— Ну хорошо, там хорошая погода.

— Я так и знал. Барилоче — такое приятное место. И мы будем там утром во вторник!

Все они запаслись фотоаппаратами. Я едва не расхохотался, подумав о том, что они взяли фотоаппараты, чтобы делать снимки в пути. Подумайте сами, какая грандиозная идея! Вы видите что-то выходящее из ряда вон и тут же фиксируете это фотоаппаратом: грязную лужу, по которой идет рябь от ветра. К семи часам солнце стало особенно ярким и низко опустилось на небосклоне. На несколько волшебных мгновений оно чудесным образом осветило уродливые полуживые колючки, отбросившие длинные причудливые тени на равнину, и пейзаж показался мне знакомым. Это была бурая выветренная земля, изображаемая обычно на последних страницах Библии. «Палестина» — написано под этими рисунками или «Святая земля», и вы видите: пыль, высохшие колючки, синее небо, камни.

На этот раз я ужинал в компании молодой четы, только что побывавшей в Бразилии. Они были в восторге от Буэнос-Айреса, и я подумал, что у них медовый месяц. Солнце садилось, небо поражало яркой синевой и желтизной над темной равниной, и мы только что остановились у платформы на станции «Министеро-Рамос-Мексиа». Ее не было на моей карте. Женщина говорила непрерывно: они превосходно позавтракали в Бразилии, там было очень много черных, и все ужасно дорого. За окном, на платформе «Министеро», мальчишки торговали орехами и виноградом.

И наконец солнце совсем угасло. В ту же минуту стало холодно и очень темно, и все на платформе устремились к фонарям, висевшим на столбах вдоль края перрона. Люди появлялись из темноты и теснились в кругах света, как бабочки.

Наш пропыленный вагон-ресторан выглядел роскошно по сравнению с остальным составом. Молодая чета, только что обсуждавшая бедность в Бразилии, о чем-то задумалась.

Снаружи мальчишка завывал:

— Виноград! Виноград! Виноград! — Он норовил пропихнуть свою корзинку в окно.

— Они такие бедные здесь, — заметила леди. Официант только что подал нам стейки, но никто еще не принимался за еду.

— Они всеми забыты, — подхватил ее муж.

Люди на платформе смеялись и весело болтали. На миг я подумал, что мы снова оказались во власти своих комплексов вины: жители Министеро выглядели вполне довольными жизнью. Поезд тронулся, и мы наконец-то воздали должное стейкам.

Когда парочка насытилась и удалилась к себе в купе, мой проводник попросил разрешения присесть за мой столик.

— С удовольствием, — ответил я и налил ему бокал вина.

— Я все хотел у вас спросить, — сказал он, — где вы раздобыли свой бесплатный билет?

— У одного генерала, — уклончиво ответил я. Он не стал вдаваться в подробности.

— Жизнь в Аргентине дорогая, верно? Как вы думаете, сколько я получаю?

Один знакомый в Буэнос-Айресе сказал мне, что средний заработок в Аргентине равен примерно пятидесяти фунтам в месяц. Мне это показалось мало, и вот теперь предоставилась возможность все проверить. Я мысленно перевел пятьдесят фунтов в песо и назвал полученную сумму.

— Меньше, — ответил проводник, — гораздо меньше.

Оказалось, что его жалованье составляет меньше сорока фунтов.

— А какая зарплата в Штатах?

Мне не хватило духу сказать ему правду. Я решил смягчить удар и сообщил, что проводник получает около пятидесяти фунтов в месяц.

— Я так и думал, — сказал он. — Видите? Намного больше, чем мы.

— Но в Штатах очень дорогие продукты, — сказал я. — А здесь еда дешевая.

— Совсем ненамного. Зато все остальное гораздо дороже. Вам нужна одежда? Вам нужна обувь? Все очень дорогое. И не думайте, что такое положение только в Аргентине. Нет, так живет вся Южная Америка. И даже есть страны, где гораздо хуже, чем у нас.

Он налил еще бокал вина из моей бутылки, разбавил его содовой и пробормотал:

— Когда все эти люди приедут сюда в июле на Кубок мира, они будут сильно удивлены. Как и вы, не так ли? «Какой это чудесный цивилизованный город!» Именно так они и скажут. Но потом они увидят, как все здесь дорого. И сразу захотят скорее вернуться домой!

— Вы любите футбол? — спросил я.

— Нет! — отрезал он. Немного подумал и медленно произнес: — Нет. Я футбол терпеть не могу. Сам толком не знаю почему. С этой точки зрения я очень странный человек. Потому что практически все его обожают. Но хотите знать, что именно я в нем вижу?

— Конечно, хочу.

— Это слишком грязная и фа. И нечестная. Посмотрите сами на эту игру: вы поймете. Они только и делают, что пинают друг друга по лодыжкам. И рефери на это плевать. Пинки, пинки — бах, бах! Это же глупо. И нечестно. И люди любят эту игру именно за грубость. Им нравится смотреть на драку, на разбитые в кровь ноги, — он отхлебнул вина. — А я? В игре я люблю искусство. Взять тот же теннис или баскетбол — прекрасные виды спорта. Никто не дерется, не пинается. Рефери записывает вам фолы — три предупреждения, и вы вне игры.

Мы еще долго беседовали. Оказывается, он работает на железной дороге тридцать два года.

— Вы были в Патагонии? — спросил я.

— Это и есть Патагония, — он постучал по окну. Снаружи стояла сплошная темень, но пыль по-прежнему проникала через щели в рамах. Получалось, что он показал мне на эту самую пыль.

— Надо полагать, вы здесь работали еще при англичанах.

— Ах да, англичане! Они нравились мне, хотя сам я немец.

— Вы немец?

— Вот именно.

Однако говорил он как американец. «Мы англичане!» — заявлял один гражданин в Шарлоттсвилле, Вирджиния, имея в виду тот факт, что его предки сбежали из вымирающих шахтерских поселков Йоркшира, сколотили состояние на разведении свиней и сочли себя джентльменами, имеющими право изгонять евреев из местных охотничьих клубов. А один парень, с которым я заканчивал школу, уверял всех, что он так хорошо разбирается в алгебре потому, что его родители приехали из Албании.

В некоторой степени эта зависимость от родословной наблюдалась и в Аргентине. Вот и аргентинский проводник с гордостью сообщил мне свою фамилию. Она действительно оказалась немецкой.

— Вы послушайте, — не унимался он, — меня ведь и зовут Отто!

Конечно, он не говорил по-немецки. Точно так же, как мистер Ди Анджело со свой расплывшейся супругой не знали ни слова по-итальянски. Мистер Ковач, кондуктор, не знал венгерского. Единственным встреченным мной в Аргентине иммигрантом, еще хоть как-то державшимся за свои корни, оказался армянин. Про себя я назвал его Тоталитаряном: он верил в пользу диктатуры, и Тоталитарян звучало как обычная армянская фамилия. Он носил смокинг и голубую кепку и каждый день начинал с чтения газеты на армянском языке, выходившей в Буэнос-Айресе. Он уехал из Армении шестьдесят лет назад.

Проводник — Отто — спросил:

— Вы едете до Якобаччи?

— Да. Когда мы туда прибудем?

— Часа в два, завтра утром.

— А чем я могу заняться в Якобаччи?

— Ждать, — заявил он. — Поезд на Эскуэль отправится не раньше пяти тридцати.

— Вы ведь работали и на нем, верно?

На физиономии у Отто было написано: «Ты шутишь, парень?!» Однако он с завидной выдержкой ответил:

— Нет, в этом составе нет спальных вагонов, — он помолчал и отпил еще вина. — Вообще, знаете ли, там ничего такого нет. Он совсем маленький, — и Отто добавил по-испански: — Он тини-вини. И едет и едет без конца. Но вы лучше идите спать, сэр. Я разбужу вас, когда будет пора.

Он выпил последний глоток своего вина с содовой. Затем позвенел кубиками льда в бокале и опрокинул их в рот. Затем поднялся и взглянул сквозь черное окно на черную Патагонию и желтую луну, которая в эту ночь была необычно огромной. Он с громким хрустом принялся жевать лед. Это было уж слишком. Я не вынес этого хруста и отправился спать. Даже в Патагонии трудно найти более неприятную вещь, чем зубовный скрежет и чавканье человека, жующего у вас за спиной кубики льда.

Глава 22. Старый Патагонский экспресс

Отто мог не утруждаться: меня с успехом разбудила вездесущая пыль. Она заполонила мое купе, и, пока экспресс «Южные озера» пересекал плато, на котором дожди вообще являлись большой редкостью (и на что, скажите на милость, сдались здесь мои водонепроницаемые туфли?), он вздымал новые и новые облака пыли, и чем быстрее мы мчались, тем с большей силой пыль пробивалась сквозь микроскопические трещины в рамах и дверях. Я очнулся от удушья и был вынужден накрыть лицо простыней, чтобы хоть немного отдышаться. Стоило распахнуть дверь, и в лицо мне полетело новое облако пыли. Это еще нельзя было назвать пыльной бурей, скорее пылевое облако в обрушившейся шахте: шум поезда, темнота, пыль и холод. Ну что ж, по крайней мере мне не грозит проспать станцию «Якобаччи». Едва миновала полночь, а я уже был на ногах. Я стиснул зубы и почувствовал, как хрустит на них песок.

Я собрал вещи, набил карманы яблоками, купленными в Кармен-де-Патагонес, и вышел в коридор в ожидании сигнала от Отто. Я решил присесть. Пыль вилась клубами вокруг электрических ламп и садилась на зеркала и окна, как тончайший ворс. Я вытер лицо носовым платком. Не было смысла умываться: в туалете не было мыла, а заодно и горячей воды.

Через какое-то время появился Отто. Из-за кителя проводника, напяленного поверх пижамы, он выглядел как оборванец. Постучав по циферблату наручных часов, он сдавленно произнес:

— Якобаччи через двадцать минут.

Мне ужасно захотелось вернуться к себе в купе. Меньше всего мне улыбалось сменить пыльное убежище в этом поезде на полную неопределенность где-то снаружи. В конце концов, здесь мне угрожала только пыль, и я имел в своем распоряжении свое купе. Снаружи меня ждала пустота и неопределенность. Каждый, с кем мне приходилось встречаться на пути, предостерегал меня от этого последнего поезда до Эскуэля. Но как я мог отказаться? Мне необходимо было попасть в Эскуэль, чтобы вернуться домой!

Я был совершенно уверен, что никто, кроме меня, не захочет сойти в Якобаччи. Но я ошибся. Вместе со мной сошли двое стариков, которые везли в багаже два огромных барабана, женщина с одним ребенком, висевшим у нее на шее, и вторым, цеплявшимся за юбку, семейная пара с чемоданами, перевязанными множеством ремней и веревок, и еще какие-то люди, которых я не успел разглядеть в пляске ночных теней. Станция была такая маленькая, что все мы едва сумели уместиться на платформе. Лица пассажиров второго класса, проснувшихся от толчка при остановке, едва мигавшие тусклые фонари на станции. Не меньше получаса состав пыхтел у края платформы, пока не испустил долгий вздох и не двинулся с черепашьей скоростью. После него остались пыль, тусклый свет и тишина. Казалось, в эту тишину погрузился весь мир.

Скорый поезд — в который я так хотел вернуться! — скрылся вдали, набирая скорость и высоту. В Якобаччи я узнал, что мы находимся в тысяче миль от Буэнос-Айреса и что после Кармен-де-Патагонес, расположенном на уровне моря, мы успели подняться на 3000 футов, на плато, простиравшееся до самого Магелланова пролива. Под таким ветром и на такой высоте, и в это время суток (два часа ночи), в Якобаччи мне было очень холодно. «Никто не задерживается в Якобаччи», — говорили мне умные люди. Я мог опровергнуть их утверждения. С поезда сошли пассажиры. И я думал, что они вместе со мной будут дожидаться состава до Эскуэля. Но, как я ни оглядывался, так и не увидел ни одного из них. Они ушли.

Куда? В эту ветреную тьму, в эти лачуги посреди пустыни. Они вовсе не пересаживались с поезда на поезд, они жили в Якобаччи. Позднее я сам раскаялся в своих наивных выводах, но в тот момент меня ошеломило странное поведение этих людей. Эмигранты и потомки эмигрантов — почему-то именно это место они выбрали для того, чтобы остаться. Здесь не было водопровода, не было деревьев, дороги были ужасные, а заработок и того хуже, если вообще удавалось найти работу. Несмотря на всю свою стойкость, они не обладали ни выносливостью, ни приспособляемостью индейцев, которые тем не менее никогда не обитали в этой части Патагонии. К северо-востоку отсюда простирались травянистые равнины Байя-Бланка, к западу — озера: мини-рай в Тиролине и Барилоче. Со своими жалкими овцами и коровами и неизмеримым упрямством люди продолжали жить в этом ничтожном патагонском поселке, где железная дорога уходила далеко в пустыню. Но это было лишь поверхностное впечатление. Потому что еще оставались на свете такие люди, которым бескрайний простор был дороже травы или деревьев: они равным образом терялись и в лесу, и в городе. Как сказал мне тот валлиец, здесь вы можете позволить себе быть самим собой. Что ж, он был прав.

Я оставил чемодан на платформе, немного прошелся и выкурил трубку. Поезд до Буэнос-Айреса пойдет только через три дня. Плакат ЮНЕСКО на стене вокзала информировал меня о голоде в Латинской Америке. Совсем как в Гватемале, другой плакат кричал: «Путешествуйте поездом — это дешево!» Еще один сообщал: «Поезд — твой друг! Подружись с поездом!» Еще там висел древний бронзовый колокол, точно как в школе. Начальник вокзала звонил в него перед отправлением «Южных озер», но никто не поспешил сесть на поезд.

Итак, состав покатил в одну сторону, сошедшие в Якобаччи пассажиры — в другую. И остался я на платформе один, как Измаил[66]: «И один я выжил, чтобы поведать тебе». Я замерзал в этом захолустном месте, но у меня не было иного выбора, кроме как ждать еще долгих четыре часа поезда «тини-вини», чтобы доехать на нем до Эскуэля. Но в то же время я подумал: «Это превосходно». Потому что если одной из увлекательных сторон путешествия является ощущение первопроходца, в одиночестве исследующего неведомые дали, которое заводит вас за пятнадцать-двадцать тысяч миль от дома, где, кроме вас, никому не приходит в голову посетить еще одно уединенное место, что ж, значит, я не зря потратил время. Поезд увез вас на тысячи миль от Буэнос-Айреса, остановился посреди пустыни, и вы с него сошли. Вы оглядываетесь и видите, что остались в одиночестве. Это как главное достижение. Это само по себе становится открытием. Небо полно незнакомых вам созвездий, и даже месяц повернут рожками не в ту сторону, к которой вы привыкли. Все это ново. В самой лучшей книге о путешествии «в одиночку» все это должно появляться буквально на каждой странице и в виде написанных слов, и в виде подспудно проступающих водяных знаков. И это стремление, сама эта идея суметь поведать обо всем — ведь я изначально имел целью написать эту книгу, не так ли? — заставляет вас отправиться в путь. В одиночку, в одиночку: это словно доказательство моего успеха. Мне пришлось проделать немалый путь, чтобы оказаться наконец в этом положении абсолютно одинокого путника.

Хриплый голос проквакал:

— Чаю?

Это был начальник станции. Он был одет в зимнее пальто, шарф и теплые ботинки и носил в петлице серебряный значок «Железной дороги генерала Рока». Маленькая газовая печурка у него в кабинете создавала некую видимость тепла, и на самодельной решетке над ней грелся небольшой помятый чайник.

Я решил, что должен объяснить свои действия:

— Я жду поезд на Эскуэль.

— Эскуэль — очень приятное место.

Это была точка зрения жителя Якобаччи. Наконец-то я встретил человека, сказавшего что-то хорошее об Эскуэле. Но, повидав часть Якобаччи, я лучше понимал, почему он так говорит. Жители Белчертауна, штат Массачусетс, всегда прекрасно отзываются о Холиуоки.

Он положил щепотку листьев мате (вечнозеленого дерева под названием илекс) в маленькую чашку. Чашка была костяная — коровий рог с грубо выгравированным орнаментом.

— В Эскуэле можно прекрасно провести время, — продолжал он. — Отели, рестораны. Там есть большие фермы. А всего в пятидесяти километрах есть замечательный парк: трава, деревья — все, что хотите. Да, Эскуэль — очень приятное место.

Он залил мате кипятком и протянул мне чай.

— Вам нравится?

— Замечательно. Я люблю мате, — однако он положил слишком много сахара и испортил весь чай.

— Я имею в виду чашку.

Я посмотрел на чашку.

— Коровий рог, — сказал я. — Это сувенир из Парагвая.

Об этом сообщала выгравированная надпись. Я сказал, что чашка мне очень понравилась.

— Вы были в Парагвае?

— Моя жена, — он пожал плечами. — У нее там брат. Она была у него в прошлом году, — он улыбнулся. — Летала на самолете.

Кивая своим мыслям, он заваривал вторую чашку чая. Я расспрашивал его о Якобаччи, и о железной дороге, и о Патагонии. Его ответы были совершенно неинтересными. Ему хотелось говорить о деньгах. Сколько стоит мой чемодан? Сколько стоит дом в Соединенных Штатах? Сколько я получаю? Сколько стоит в Соединенных Штатах новая машина? Как-то между делом я упомянул, сколько стоит в Массачусетсе фунт говяжьей вырезки. У него захватило дух. Он даже перестал жаловаться и принялся живо обсуждать цену других частей коровьей туши.

Нечего было надеяться на то, что он вдруг вспомнит что-то необычное, хотя в его возрасте можно было знать хотя бы одну занимательную историю. Но он спал на ходу, и было слишком холодно, и уже почти три часа утра. Так что я оставил его в покое и вышел наружу. Я прошелся по шпалам, подальше от станционных фонарей. Ветер шелестел в колючих кустах, как песок на перекате. Воздух пах пылью. Луна над кустами бросала голубой отсвет на унылый и монотонный патагонский пейзаж.

Я услышал рычание. Примерно в тридцати метрах от меня темнела низкая хижина, и я подумал, что мои шаги по гравию на железнодорожном полотне разбудили хозяйскую собаку. Она начала лаять. Этот лай разбудил еще одну по соседству, та начала визжать и тявкать. Я так никогда и не смог перебороть в себе детский страх перед кусающимися тварями, и огромные лающие псы ввергли меня в ступор. Ирландские волкодавы — именно та порода, что является мне в самых страшных кошмарах. Я заметил, что самые агрессивные собаки обычно бывают у стариков, у милых женщин, у уродливых низкорослых мужчин и у бездетных супружеских пар. «Он вас не укусит!» — уверяют эти люди, втайне упиваясь моим ужасом, и мне всегда хочется им ответить: «Может, он и не укусит, зато я могу его укусить!» А в Южной Америке — и это всем известный факт — многие собаки заражены бешенством. И это не те трусливые шавки, которых я встречал на Цейлоне и в Бирме, но хищные, клыкастые твари, подначиваемые своими хозяевами. В индейских деревнях в Перу и Боливии всегда слоняется множество псов, настроенных гораздо более недружелюбно, чем сами индейцы. Эти тупые создания непременно гнались за поездом с диким лаем. Я всегда боялся заболеть бешенством. «Лечение не менее болезненно, чем сама болезнь». И это не был иррациональный страх: я то и дело натыкался на плакаты, предупреждавшие об опасности бешеных собак.

Однако собака, оказавшаяся несколько меньше, чем можно было судить по ее лаю, продралась через колючки и понеслась к железной дороге. Она гавкала и выла, призывая своих товарок. Я спрятал руки в карманах и повернул назад. Я с тоской смотрел на станционные фонари: глупец, зачем я ушел от них так далеко? Уже две собаки преследовали меня по пятам, но пока не спешили нападать, а только лаяли. Я оглянулся в поисках палки, которой их можно было бы отогнать (интересно, палка прогонит их или разъярит еще сильнее?), но откуда взяться палкам в пустыне? На сотни миль вокруг единственными палками можно было считать корявые тополя, росшие на станции. Мне ужасно хотелось припустить бегом, но я знал, что это будет воспринято как трусость и поощрит их к нападению. И я продолжал идти назад, не спуская с них глаз и слишком напуганный, чтобы как следует разозлиться. Ближе к станции я ощутил некоторое облегчение при виде тополей: ведь на них можно залезть, чтобы спастись от собак. Но кроме того, здесь еще имелись фонари: судя по всему, их свет тоже пришелся собакам не по вкусу. Они задержались в тени, скрываясь между вагонами на путях, и, когда увидели, что я оказался в безопасности на платформе, тут же сцепились между собой. Это были мелкие, тупые, истеричные и тощие твари, и теперь, чувствуя себя в безопасности, я сильно на них разозлился.

Начальник станции услыхал поднятый ими шум. Он сказал:



— Вы не ходите далеко. Тут много собак.

Прислонившись к лееру правого борта, Джонас Тейлор наблюдает за тем, как на западном горизонте бледнеют багровые сполохи.

Я поставил чемодан на деревянную скамью. Я перебрал все имевшиеся там книги и решил перечитать Босуэлла. У меня мерзли руки. Я отложил книгу, натянул еще один свитер и улегся на скамью, грея руки в карманах, под плакатом «Поезд — твой друг!». Я смотрел на лампочку и благодарил небеса за то, что не был укушен бешеной собакой.

С наступлением темноты по телу ползет неприятный холодок, но причина не только в понижении температуры воздуха.

Рациональный или нет — это был мой самый большой страх. В одиноком путешествии есть много приятных моментов, но также есть и много страхов. Самый худший практически неизменен: это страх смерти. Это попросту невозможно — одному проделать длинный и долгий путь до самой Патагонии и ни разу не пожалеть о том, что вам не сиделось дома. Особенно в такие предрассветные часы, на жесткой скамье в убогой дыре на краю света вы начинаете думать о том, что поступили глупо, и о необоснованном риске, и о бесцельности всей вашей затеи. Да, я один добрался сюда, я почти достиг цели своего маршрута, но ради чего все это? Я просто собирался гордиться собой без всякой цели. И тем не менее каждый день меня терзал этот страх. Проезжая мимо столкнувшихся автомобилей, читая о крушении поезда, встречая похоронную процессию или попав на кладбище, в автобусе, подпрыгивающем на ухабах, или у запертой пожарной двери (пожарные двери запирают на задвижку практически во всех отелях, чтобы защититься от воров), да мало ли где еще, я не могу отделаться от подсознательного страха смерти, таящегося на задворках подсознания.

Смерть Джейсона Массета накинула на корабль покров уныния. Его подружка Наташа держится исключительно на сильных седативных препаратах. Съемочная группа разбредается по кораблю: продюсеры сидят в капитанской кают-компании, Сорвиголовы – в комнате отдыха, Куколки – в своем кубрике.

И только Джонас стоит в одиночестве на запятнанной кровью палубе – одинокий часовой у неподвижного тела в самопальном мешке.

Я оставил безопасное место и отправился в опасное. Я шел на смертельный риск, и даже то, что до сих пор мне везло, лишь усугубляло опасность. Мне начинало казаться, что своей беззаботностью я искушаю судьбу. Оползни, крушения самолетов, некачественная пища, вооруженные конфликты и стычки, акулы, холера, инфекции, бешеные собаки — вам необходимо вести себя крайне осторожно, чтобы избежать всех этих опасностей. И, лежа на этой неудобной скамейке, я вовсе не поздравлял себя с тем, как далеко от дома я успел забраться, — всего в одном шаге от цели долгого пути. Скорее в эти минуты я соглашался с теми, кто смотрел на меня как на идиота, когда они слышали, куда я направляюсь. Они имели полное право издеваться надо мной; в своей душевной простоте они ясно видели всю нелепость моей затеи. Мистер Торнберри в джунглях Коста-Рики сказал: «Я знаю, что хочу увидеть. Попугаев и мартышек! И где же они?» В Патагонии, правда, можно увидеть гуанако. («Гуанако на всех плюются!») Но скажите честно: стоит ли рисковать жизнью ради того, чтобы увидеть гуанако? Или, например, стоит ли хотя бы одну ночь дрожать от холода на деревянной скамье на убогой станции в Патагонии ради того, чтобы услышать утреннюю песню какой-нибудь патагонской зарянки? Почему-то мне казалось, что не стоит. Позднее, когда я буду рассказывать об этом путешествии, страхи забудутся. Тем более что мне везло. И на большей части своего пути я всего лишь смотрел из окна вагона и думал: боже, какое ужасное место, чтобы умереть!

Очередная жертва юношеской самонадеянности и слепой веры в собственное бессмертие.

Много лет назад Джонас был точно таким же. Он рисковал жизнью во время глубоководных погружений, пребывая в святой уверенности, что будет жить вечно. Несколько раз он обманывал смерть – он стал «героем», победившим самого страшного хищника на планете и оставшимся жить, чтобы поведать миру эту историю.

А еще я боялся потерять где-нибудь паспорт или билет на обратную дорогу. Я боялся быть ограбленным и остаться совсем без денег. Я боялся заболеть гепатитом и на два месяца застрять в больнице в какой-нибудь ужасной дыре вроде Гуаякиля или Виллазона. Это были вполне обоснованные страхи. Часто друзья, желая вас подбодрить, говорят о том, что мы и так ежедневно рискуем жизнью, например, просто переходя дорогу. Но в Андах и в этих отсталых странах вы рискуете неизмеримо больше, и глупо думать, будто это не так.

Но проблема героев состоит в том, что все они рано или поздно умирают: или погибают в челюстях страшного противника, или уходят в мир иной, не выдержав бремени прожитых лет. Для Джонаса Тейлора – зрелого мужчины за шестьдесят, успевшего стать отцом двух детей, – смерть уже не абстрактное понятие, а суровая реальность, когда в верхнем сосуде песочных часов осталось гораздо меньше песка, чем в нижнем, а значит, смерть рано или поздно выиграет последнюю битву. С годами приходит осознание того, что не сегодня-завтра ты можешь обнаружить у себя смертельное заболевание или попасть в аварию, оставшись до конца жизни калекой.

И все же на этой жалкой скамье в Якобаччи я испытывал радость от того, что оставил далеко позади всех остальных. Хотя это был город с главной улицей и железнодорожной станцией, и в нем жили люди и собаки, и светили электрические фонари, он находился так близко к краю света, что позволял мне ощутить себя одиноким первопроходцем в неизведанной стране. И этой иллюзии (сродни той иллюзии, что возникает где-нибудь на Южном полюсе или у истоков Нила) было достаточно, чтобы я почувствовал удовлетворение и желание двигаться дальше.

Мысли о смерти преследуют Джонаса, словно наваждение. Он представляет себе, как мертвый лежит в гробу, который медленно опускают в землю. Осознание того, что рано или поздно придется покинуть этот мир, действует угнетающе, а поскольку Джонас далек от религии, вера в загробную жизнь не может дать утешения.

Я то и дело проваливался в дрему, но тут же просыпался от холода. Я попытался проснуться и согреться. Я еще три раза прогулялся по путям, доведя до исступления местных собак. Громко прокричали петухи, но рассвет почему-то не спешил, наступившую тишину нарушал лишь шелест песка.

Куда уходят годы? И чего я успел достичь?

Я прибыл в Якобаччи в ночной темноте. И было все еще темно, когда я сел на поезд. Начальник станции заварил мне еще чаю и разрешил забраться в вагон. Состав был именно таким маленьким, как мне описал проводник, и был полон пыли, проникшей внутрь через оконные рамы. Но здесь, по крайней мере, имелись сиденья. К пяти часам начали подходить пассажиры. Просто невероятно: в столь неподходящий час они тащились на вокзал провожать своих друзей и близких. Я уже обратил внимание на этот обычай в Боливии и Аргентине: драматические проводы с морем поцелуев, объятий, маханий руками, а на больших вокзалах еще и рыдающие мужчины, расстающиеся со своими женами и детьми. Я посчитал это трогательным и странно несовместимым с их смешной щепетильностью во всем, что касается мужского достоинства.

Джонас устремляет взгляд на поверхность воды и неожиданно замечает какое-то движение.

Раздутая туша горбача вздымается и перекатывается, демонстрируя растерзанное брюхо. Спинные плавники продолжают разрезать поверхность моря, спокойствие которого то и дело нарушают яростные удары.

Раздался свисток — настоящий свисток паровоза с переливчатыми трелями живого пара. Зазвонил станционный колокол. Провожающие покинули вагоны, отъезжающие заняли свои места, и около шести часов мы тронулись.

Что случилось с моими мечтами, с амбициозными целями, которые я перед собой ставил? Не слишком ли поздно искать смысл жизни? И не вышел ли я в тираж, как этот самый кит?

Порывы ветра хлещут по палубе, заставляя дрожать от холода. Джонас садится, прижав колени к груди, артрит тотчас же дает о себе знать тупой болью в левом колене. Джонас вспоминает стихотворение, которое начал сочинять для мемуаров:

Луна ярко светила на темно-синем небе. Солнце еще не взошло, и земля вокруг Якобаччи казалась серо-стальной и бурой. Мы успели покинуть город, когда на горизонте занялся рассвет. Я с радостью обнаружил там силуэты гор. Поскольку мы прибыли в полной темноте, я ничего не успел разглядеть и считал, что здешний пейзаж будет таким же уныло плоским, как последнее, что мне удалось увидеть накануне: пустошь вокруг поселка Министеро-Рамос-Мексиа, где мальчишки, торговавшие виноградом, кувыркались и прыгали в пыли. Но теперь все выглядело по-другому, и на небе не было видно ни облачка — некоторая гарантия того, что день будет теплым. Я съел яблоко и открыл Босуэлла, а когда поднялось солнце, крепко заснул.



Бездумные порывы вечной юности моей
Заставили меня блуждать у тех дверей,
Где скрыта правда. Я пробивался наугад
Сквозь лихолетья и напастей камнепад.
Но вот в колокола пробило Время.
И понял я, что все на свете бренно.



Джонас смотрит на темнеющий горизонт, находя в этой черноте нечто символичное.

Это был очень старый состав, и, хотя к этому времени я вдоволь навидался странностей на железных дорогах Южной Америки, я все же счел его очень странным. Через проход от меня сидел юноша, внимательно следивший за каждым моим зевком и потягиванием.

Погруженный в свои мысли, он не замечает, что акулы внезапно исчезли.

— У этого поезда есть название? — спросил я.



— Не понял.

В комнате отдыха Сорвиголов явно не чувствуется недостатка в тестостероне.

— Поезд, который идет до Буэнос-Айреса, называется «Северная звезда», и экспресс до Барилоче называется «Южные озера». Скорый до Мендосы называется «Освободитель». Ну и все такое.

– Правила соревнования абсолютно ясны, – заявляет Майкл Коффи. – Или «Мако» выполняют свой трюк, или они проигрывают соревнование.

– А кто, умерев, сделал тебя королем? – наезжает на него Дженни. – Мы собрались здесь, чтобы почтить память Джейсона, а не для того, чтобы обсуждать шоу.

— Этот поезд слишком маленький, чтобы как-то называться, — рассмеялся он. — Власти вообще собираются его отменить.

– Я не знаю, – говорит Док Шинто. – То, что случилось сегодня… Я не перестаю об этом думать… Это было ужасно.

— И его не называют «Стрела Эскуэля» или как-то в том же духе?

– Это было именно то, на что мы все подписались, – парирует Эван Стюарт. – Лично я считаю, Джейсон остался верен себе. Я видел, как он катался без доски на гребне «Челюстей». Думаю, в глубине души он хотел для себя именно такой смерти.

Он покачал головой.

Ди Хатчер осушает свое пиво:

— А может, «Патагонский экспресс»?

– Что верно, то верно. Джейсон умел себя показать.

— Тогда уж «Старый патагонский экспресс», — поправил он. — Но ведь экспресс должен идти намного быстрее.

– За Джейсона! – Сорвиголовы салютуют пивом.

— Вовсе не обязательно, — заверил я. — Мне пришлось ехать на экспрессе до Тукумана, и он опоздал на сутки. На одной станции, возле Хуманчуаки, он простоял целых шесть часов.

– Чушь собачья! – Коффи нервно меряет ногами комнату. – Джейсон облажался, и все это знают. Мы и раньше плавали с акулами, и я тогда еще специально напомнил ему, что нужно осторожно плыть среди приманки, не делая резких движений. А он валял дурака, что и привлекло тигровую акулу. Мне следовало самому выполнить этот трюк.

— Наводнения, — сказал парень. — Дожди. Здесь дождей не бывает, но поезд все равно едет медленно. Это все из-за гор. Вот, смотрите, мы объезжаем то одну гору, то другую.

– Жаль, что ты этого не сделал, – бормочет Ферджи.

Так оно и было. Те самые горы и долины Патагонии, так обрадовавшие меня своим разнообразием и непередаваемой красотой, были причиной нашего медленного продвижения вперед. Двигаясь по прямой, поезд преодолел бы это расстояние всего за три часа, но мы должны были прибыть в Эскуэль не ранее восьми тридцати, почти через четырнадцать часов с момента отправления. Ехать через горы вовсе не так интересно, если в них не пробиты туннели.

Коффи бросает косой взгляд на австралийца:

Этот поезд тянул настоящий паровоз, и впервые с той минуты, как я покинул дом, мне стало досадно из-за того, что у меня нет фотоаппарата, чтобы запечатлеть эту машину. Больше всего он напоминал помятый самовар на колесах, с металлическими заплатами на паровом котле, протекающими трубами под ним, дребезжащими заглушками и клапанами и металлическими трубами, спускавшими пар по бокам. Топка работала на мазуте, поэтому не сильно коптила, но у нее явно наблюдалась последняя стадия астмы, судя по бесконечному хрипу и кашлю на подъемах и пронзительному свисту на спусках, заставлявшему меня думать, что мы потеряли управление. Узкие вагоны для узкоколейной дороги целиком были деревянные. Первый класс был не чище второго, но спинки сидений там были несколько выше. Каждое сочленение отчаянно скрипело, и, когда паровозу удавалось разогнаться (слава богу, это случалось не так часто!), вагон наполнялся таким скрежетом и дребезжанием, что я в ужасе ждал, что все вот-вот рассыплется на куски. Просто возьмет и рухнет кучей щепок и обломков посреди одной из этих пустошей.

– Уж кто-кто, а ты должен быть на моей стороне. В прошлом сезоне, когда погибла Диана, никто из нас не пал духом. Мы все решили, что почтим ее память тем, что не отступимся и будем продолжать соревнования. Неужели Джейсон достоин меньшего?

– Лично я не хочу возвращаться на это поле смерти, – говорит Лекси. – Я выполняю трюки не хуже других, но отнюдь не готова быть съеденной живьем. Кто-то должен был засечь эту тигровую акулу.

Доисторический пейзаж за окном заставлял вспомнить задний план в музейной панораме со скелетами динозавров. Голые утесы и ущелья, колючие кусты и камни, и все так зализано песком и ветром, что кажется, будто какой-то грандиозный поток придал окрестностям эту текучую форму, лишив их индивидуальных черт. И все тот же ветер неутомимо продолжал свою работу, не позволяя расти деревьям, выдувая частицы почвы, обнажая все новые скалы и сдувая с места мертвые уродливые остовы кустов.

– Жалкие отговорки, Лекси. И ты это знаешь. – Эван Стюарт снимает рубашку, демонстрируя страшные шрамы на животе. – Видишь это? Подарок от большой белой акулы весом три тысячи фунтов. Гнусная тварь поимела меня, когда я занимался серфингом в Австралии. Первое, что я сделал, выписавшись из больницы, – это схватил доску и вернулся к своим волнам. Если вы, ребятки, сейчас откажетесь от соревнований, то навсегда потеряете драйв. Лекси уже его теряет.

– Да пошел ты, Эван!

– Кончайте базар! – Дженни Арнос прикрикивает на спорщиков. – Будет день, будет пища. Утром мы вернемся в море, мы все, но сегодняшний вечер… сегодняшний вечер посвящен Джейсону, и ничто не может сравниться с его смертью.

Пассажиры в этом поезде вообще не смотрели в окна, разве что на станциях, если хотели купить виноград или хлеб. Одно из преимуществ путешествия на поезде, что вы всегда можете определить свое местонахождение, просто выглянув в окно. Вам не требуются для этого какие-то специальные вехи. Горы, реки, равнины — сами расскажут вам о том, как далеко вы забрались. Но в этих местах никаких вех не было и в помине. Вернее, весь пейзаж был полон вех, неотличимых одна от другой: тысячи и тысячи холмов, пересохших ручьев и мертвых кустарников — и все похожи друг на друга. Я то дремал, то просыпался, часы тянулись без конца, пейзаж за окном не менялся. И даже станции не менялись: будка, бетонная платформа, глазеющие на поезд люди, мальчишки с корзинками со снедью, собаки, полотно дороги.



– Ничто не может сравниться с этим, – шепчет Сьюзен Феррарис. – Эндрю, прокрути снова.

Эндрю Фокс прокручивает запись подводной съемки нападения на Джейсона Массета:

Я начал высматривать гуанако. Мне больше нечем было заняться. Там не было ни одного гуанако. Зато были другие создания: птицы самых разных видов, от мелких певчих пичужек, пронырливых, как воробьи, до темных больших силуэтов ястребов и соколов, паривших в небе. Если кто и водится в Патагонии в изобилии, так это птицы. Здесь было множество сов, в предгорьях Анд водились крупные орлы, а на самом юге — альбатросы с невероятным размахом крыльев. Убогий унылый пейзаж оставался неизменным, и во мне назревало желание спрыгнуть с этого поезда. «И еще за то мы должны быть благодарны поезду, что он подобно некоему божеству во мгновение ока переносит нас через эту тьму со многими таящимися в ней опасностями, — писал Роберт Льюис Стивенсон. — Мы с легкостью преодолеваем эти ужасные земли; подобно чайке, чьи крылья проносят ее сквозь ураган, оберегая от акул».

– А ты уверена, что хочешь это показывать? По-моему, картина слишком страшная, даже для реалити-шоу.

– Ты что, шутишь?! Это же золотое дно для рейтингов! Ну что еще? – спрашивает Сьюзен, заметив обеспокоенный взгляд Эрика Холландера. – Надеюсь, ты не дашь слабину?

– Нет, я вот тут думаю. А что, если события станут еще более кровавыми?

Парень напротив меня заснул. Я окинул взглядом остальных пассажиров и был поражен их сходством со мной. С самого начала пути я решил придерживаться образа ничем не выдающегося пассажира: без кредитных карт, без дорогого рюкзака и в дешевом костюме — турист выходного дня, отправившийся на прогулку по достопримечательностям, но все же не такой оборванный, как настоящий бродяга. Люди спрашивали меня, чем я занимаюсь, и, когда я говорил, что преподаю в школе географию («Пасхальные каникулы!»), не верили моим словам. Я как бы невзначай упоминал про жену и детей, и тогда возникал новый вопрос: почему я здесь, а они там? Я так и не придумал готового ответа. Туристы брезговали мной как ренегатом, бродяги и не думали принимать за своего, а местные жители и вовсе не понимали. И было просто невозможно убедить всех и каждого, что нет у меня никаких особых причин сниматься с места, что я ни от кого не скрываюсь, и не притворяюсь, и вообще не имею далекоидущих планов. Хотя планы у меня были, но такие невероятные, что о них лучше было вообще не заикаться. Если бы я признался Торнберри, или Вольфгангу, или леди в Веракрусе, или Берту и Эльвире Хоуви, что на самом деле я писатель, они бы просто отвернулись от меня или, как выразился Берт Хоуви, «навешали бы мне на уши первоклассной лапши».

– Куда уж кровавее?! Не стоит меня дразнить.

– Следующая остановка – «ясли» кашалота. Бог его знает, что еще может случиться.

– Мы не сдвинемся с места, пока «Мако» не ответят на вызов «Молотов», – напоминает Сьюзен. – Им придется через это пройти, так?

Но на этом самом поезде, на «Старом патагонском экспрессе», я выглядел как все остальные: легкая, достаточно презентабельная небритость, потрепанный чемодан, не совсем европейское лицо с густыми усами, поношенные водонепроницаемые башмаки. И это было большим облегчением. Наконец-то мне удалось добиться полной анонимности! Но что за странное место для того, чтобы быть анонимным! Я смешался с местной обстановкой. Но с какой обстановкой! Поразительно: я стал гражданином поезда!

– Последний срок для выполнения трюка – семь утра.



Парень проснулся.

Ущербная луна прячется за вздымающимися кучевыми облаками, озаряя призрачным светом небо на востоке.

— Когда будет Норкуинко? — спросил он.

Даниэлла Тейлор босиком крадется вверх по трапу, разыгравшиеся гормоны берут верх над муками совести. Оказавшись на главной палубе, она направляется вперед, но темнота плюс воспоминания об изувеченном теле Джейсона Массета лишают ее остатков мужества.

— Не знаю, — ответил я. — По мне, все они одинаковые.

Возле бушприта Дани видит надувную лодку «Зодиак». В лодке, укрывшись шерстяным одеялом, лежит Ферджи:

— Часа через два, — ответил человек у меня за спиной.

– Чудесный вечер, правда?

Он не кивнул на окно. Он взглянул на часы. Потому что пейзаж не помог бы ему понять, где мы находимся.

– Здесь чертовски холодно, а от спального мешка у меня мурашки ползут по спине. Почему нельзя было заняться этим внизу?

– Слишком много глаз, слишком много камер. И вообще, я не дам тебе замерзнуть. – Ферджи отбрасывает одеяло. Он совершенно голый. Рядом с ним лежит упаковка пива. – Я решил, что тебе наверняка захочется глотнуть пивка.

Парня звали Ринальдо. А фамилия его была Девис — он оказался валлийцем. Вообще в этой части Патагонии кишмя кишели Джонсы, Вильямсы, Поуэллы и Притчарды — потомки валлийцев, мигрировавших по Патагонскому плато от Роусона, Трелева и Пуэрто-Мадрина в надежде основать новую валлийскую колонию. Эти стойкие, независимые и скрытные люди не имели ничего общего с певцами и мечтателями, которых принято ассоциировать с Уэльсом. Это было совершенно иное племя: набожные работники, простые пастухи, истовые протестанты, они горячо любили родную землю, которую никогда не видели, и язык, на котором почти не говорили. (Классикой валлийской литературы считается роман валлийской женщины Элунид Морган Dringo’s Andes — «Подъем на Анды», которая родилась на берегу Бискайского залива в годы великой миграции). Ринальдо очень хотел поговорить по-английски, но его английский оказался для меня таким непонятным, что пришлось перейти на испанский.

– Не откажусь. А где твое? – Дани стягивает тренировочный костюм и падает в его объятия.

— Я выучил английский на грузовом судне, — сказал он. — Не лучшее место, чтобы учить язык.



Он проработал матросом два года и теперь возвращался домой.

Джонас лежит, уставившись на деревянные балки над головой. Сна нет ни в одном глазу. Гамак висит под таким наклоном, что артритное колено постоянно напряжено, а ноющая старая рана в мышцах правого плеча мешает перевернуться на другой бок.

— Если вы были матросом, — сказал я, — то, наверное, заходили и в Бостон.

И тем не менее все это пустяки по сравнению с болью в сердце, которая и не дает сомкнуть глаз.

Боже, как я скучаю по Ти! Хотел бы сейчас лежать вместе с ней на нашей постели, занимаясь любовью под одеялом. Жизнь такая короткая, а я понапрасну растрачиваю время в разлуке с любимой женой. И как вынести еще четыре с половиной недели без нее?

— Нет, — ответил он. — Но я видел всю Америку. Весь континент.

В каюте душно, в нос назойливо лезет запах сухого дерева. По пояснице катятся капельки пота. Выбравшись из гамака, Джонас пересекает комнату и открывает иллюминатор.

В помещение врывается свежий бриз.

— И Нью-Йорк?

А потом Джонас видит свечение.

— Нет.

Вода под тушей кита озаряется бирюзовым светом. Должно быть, подводные огни «Нептуна». Он просовывает голову в иллюминатор, изогнув шею для лучшего обзора.

И тут в извилинах его мозга возникает страшная мысль.

— И Новый Орлеан?

– Нет, наверняка это не она. Этого не может быть!

Джонас пулей вылетает из каюты и взбегает по трапу, едва не сбив с ног капитана Робертсона.

– Полегче, Тейлор! Что за пожар?

— Нет, — он выглядел озадаченным. — Америка — это не Соединенные Штаты.

– Подводные огни «Нептуна»… Они включены?

— То есть Южная Америка?

– С чего вдруг? А почему тебя это интересует?

– Думаю, под тушей кита происходит нечто странное.

— Ну да, верно. Весь континент. И еще Азия: Сингапур, Гонконг. И Бомбей. И Африка — Дурбан, Кейптаун, Порт-Элизабет. Я везде побывал.

Перемахивая через оставшиеся ступени, Джонас выскакивает на главную палубу.

Судно, на котором он работал, было перуанским, но экипаж в основном состоял из китайцев и индейцев: «Других индейцев, не таких, как наши. Они мне даже нравились более-менее. Мы с ними болтали и играли в карты. Зато китайцы! Я их на дух не выносил! Только пялятся на вас и слова не вымолвят. А если что-то захотят, — он выразительно взмахнул руками, — хап, хап — вот и все дела».

Капитан Робертсон достает портативную рацию:

– Лавак, включить подводные огни!

Я поинтересовался, какое впечатление у него осталось от Южной Африки. И получил неожиданный ответ.

— Южная Африка — очень плохое место, — заявил он. — Там обалденно красиво, но люди ужасные. Вы представляете, там везде висят надписи «Только для белых». Такси, автобусы, магазины — «Только для белых»! Чтобы белые были сами по себе, а черные сами по себе! Странно, не так ли? И при этом черных там намного больше! — Он говорил о расовой сегрегации скорее с удивлением, чем с гневом, но добавил, что это ему совсем не понравилось.

– Есть, сэр!

Я поинтересовался почему.

Джонас перегибается через леер правого борта, и как раз в этот момент прожекторы озаряют море, создавая вокруг «Нептуна» светящееся лазурное озеро. Туша кита подсвечена снизу, кусочки мяса кружатся в лучах света.

— А что в этом хорошего? «Только для белых». «Только для черных», — сказал он. — Это же дурацкая система. И говорит о том, что у них большие проблемы.

Капитан Робертсон присоединяется к Джонасу:

Меня приятно порадовала такая позиция простого необразованного патагонского парня. И я сказал:

– Итак? Нашел, что искал?

— Да, я согласен с вами.

– Мне показалось… будто что-то люминесцирует под тушей кита. Возможно, все это мое больное воображение. Сам не знаю. Что бы там ни было, оно исчезло.

— Я бы скорее остался в Барранкилье, чем в Дурбане, — продолжил Ринальдо. — Хотя Барранкилья — жуткая дыра.

Робертсон лукаво ухмыляется:

— И это верно, — кивнул я. — Я был в Барранкилье. И мне там совсем не понравилось.

– Пиротехника глубинных слоев. Скорее всего, из впадины в поисках пищи всплыла колония сифонофор. Я слышал, размеры некоторых из них превышают восемьдесят футов. А их биолюминесцентное свечение – это нечто.

— Еще бы, такой свинарник!

– Да, вполне возможно. Но есть еще одно существо, шкура которого испускает призрачное сияние, и это отнюдь не угорь в желе.

— Я попал туда как раз во время выборов.

Капитан хлопает Джонаса по спине:

— У них еще и выборы бывают? Ха! — воскликнул он. — И зачем они там нужны?

– Расслабься, приятель. Нельзя жить одним лишь прошлым. Давай-ка лучше пропустим по стаканчику на ночь. Это позволит тебе уснуть. Денек сегодня выдался не из легких.

Он презрительно фыркнул, вспоминая Барранкилью. Я глянул на лунный пейзажу него за спиной: холмы, похожие на дюны, приземистые кустарники, слепящее солнце, облака пыли, вздымаемые поездом. Еще там был кондор — кондоры не машут крыльями, когда парят в небе, — круживший далеко на горизонте. Этот житель Патагонии ругал Барранкилью за его медленное гниение, за плесень и насекомых. Здесь гнить было нечему. Все, что умирало, моментально высыхало, а ветер и песок оставляли одни голые кости. Не было ни влаги, ни плесени. Это была чистота пустыни, моментальное разрушение под солнцем и в сухом воздухе — обезвоженная пустота, — окаменелость на поверхности планеты. Лишь немногие существа ухитрились здесь выжить, став при этом практически неуязвимыми.

– Я, пожалуй, пас.

— Значит, вы повидали мир, — продолжил я. — Но тогда почему вы возвращаетесь домой?

– Как тебе будет угодно. – Капитан удаляется в свою каюту.

— Потому что уже повидал мир, — ответил он. — И нигде мне не было так хорошо, как здесь. Я собираюсь найти работу: буду строить дома или чинить машины. Либо в Норкуинко, либо в Эскуэле.

Подводные огни меркнут, и только восковая луна освещает Джонасу путь.

— Я еду в Эскуэль, — сказал я.

Джонас бросает взгляд на темные очертания мертвого кита. Ничего. Джонас, соберись и не впадай в старческий маразм.

— Вы бы быстрее добрались на автобусе от Барилоче.

— Но я хотел поехать на «Патагонском экспрессе».

И все же, понимая, что не сможет спокойно уснуть, Джонас решает пройтись по главной палубе в надежде прочистить мозги.

— На старом экспрессе!

Оказавшись у носа судна, он неожиданно слышит какие-то шепотки. Идет на источник звуков к «Зодиаку». Какая-то парочка, прячась под одеялом, похоже, целуется взасос.

Когда поезд остановился в Норкуинко, уже на выходе с чемоданом в руке Ринальдо сказал:

Джонас улыбается, вспоминая свое университетское прошлое. Господи, сколько воды с тех пор утекло!..

— Королева Англии — вы понимаете, о ком я?

— Королева Елизавета? Да, понимаю.

Одеяло неожиданно сползает. И Джонас узнает девушку, лежащую сверху:

— Она владеет ранчо как раз возле Эскуэля. Там много скота и очень красиво!

– Даниэлла Тейлор!

Я провел свой день в этом поезде точно так же, как проводил все свои дни на других поездах в Америке. Я вспоминал всех, кто обидел меня в пути. Я повторял про себя ироничные ответы, которые следовало дать этим людям. Я снова ощущал свою горечь и досаду. Также я вспоминал мелкие победы и крупные поражения. Я представлял себя женатым на другой женщине, и наших с нею детей, и то, как мы развелись. Я сам себя назначил президентом банановой республики и пытался подавить неугомонную оппозицию. Я закончил медицинский институт, завел большую практику и проводил виртуозные операции. Я развлекал огромную аудиторию своими остроумными рассказами, хотя в итоге слава и аплодисменты доставались другим людям. Я скончался, и люди оживленно обсуждали мою кончину. Это был вполне типичный день в поезде.

– Вот дерьмо! – Дани складывается, точно аккордеон, набрасывает на голое тело одеяло и вихрем несется к ближайшему трапу.

Я собирался использовать деревушку Лелекуэ как веху на своей карте. Но до Лелекуэ все еще оставался не один час пути. Поезд петлял, лишь изредка попадая на прямые отрезки пути, и часто останавливался: скрежет тормозов, колокол, свисток, лай собак, и мы снова в пути. Я отдавал себе отчет в том, что путешествие подходит к концу, но мысли о том, что через несколько часов, возможно, в сумерках, поезд подойдет к последней станции на моем маршруте, не приносили мне грусти. Я живо представлял себе, как сойду в Эскуэле, как сяду на самолет до Буэнос-Айреса, как вернусь домой. Да, и в аэропорту я возьму такси до дома, невзирая на цену. Меня снедало нетерпение.

Джонас, по-прежнему в шоке, обращает взгляд в сторону распростертого в лодке мужчины.

Но этот пейзаж учил терпению, осторожности и выдержке. Необходимо было многому научиться, чтобы его увидеть. Беглый взгляд здесь бесполезен. По узкой ленте железной дороги посреди бескрайней пустыни паровоз тянул наш состав с такой натугой, как будто в любой момент его котел грозил взорваться облаком обломков и пара. Или в лучшем случае доползти до вершины очередного холма, скатиться с него в долину и замереть на месте навсегда. Для этого древнего локомотива сама способность двигаться казалась удивительной, и наконец я проникся к нему уважением настолько, что бесконечное кряхтенье и вздохи стали казаться мне полными скрытой энергии.

– Э-э-э… Добрый вечер, профессор Джонас. Решили прогуляться?

Однако ни этот дряхлый механизм, ни пейзаж не в силах были занять мое внимание надолго. Я постарался сосредоточиться на Босуэлле, подкрепился яблоками и задремал. Солнце тем временем склонилось к закату: на западе горы стали выше, и оно собиралось спрятаться за ними. Ветер сразу стал намного холоднее. Я уже понимал, что нам не попасть засветло в Эскуэль. Темнота наступила сразу, как это бывает в Патагонии: со скоростью задернутой занавески, принеся с собой ночной холод. Тишину пустыни нарушали только шепот песка и натужное кряхтенье поезда. Перед Эскуэлем мы остановились на крохотном полустанке. Локомотив содрогался у платформы, а над ним небо сияло непривычно яркими голубыми звездами.

– Мистер Фергюсон, у нас сегодня уже был один покойник. Вам что, не терпится стать вторым?

Примерно после восьми часов я завидел отблески фонарей. Я присмотрелся в надежде увидеть еще фонари. Не было ни одного. Я подумал, что в этих краях вообще невозможно что-то увидеть, — кроме того, что у тебя под носом. Как выяснилось, у меня под носом был Эскуэль. Я ожидал от него большего: что-то вроде оазиса, более пышные тополя, приветливые вывески баров, шумный ресторан, освещенную церковь с колокольней — что-то, отмечающее наше прибытие. Или хотя бы на худой конец такую же будку, как и на прочих полустанках, как в Якобаччи, несколько лачуг, стаю собак, колокол. Пока я думал, поезд мгновенно опустел.

– Полегче, здоровяк. Твоя дочь уже давно выросла, если ты не заметил. Настало время дать ей право самой принимать решения.

Я высмотрел мужчину в форменной фуражке и со служебным бейджиком на лацкане. Нет ли здесь отеля?

Джонас, сжав кулаки, с трудом преодолевает желание хорошенько навалять наглому австралийцу:

— В Эскуэле полно отелей, — последовал ответ. — И есть даже хорошие.

– А теперь, умник, слушай меня очень внимательно. Согласно закону, она пока несовершеннолетняя, по крайней мере еще одну неделю, но независимо от ее возраста она моя маленькая девочка. И вообще, я отлично знаю, что тебе нужно и чем все это закончится, поэтому давай на том и порешим: еще раз застукаю тебя с ней, и ты горько пожалеешь, что я не скормил тебя акулам.

Я попросил его назвать такой. Он назвал. Я отправился в хороший отель и принял — поскольку выбора у меня не было — холодную ванну. После чего отправился в ресторан.



— Что вы будете пить? Красное вино?

Гора Мадонна

— Да, — сказал я.

Уотсонвилл, Калифорния

— А что вы будете есть? Стейк?



На ослепительно-синем полуденном небе ни облачка.

— Да.

Дэвид Тейлор вытирает взмокшие ладони о пропотевшие шорты, поправляет козырек бейсболки с эмблемой «Филадельфия Филлис» и упрямо продолжает толкать велосипед вверх по гравийной обочине однополосного шоссе.