатриче. – Я сама уже забываю, как его зовут, и тоже начинаю говорить «Леончик».
П и с а т е л ь. Почему бы и нет?
Мне расхваливали кубинское мороженое, а я этого лакомства еще не пробовала. И тут подвернулся подходящий случай.
Д о р а. Я не знаю. Такая у меня реплика.
Я сидела в гостиничном ресторане, Беатриче не было, свободный стол для членов конгресса позволял выбирать. И тут я вспомнила насчет мороженого. За столиком у стены сидели болгарский писатель и Леончик. По-каковски разговаривали, Бог знает. Оба владели английским приблизительно как я. Я подошла к Леончику.
П и с а т е л ь. У тебя это было когда-нибудь с вымышленным персонажем?
Д о р а. Да был один итальянец, а так больше никого… Актер (говорит по телефону. Глухо доноситсяголос его абонента). Алло!
Он легко понял, что я чего-то хочу, не понял только чего. Gele, говорила я, ice, Glass, iskrem soda. Почему у меня вырвалось по-датски, сама не понимаю. Но сколько слов я ни употребляла, все безрезультатно. Леончик пришел в отчаяние, я тоже, и обратилась к болгарину.
Т е л е ф о н (голос Служанки). Алло, квартира мистера Аллена.
А к т е р. Можно мистера Аллена? Голос Служанки. Кто это говорит?
– Ну помогите же мне, – попросила я на сей раз на смешанном русско-чешском. – Хочу попробовать zmrzlinu.
А к т е р. Один из персонажей его пьесы. Служанка. Одну секундочку. Мистер Аллен, там вам звонит какой-то ваш персонаж.
А к т е р (к зрителям). Сейчас эти голубки у меня заворкуют!
– Я вам помогу, – заверил он и повернулся к Леончику. – Она хочет такое, о!..
Голос Вуди Аллена. Алло! А к т е р. Мистер Аллен! Вуди. Да?
А к т е р. Это Диабетус.
Он высунул язык и выразительно несколько раз лизнул свою ладонь.
В у д и. Кто?
– А-а-а!.. – воскликнул осчастливленный Леон чик. – Gelado!..
А к т е р. Диабетус. Персонаж, который вы создали.
Вот именно gelado. Такое простое слово не пришло мне в голову. Я получила мороженое, в самом деле великолепное. Уже ради одного этого стоило сблизить болгарина с кубинцем.
В у д и. А… да, припоминаю, вы у меня довольно скверно получились. Как-то плосковато несколько.
Из личных впечатлений: я до сих пор больна ракушками. Самой мне удавалось находить небольшие, на глубине одного-полутора метров. Чаще всего они зарывались в песок. Раковины тяжелые, не то что янтарь, и спокойной воде их не сдвинуть с места. Крупные раковины, коих я жаждала всеми силами души, сидят себе на пятьдесят метров глубже. Их добывают ловцы-ныряльщики или, случайно, рыбаки. Мы поехали с Беатриче на Варадеро, в распоряжении конгресса имелись машины, на пляже я увидела мальчика с огромной раковиной. Он спрятал ее под рубашкой и украдкой показывал. Раковина восхитительная, крупная, но молодая, в идеальном состоянии. Хотел он за нее сколько-то долларов. Пять, пятнадцать, а то и все пятьдесят. Или ботинки. Откуда мне взять ботинки, может отдать свои босоножки?.. По пляжу я вообще хожу босиком... Я решила прислать ему из Польши всю обувь своих сыновей. Утратив способность рассуждать здраво, я помчалась за Беатриче, чтобы она перевела мое предложение. Вернулись мы через несколько минут. Мальчика уже перехватила полиция – на Кубе запрещают торговать раковинами. Один полицейский стерег преступника, который под краном отмывал ноги от песка, другой направился куда-то в глубь берега, размахивая раковиной. Я бы его догнала и отняла сокровище. Не обязательно насильно – с любой полицией мира до сих пор мне удавалось договориться, но меня удержала Беатриче.
А к т е р. Спасибо.
– Прошу вас, одумайтесь! Что вы делаете! Вы уедете, а я здесь останусь!..
В у д и. Э, послушайте! Вы же должны сейчас быть на сцене!
Я поняла ее – строй у нас был одинаковый. Проводила я полицейского алчным взглядом, чуть не плача, и позволила ему уйти восвояси. До сих пор не могу себе простить! Думаю, вы меня поймете: ракушка из магазина совсем не то...
А к т е р. Вот и я о том же. Мы тут какую-то девицу на сцену вытащили, так она никак уходить не хочет, а Гепатитус прет на нее как очумелый.
В у д и. Ну и как девица?
Так вот, насчет строя. Гостиницы на Кубе были в порядке, старые, не разгромленные. Ванные комнаты – с ума сойти, ванны встроены в пол, кондиционеры... Правда, у меня в номере кондиционер начал нагреваться и вонять, но это чепуха, не стоившая внимания. Номер мне сразу же сменили, на том же этаже, дабы недалеко было переезжать. В ресторане внизу холодище как на псарне, сплошное удовольствие. Однако социализм дал себя знать тут же рядом, в уборной. Я специально пошла посмотреть. Санузел ассоциировался с баром «Деликатес» в нашем универсаме. Те же красоты, то же состояние. Поинтересовалась уборными в городе. Правда, до Советского Союза им далеко, но социалистический строй и в них угадывался с первого взгляда. Опять же напоминаю: Куба с Польшей не граничит...
А к т е р. Да она – ничего, только больно уж в раж вошла.
Кажется, у них как раз цвели пышным цветом наши пятидесятые годы. Ни один кубинец не имел права зайти ни в одну гостиницу, разве только служащий там и имеющий специальный пропуск. У входа дежурил амбал, и даже я разглядела в нем агента. Не полагалось спрашивать, где живет эта бородатая... пардон, Фидель Кастро. Население получало карточки. По ним люди могли купить в год четыре пары трусов и две пары обуви. Других товаров я не помню. В салонах свободной торговли цены были во много раз выше, на них денег у людей не хватало. Издательства не имели бумаги. Старая Гавана начинала разрушаться – ремонта не делалось со времен событий в заливе Кочинос, повсюду осыпалась штукатурка, зияли дыры на месте сорванных с петель оконных рам и дверей, обрушенные балконы, чудное кружево испанской архитектуры пребывало в руинах. Старые кофейни, ресторанчики, магазинчики в предместье забиты досками. Прямо-таки город, вымерший после чумы. Очереди за своими же фруктами, как у нас за арбузами. А рядом лавки, изобилующие продуктами исключительно за доллары. Какой я молодец, что не взяла с собой долларов: в пересчете у меня получилось, что Куба самая дорогая страна в мире.
В у д и. Что? Рыжая?
А к т е р. Брюнетка. Волосы длинные.
В городе я не померла от жажды исключительно благодаря Беатриче. Она или велела мне молчать и прикидываться кубинкой, или выкрикивала: Полония – специалист, коммунист, революционер, имеет право за песо выпить мятный коктейль! Еще никогда в жизни я не была такой революционеркой, как на Кубе, но для утоления жажды соглашалась на что угодно.
Вуди. А ножки?
Уничтожали этот удивительный остров всеми силами. Если появлялась где-нибудь промышленность или велись работы, после них оставалась голая земля, будто после ядерного взрыва. Искалеченная растительность, торчащие культи засохших деревьев, черная, абсолютно опустошенная, истощенная земля. Какой-то придурок с гордостью показывал мне на автостраде оставленные в качестве памятников будки, где когда-то платили за проезд, и объяснил, как теперь хорошо: раньше ездили автострадой за деньги, а теперь даром. Беатриче, к счастью, около меня не случилось и я не смогла обратить его внимание: когда-то автостраду поддерживали в идеальном состоянии, а теперь тут сплошные дыры и выбоины, залатанные польским асфальтом. Смола из него брызжет до верхушек кокосовых пальм. Еще немного, и здесь появятся типично русские колдобины и ухабы.
А к т е р. Ну, и ножки тоже.
По статистике сто шестьдесят человек ежедневно бегут из этого рая на лодках во Флориду. И никто еще не убежал с Флориды на Кубу, дабы вырваться из капиталистического ада, хотя американцы никого не держат насильно.
Вуди. А грудь как?
Кокосы падали с пальм у самого шоссе и разбивались. Мне захотелось отыскать несколько штук не очень побитых. С женой чешского писателя и Беатриче мы поехали на Варадеро. Кокосами я намеревалась заняться на обратном пути, уговорила и чешку.
А к т е р. Да, в общем, недурна.
Мы заняли кабину у бассейна, закрыли свои вещи и отправились на пляж. Все шло хорошо, пока не настала пора возвращаться. В чешском посольстве планировался прием, а может, и более серьезное мероприятие, жене писателя предстояло вернуться к определенному часу. Мы зарезервировали время на кокосы и пошли к кабине.
Вуди. Не отпускайте ее, я сейчас буду!
Кабина запиралась, но ключ клиентам не выдавали, поскольку он был один на все кабины. Пошли искать служителя. Он исчез, остальные пришли в явное замешательство. Беатриче удалось разузнать: служитель надрызгался и потерял ключ – может, в воду уронил, или еще куда засунул.
А к т е р. Она студентка с философского, но ни черта толком не знает. Типичный продукт студенческой столовой.
Мы потребовали открыть дверь любым способом, причем, понятно, чешка проявила максимум энергии. В ожидании решительных мер, мы сидели на скамейке в тени и нервничали. Явились двое молодых парней, осмотрели дверь, заглянули внутрь в щель между планками и предложили подождать, пока хранитель ключа протрезвеет. Чешка энергично запротестовала. Парни ненадолго удалились, после чего принесли какие-то железяки, возможно ложку, вилку, отвертку и, сдается, консервный нож и приступили к делу. Я смотрела на них и думала: любой польский хулиган открыл бы хлипкую дверь из реек одним пинком, а эти еле шевелятся. Видать, Фидель Кастро весьма смягчил нравы.
Вуди. Забавно, я ведь уже использовал эту фразу, когда описывал девушку в «Сыграй-ка нам снова, Сэм».
А к т е р. Надеюсь, там она получилась забавнее.
Чешка впала в раздражение. Парни ковыряли в двери вилкой, Беатриче побежала скандалить. Явился еще один малый, постарше, теперь они стали ковырять втроем. И тут мне подумалось: а министр культуры оказался прав, преступность у них весьма умеренная – взломов как таковых не бывает. Через полтора часа кабину открыли, сорвав дверь с петель. С кокосами пришлось распрощаться, не лезть же с пустяками к нервничающей до потери сознания женщине.
Вуди. Давайте ее сюда!
Ее муж, очень бледный, ждал на лестнице гостиницы в вечернем костюме. Он был свято убежден, что мы попали в аварию и жены он больше никогда не увидит. Она метеором пролетела в номер переодеваться.
А к т е р. К телефону, что ли?
Я попала на Кубу в сезон дождей – грозы проносились через день, разражался ливень, и снова с чистого неба шпарило яркое солнце. Перед очередной грозой я собралась на прогулку. Почему именно в тропиках я отправилась гулять в самое неподходящее время, представления не имею – на месте не сиделось. Вышла, с надеждой подумав: «Может, удастся что-нибудь слямзить...»
Вуди. Естественно!
Эта мысль меня развеселила, я принялась докапываться, откуда она взялась, и наконец сообразила – в мои планы входило отыскать какой-нибудь махонький кактус. Кактусов полно всюду, дело лишь в размерах – самый скромный из них занял бы полчемодана. И все-таки я отыскала миниатюрное растеньице, теперь оно выросло у меня выше полутора метров и даже цветет, так что о прогулке я не жалею.
А к т е р (к Доре). Это вас.
Предгрозовая погода и у нас-то плохо действует на человека, а уж на Кубе... Атмосфера давила с силой гидравлического пресса, небо заволокло черной тучей, бешеный ветер как с цепи сорвался, и хлынуло!.. Я не уходила далеко от гостиницы, но добежать не успела – промокла до нитки, словно мокнулась в море в платье и в туфлях.
Д о р а (шепотом). Я видела его в кино. Отделайтесь от него как-нибудь!
Растение из сада Хемингуэя мне даже красть не пришлось. Его я получила в подарок: коллега-венгерка пришла от него в восторг, ее переводчица постаралась вырвать «сувенир» с корнем, а заодно кое-что перепало и мне. Растение продержалось у меня два года, потом засохло – не выдержало наших батарей.
А к т е р. Но он же автор пьесы!
Вилла-музей Хемингуэя сделана очень изобретательно. В музей не входят, а осматривают все через окна, обходя дом вокруг, поэтому ничего не портится. Осмотрев музей, я решительно утверждаю: если у меня будут подобные условия для работы, я тоже получу Нобелевскую премию. Увы, подобного чуда мне не дождаться. Нужна заботливая жена.
Д о р а. Тоже мне пьеса! Глупая и претенциозная.
Под конец пребывания на Кубе у меня отобрали Беатриче: приехал кто-то из нашего Министерства внешней торговли, и у меня выросли крылья. Не приходилось больше держать себя в руках. Парк официальных такси был для меня недоступен – водители ездили только за доллары, а я нашла себе частника, за песо, которых у меня осталось до черта. Мы оба были довольны.
А к т е р (в трубку). Она не хочет говорить с вами. Говорит, что пьеса претенциозная.
Вуди. О, Господи! Ну ладно, потом перезвоните мне, расскажете, чем все кончится.
Осмотрела я все и лишь из-за недостатка времени не пересекла остров из конца в конец. Разговаривали мы таинственным языком, он выкрикивал: «Grando, grando!» – а я размышляла: не то что-то большое, не то польское «granda» – буза, безобразие, банда хулиганья. Я склонялась ко второму толкованию, польскому, по той причине, что мы осматривали как раз правительственные здания. Вот тогда-то я увидела старую Гавану и удостоверилась – Беатриче говорила истинную правду.
А к т е р. Ладно. (Вешает трубку, потом снова за нее хватается: до него доходит, что сказал автор.)
От нее я узнала, что кубинцы чистые, а европейцы воняют. Больше всего русские. И в самом деле она способна была унюхать русского по другую сторону улицы, почти так пограничная собака. Мы проверяли, и всякий раз она оказывалась права, нюхом распознавая русских; по виду не удалось бы. Такой полной мешанины рас и национальностей, как на Кубе, я больше нигде не встречала. Всевозможные цвета и оттенки кожи от белых до черных. И честно признаюсь: меня привело в восторг действительное равенство. Я сама перестала замечать цвет кожи, атмосфера отношений – как в Польше к полякам: никого не касается, блондин ты, шатен или лысый, какая разница? Никакой. Куба одержала победу над расизмом, хотя, зная строй, я не могу гарантировать подлинность и долговечность этой победы.
Д о р а. Так мне можно сыграть в вашей пьесе?
По-видимому благодаря чистоте, бедность не бросалась в глаза. Я как-то забрела в авторемонтную мастерскую в старой Гаване. Ничего показного, вполне заурядная, но ей-богу, все механики были в чистых брюках и чистых рубашках. Беатриче уверяла – кубинец моется трижды в день, а при крайне неблагоприятных условиях всего лишь два раза и не наденет на себя той одежды, что снял перед мытьем. Учитывая климат, я вполне их понимаю.
А к т е р. Ничего не понимаю! Вы актриса или девица, которая изображает актрису?
Улетела я с Кубы в ясный день, еще более лучезарный, чем во время прилета. Подобное редко встречается. Обычно в воздухе видны облачка, туманности, какие-то полосы. А тут от Гаваны через Монреаль и Прагу погода сияющая, идеально чистое небо и прозрачный воздух. В Нью-Йорке я могла бы пересчитать здания, над Канадой видела коров на лугу и дорожные знаки на автострадах. Но в чертовом Бермудском треугольнике самолет снова вошел в туман почти в том же самом месте и летел в этом молоке восемьсот пятьдесят километров – я не поленилась высчитать. И что? Там ничего якобы нет? Как бы не так!
Д о р а. Я всегда мечтала быть актрисой. Мама хотела, чтобы я стала медсестрой. А папа мечтает, чтобы я вышла замуж за приличного человека.
А к т е р. И в результате где же вы работаете?
Когда мы подлетали из Праги к Варшаве, я вдруг увидела тучу. После ослепительно солнечной погоды на одной трети земного шара туча мне понравилась – все-таки какое-то разнообразие. Всматривалась я, всматривалась, и постепенно меня охватывал ужас.
Д о р а. На фабрике, где делают ресторанные тарелки. Посмотришь – она как бы глубокая, а на самом деле мелкая!
Не туча. Наш родной варшавский смог. Взирала я на него с высоты десяти километров и пыталась рассчитать размеры. Темно-серая пыль поднималась на высоту одного километра и простиралась над территорией не только города, но и всего воеводства. Туча смога висела неподвижно, весьма довольная запрещением курить на железнодорожных вокзалах. Самолет снизился и приземлился прямо в этом благоухающем свежем воздухе.
Из-за кулис появляется Грек.
Мне сразу пришла на ум благородная оздоровительная акция – запретить курить повсюду, дабы не вредить некурящим! Странные люди некурящие, вредят им, видите ли, сигареты. А роскошный запах выхлопных газов городского транспорта? Мусороуборочная машина – розарий, самосвал – небесный аромат, а уж трубы заводов и плавильных комбинатов, выбросы химических предприятий – вне всякого сомнения, залог счастья и здоровья. Вдыхай полной грудью!
Трихинозис. Диабетус, Гепатитис, привет вам. (Обмен рукопожатиями.) Я только что в Акрополисе спорил с Сократусом, и он мне доказал, что я не существую.
В глазах темнеет. Лишь бы создать видимость заботы о людях, другого наши руководители не умеют. Делать вид, будто трудятся в поте лица, лишь бы удержать кресла и кормушки. Сколько бед принесли нам бессмысленные указы, распоряжения, запрещения. Когда же наш народ опомнится, спрашиваю я?!..
Он так меня расстроил! Кстати, говорят, вы тут с концовкой маетесь? Кажется, у меня есть для вас кое-что.
Ох, простите! Ведь я не собиралась лезть в политику...
П и с а т е л ь. В самом деле?
Трихинозис. А это кто такая?
Д о р а. ДораЛеви.
Трихинозис. Не из Пенсильвании, случаем?
Д о р а. Оттуда. Трихинозис. А вы там не знаете таких
* * *
Раппопортов?
Совсем забыла написать о том, как, порвав с Мареком, я отправилась на косу, и там у меня приключился инфаркт. Я понятия не имела, что со мной. Удивлялась, правда, острой боли в сердце, но приписывала ее взбудораженным чувствам и приходила в ярость Изо дня в день я бродила по замерзлому пляжу и ждала, скоро ли пройдет хворь. Мне полегчало, когда лед вскрылся и к берегу прибило целые залежи янтаря.
Д о р а. Как же, как же! Мирона Раппопорта? Трихинозис (кивает). Вместе с ним мы агитировали за либералов. Д о р а. Какое совпадение! Трихинозис. У вас еще была интрижка с мэром Линдсеем? Д о р а. Да это я только удочку закидывала. Не вышло ничего.
Что там творилось, рассказывать не стану – намереваюсь написать об этом целую книгу. Одно могу сказать: там я поняла, каким образом люди умирают от холода, – нет ничего лучше, чем личный опыт. Множество раз читала: потерпевшие кораблекрушение умирали в лодке от холода через два дня, и понять не могла, как это случалось. Скоротечное воспаление легких, что ли?.. Наконец до меня дошло. Возвращаясь однажды домой, я отчетливо ощутила, как у меня леденеет костный мозг, а сама я превращаюсь в колоду. Хорошо – близко жила, а если бы подальше?.. Поняла и согласилась – умереть от холода можно, и довольно быстро.
П и с а т е л ь. Давай концовку! Трихинозис. Надо же, какая очаровашка! Д о р а. Ах, что вы говорите! Трихинозис. Как бы это нам с тобой сейчас перепихнуться? Д о р а. Сама судьба нам дарит эту ночь!
Возвращаюсь к текущему моменту, хотя очередность событий нарушается. Мои дети после семи лет пребывания в Алжире вернулись и снова поселились в Польше.
Трихинозис страстно сжимает ее запястье.
Первые весьма сложные перипетии, связанные с незнанием ситуации в стране, счастливо закончились, и сын купил себе в Секерках теплицу для выращивания шампиньонов.
Д о р а. Что ж, я – твоя. И знай: я непорочна! Верно я говорю?
Вспомнила, все было не так. Еще раньше я отвезла мать в Канаду. Незабываемый случай, потому что за два часа до отлета дорогой ребенок позвонил и потребовал найти строителя. Умного и опытного.
Суфлер (показывается из-за кулис. Он в свитере. В руках книга). «Что ж, я – твоя. И знай: я непорочна!» Все правильно.
– Ты совсем сдурел? – разозлилась я. – Не мог вчера сказать? Через два часа самолет!
(Исчезает.) П и с а т е л ь. Давай твою концовку, дубина стоеросовая! Трихинозис. А!.. Ах да! (Зовет.) Ребята!
– Вчера я не знал. Найди строителя сейчас же! Удалось застать Эдмунда, с которым я работала на строительстве Дома крестьянина. Телефон его у меня был, но не виделись мы много лет. Не имея времени на долгие разговоры, я бросила его на съедение Ежи и занялась матерью.
Несколько греков выкатывают на сцену какую-то замысловатую машину.
Мать после смерти Люцины очень сдала. Потеряла аппетит, и никакими силами не удавалось вынудить ее хоть немного поесть. Похудела она страшно и не выходила из состояния меланхолии. Повторяла лишь одно:
П и с а т е л ь. Это еще что за хреновина?
– Ребенок меня забудет...
Трихинозис. Это концовка для твоей пьесы.
Уставясь куда-то вдаль (от этого ее взгляда руки опускались), мать твердила свое:
А к т е р. Не понимаю.
– Значит, ребенка я уже никогда не увижу...
Трихинозис. В этой машине, которую я полгода изобретал в подвале лавки моего шурина, – в ней решение всех проблем!
В данном случае «ребенок» – Моника, дочь Роберта. Через несколько недель заупокойных причитаний я не выдержала.
П и с а т е л ь. Как это?
– А вот и увидишь! – заявила я со злостью и по звонила Тересе.
Трихинозис. В финальной картине, где все темнеет, а подлый раб Диабетус попадает в отчаянное положение…
Тереса впала в панику, но приглашение матери прислала. И мне тоже. А ведь я четко сказала – мне приглашение не нужно!
А к т е р. Ну?
Теперь, боюсь, начнется одно отступление за другим. В приглашении я действительно не нуждалась. Еще во времена Марека и безусловно с его помощью я вела полугодовую войну из-за этих чертовых приглашений, казавшихся мне позорными и унизительными. Я человек взрослый, самостоятельный и за себя отвечающий, психически нормальный. Под судом и следствием не состояла. Работаю. По какому праву я должна становиться безвольной рабыней? По какому праву мой отъезд в другую страну должен зависеть от настроения и прихоти другого человека?! У меня есть деньги. Трудовые, не краденые. Я имею право их вывезти и на них жить. И какого черта кто-то предполагает, будто я уеду без гроша и начну воровать в универмагах?! Ум у меня помутится с получением загранпаспорта, что ли?!
Трихинозис. Зевс, отец всех богов, нисходит драматически с небес и, размахивая своими молниями, спасает бессильную, но благодарную толпу смертных.
Д о р а. Deus ex machina! Бог из машины!
Я вела «бумажную войну» шесть месяцев и в конце концов отправила оскорбительные письма в МВД, допустив в них замечания вроде «человеческое достоинство, если вы понимаете, что это слово означает», и прочее в таком же роде. Подключился Марек. Не знаю почему, но война принесла результат. Я получила соответствующий документ, паспортным бюро всегда воспринимаемый с обидой, но тем не менее как руководство к действию, и выезжала без приглашений.
Трихинозис. Ха! Прекрасное название для аппарата!
Однако паспорт приходилось получать в соответствующем районном учреждении. На Мокотове окошко, где выдавались документы, было одно на сто пятьдесят тысяч жителей. Там разыгрывались сцены, достойные Данте, о каких в других районах даже понятия не имели. Когда я летела в Данию, паспорт получила с третьего захода, заняв очередь в четверть шестого утра.
Д о р а. Не зря же у меня папа работает в компании «Вестингауз»!
П и с а т е л ь. Я все-таки как-то не понимаю…