Альфред Бестер

О времени и Третьей авеню

Незнакомец как-то весь скрипел, и это очень не нравилось Мэйси. Сначала он думал, что скрипят ботинки. Потом решил — все дело в одежде. В задней комнате бара, под киноафишей «ВСТРЕЧА С БОЙНОМ», Мэйси принялся разглядывать постояльца.

Это был высокий, стройный и очень элегантный молодой человек. Только почти совсем лысый, несмотря на молодость. Лишь на макушке вился клочок волос. Вот незнакомец полез в куртку за бумажником, и Мэйси понял, что, как ни странно, скрипит одежда.

— Очень хорошо, мистер Мэйси, — прозвучал голос незнакомца. — Итак, исключительное право пользования этой комнатой в течение одного хроноса…

— Одного хроноса? — нервно переспросил Мэйси.

— Да, хроноса. Что, я не так выразился? Извините. Я хотел сказать, одного часа.

— Вы иностранец? — спросил Мэйси. — Как вас зовут? Наверное, вы русский?

— Нет, я не иностранец, — ответил молодой человек, обводя комнату глазами, наводящими страх на Мэйси. — Зовите меня Бойном.

— Бойном?! — вырвалось у Мэйси.

— Да, Бойном. — Он развернул бумажник, словно мехи аккордеона, и стал перебирать в нем какие-то цветные бумаги и монеты. Потом вытащил стодолларовую банкноту и протянул ее Мэйси. — Плата за один час. Как договаривались. Берите и уходите.

Повинуясь властному взгляду Война, Мэйси взял деньги и неуверенно направился к стойке, бросив через плечо:

— Что будете пить?

— Пить? Алкоголь? Никогда! — отрезал Бойн и бросился к телефонной будке.

Вынув из бокового кармана миниатюрный блестящий ящичек, он прикрепил его к телефонному проводу так, чтобы не было заметно, и снял трубку.

— Координаты: Запад, семьдесят три — пятьдесят восемь — пятнадцать, быстро проговорил он, — Север. Необходимость в сигме отпадает. Что? Вас плохо слышно, — и, помолчав, продолжил: — Стэт! Стэт! Слышимость хорошая. Требуются данные о Найте. Оливер Уилсон Найт. Вероятность до четырех десятичных. Сообщаю координаты: девяносто девять, точка, девяносто восемь… ноль семь? Минутку…

Бойн высунул голову из будки и впился взглядом в дверь. Вскоре в дверях показался молодой человек с хорошенькой девушкой. Бойн тут же схватил трубку.

— Вероятность установлена. Оливер Уилсон Найт вышел на контакт. Пожелайте удачи моему параметру. — Он повесил трубку и через секунду уже сидел под афишей, глядя на молодую парочку, направляющуюся к задней комнате.

На вид молодому человеку в помятом костюме с растрепанными темно-каштановыми волосами было лет двадцать шесть. И хотя он был невысок, в нем чувствовалась сила. Когда он улыбался, то по приветливому липу разбегались паутинки мелких морщин. У девушки были темные волосы, нежные голубые глаза и застенчивая улыбка. Они шли, взявшись за руки, слегка подталкивая друг друга, полагая, что их никто не видит. Внезапно перед ними вырос мистер Мэйси.

— Прошу прощения, мистер Найт, но вам и этой молодой леди сегодня не удастся посидеть здесь — комната арендована.

У них вытянулись лица.

— Все в порядке, мистер Мэйси, — вмешался Бойн, — все в порядке. Я очень рад встрече с моими друзьями — мистером Найтом и его девушкой.

Найт и девушка нерешительно повернулись к Бойну. Бойн улыбнулся и хлопнул ладонью по стулу:

— Присаживайтесь. Я буду очень рад, честное слово.

— Нам бы не хотелось мешать, — нерешительно начала девушка, — но это единственное место в Нью-Йорке, где можно заказать настоящий имбирный лимонад.

— Я все знаю, мисс Клинтон, — сказал Бойн и повернулся к Мэйси. Принесите лимонад. И никого не пускайте. Больше я никого не жду.

Найт и девушка в изумлении опустились на стулья. Найт молча положил на стол какой-то сверток. Девушка, переведя дух, спросила:

— Как! Вы знаете меня, мистер…

— Бойн. Как в том фильме. Так значит, вы мисс Джейн Клинтон. А это Оливер Уилсон Найт. Чтобы встретиться с вами, я снял эту комнату.

— Это, надо полагать, шутка? — краснея, спросил Найт.

— А вот и лимонад, — галантно предложил Бойн. Мэйси, поставив на столик бутылки и стаканы, поспешил ретироваться.

— Вы не могли знать заранее, что мы придем сюда, — возразила Джейн. Мы сами еще не знали этого… несколько минут назад.

— Позволю себе не согласиться с вами, мисс Клинтон, — улыбнулся Бойн. Вероятность вашего появления по широте семьдесят три — пятьдесят восемь пятнадцать и по долготе сорок — сорок пять — двадцать равна девяносто, точка, девяносто восемь, ноль, семь процентов. А такая вероятность исключает непоявление параметра.

— Послушайте, — сердито начал Найт, — если это розыгрыш… — Пейте свой имбирный лимонад, мистер Найт, я сейчас все вам объясню. — Войн резким движением подвинулся к ним. — Этот час достался нам с большим трудом и весьма недешево. Кому нам? Неважно. Вы поставили нас в крайне опасное положение. Меня послали сюда, чтобы найти выход.

— В какое положение? — удивился Найт.

— Я… я думаю, нам лучше уйти. — Джейн привстала, но Бойн жестом остановил ее, и она села послушно как ребенок. — Сегодня днем вы, мистер Найт, зашли в книжный магазин Крейга, дали ему деньги и приобрели четыре книги. Три ничего для нас не значат, но четвертая, — Бойн многозначительно постучал пальцем по свертку, — и стала причиной нашей встречи.

— Черт возьми, что вы имеете в виду?

— Одно издание в переплете, в котором собраны факты и статистические данные.

— Справочник?

— Да, справочник.

— Ну и что?

— Вы хотели купить справочник 1960 года?

— Я и купил его.

— А вот и нет! — воскликнул Бойн. — Вы купили справочник 2000 года!

— Что?!

— В этом свертке, — отчетливо произнес Бойн, — находится Всемирный справочник 2000 года. Не спрашивайте меня, как это случилось. Произошла ошибка. И кое-кто уже поплатился за нее. Теперь эту ошибку необходимо исправить. Вот, собственно, причина нашей встречи. Вам понятно?

Найт рассмеялся и потянулся за свертком, но Бойн быстро схватил его за руку. — Вы не должны разворачивать сверток.

— Будь по-вашему. — Найт откинулся на спинку стула. Потом улыбнулся Джейн и отпил из стакана лимонад. — Ну и в чем соль вашей шутки?

— Я должен получить справочник обратно, мистер Найт. Я хотел бы выйти из бара с этим справочником.

— Хотели бы?

— Хотел.

— Со справочником?

— Да.

— Если, — чеканя каждое слово, произнес Найт, — существует такая штука, как справочник 2000 года, то никакие силы не заставят меня отдать его.

— Почему, мистер Найт?

— Не будьте идиотом! Ведь с его помощью я могу заглянуть в будущее. Узнаю котировки фондовой биржи… результаты скачек… исход политических кампаний. Я буду делать деньги, не выходя из дому. Я буду богат.

— Да, действительно, — согласился Бойн и добавил: — Больше, чем богат всемогущ. Ограниченный ум, располагая таким справочником, удовольствовался бы мелочами, но интеллект крупного масштаба — ваш интеллект пошел бы очень далеко.

— Вы так думаете? — усмехнулся Найт.

— Анализируя и сопоставляя события, вы сможете точно узнать, чао произойдет в ближайшие сорок лет. Взять, к примеру, операции недвижимости. Данные о миграции людей и перепись населения могут оказать неоценимую услугу при купле-продаже земли. А транспорт? Информация о морских и железнодорожных путях даст вам возможность узнать, придет ли на смену поездам и морским судам ракетное сообщение.

— А что, придет? — не удержался Найт.

— Расписания авиарейсов подскажут вам, акции каких авиакомпаний нужно покупать. Списки почтовых квитанций — названия городов, которые возникнут в будущем. Имена лауреатов Нобелевской премии — какие открытия ожидаются в будущем. Познакомившись со статьями расходов на вооружение, вы сообразите, в какие отрасли военной промышленности лучше всего вкладывать деньги. А индексы прожиточного минимума научат вас, как лучше всего застраховать себя от инфляции и дефляции. Обменные курсы валют, банкротства банков, индексы страхования жизни — все будет для вас надежной защитой от превратностей судьбы.

— Вот здорово! — воскликнул Найт. — Это мне подойдет.

— Вы в самом деле так думаете?

— Конечно. Можно считать, деньги у меня в кармане. Да что там деньги. В моем кармане весь мир!

— Простите меня, — прервал его Бойн, — но вы сейчас повторяете свои детские мечты. Хотите разбогатеть? Это понятно. И вы достигнете всего, но только собственным трудом. Благополучие, свалившееся с неба, не принесет счастья — у вас будет чувство неудовлетворенности и вины. И вы это прекрасно знаете.

— Не понимаю, — возразил Найт.

— Не понимаете? Тогда почему вы работаете? Почему не крадете, не грабите? Идите, обманывайте, отнимайте у людей деньги и набивайте ими свои карманы.

— Но я… — начал было Найт и замолчал.

— Что же вы? — Бойн раздраженно махнул рукой. — Нет, мистер Найт. Вы молоды, честолюбивы и не захотите строить свое благополучие на несчастье других.

— Ну ладно. Но мне все-таки хотелось бы узнать, что меня ждет.

— Это понятно. Вы хотите полистать справочник в надежде найти собственную фамилию. Хотите подтверждения, что родились под счастливой звездой. Зачем? Разве не верите в свои силы? Ведь вы молодой, подающий надежды адвокат. Да, я располагаю этой информацией. А разве мисс Клинтон не верит в вас?

— Верю, — сказала Джейн. — Он сумеет добиться многого.

— Вы что-то еще хотите прибавить, мистер Найт?

Найт замолчал, не в силах противостоять железной логике Бойна, затем произнес:

— Я бы хотел все знать наверняка.

— Это невозможно. В жизни ничего не бывает наверняка, кроме последнего часа.

— Но вы понимаете, что я имею в виду, — тихо проговорил Найт. — Стоит ли строить планы на будущее, если есть водородная бомба.

Бойн быстро кивнул:

— Понимаю. Сейчас, конечно, ситуация, что называется, на грани, но я же сижу с вами здесь и разговариваю. А это лучшее доказательство того, что ничего не случится.

— Хотелось бы убедиться.

— Хотелось бы! — взорвался Бойн. — У вас просто не хватает мужества. Он бросил на молодых людей презрительный взгляд. — Эта страна богата преданиями о людях, которые не теряли мужества ни при каких обстоятельствах. Бун, Аллен, Хьюстон, Линкольн, Вашингтон — вам есть у кого учиться. Верно я говорю?

— Да, пожалуй, вы правы, — пробормотал Найт. — Мы постоянно помним о них.

— А где ваше собственное мужество? Тьфу! Одни разговоры. Неизвестность пугает вас. Опасность не вдохновляет на борьбу, как вдохновляла Крокетта. Перед лицом опасности вы начинаете хныкать и жаждете заглянуть в будущее что же с вами случится? Верно я говорю?

— Да, но водородная бомба…

— Опасная штука — согласен. Ну и что? А теперь скажите, мистер Найт, вы жульничаете в пасанс?

— В пасанс?

— Прошу прощения, — Бойн нетерпеливо щелкнул пальцами, недовольный тем, что произошла заминка в такой ответственный момент. — Это такая игра, где рассматриваются случайные соотношения в системе расположения карт. Я забыл ваше существительное.

Олдос Леонард Хаксли

— О! — лицо Джейн озарилось улыбкой. — Пасьянс.

Контрапункт

— Совершенно верно. Пасьянс. Благодарю вас, мисс Клинтон. — Бойн снова уставился страшными глазами на Найта. — Вам случалось жульничать, раскладывая пасьянс?

— Иногда.

— И вам доставляет удовольствие пасьянс, который сходится благодаря обману?

— Нет, конечно.

О, как удел твой жалок, человек! — Одним законом сотворён, в другой — закован: Зачат в грехе — но презираешь грех, Рождён больным — но тщишься быть здоровым! И как Природа все смешала жутко — Веленья страсти с прихотью рассудка! Фулк Гревилл [1]
— Такой пасьянс скучен. Утомителен. Бесцелен. Вы ведь всегда предпочитаете выигрывать честным путем.

— Пожалуй, да.

— Загляните в справочник и вы почувствуете себя так, как будто выиграли обманным путем. Вся ваша последующая жизнь станет бессмысленной. Вы уже не сможете сыграть с ней в открытую и проклянете тот день, когда им воспользовались. Вот тогда вы поймете по-настоящему замечательные слова нашего великого поэта-философа Тринбилла, который в одной из поэм, ярких как скэзон, сказал: «Будущее — это Текон». Так что, мистер Найт, не стоит жульничать. Умоляю вас, отдайте справочник.

I

— Почему бы вам не забрать его силой?



— Силой нельзя. Вы должны отдать добровольно. Мы ничего не можем взять у вас и ничего не можем дать взамен.

— Ты вернёшься не поздно? — В голосе Марджори Карлинг слышалось беспокойство, слышалось что-то похожее на мольбу.

— Но это ложь! Вы ведь заплатили Мэйси за эту комнату.

— Мэйси было заплачено, но он ничего не получил. Он будет считать себя обманутым, но в конце концов все уладится ко всеобщему удовольствию без нарушения нормального хода времени.

— Нет, не поздно, — сказал Уолтер, с огорчением и с чувством вины сознавая, что он лжёт. Её голос раздражал его. Она растягивала слова, у неё было слишком изысканное произношение, даже когда она волновалась.

— Минуточку…

— Не позже двенадцати. — Она могла бы напомнить ему о том времени, когда он ходил в гости с ней. Она могла бы это сделать, но она этого не сделала: это было против её принципов, она не хотела навязывать свою любовь.

— Все было тщательно спланировано, и теперь результат зависит только от вас, мистер Найт. Я целиком полагаюсь на ваше благоразумие. Отдайте справочник. Я переориентируюсь во времени, и вы больше меня никогда не увидите. Ворлас вердаш! Ну, а вам будет что порассказать своим друзьям. Отдайте мне справочник.

— Ну, скажем, в час. Ты сама знаешь, с этих вечеров раньше не уйдёшь.

— Хватит, — рассмеялся Найт. — Я с самого начала понял, что это шутка. Я же…

— Шутка?! — воскликнул Войн. — Да посмотрите на меня!

Но она этого не знала по той простой причине, что её на эти вечера не приглашали, так как она не была законной женой Уолтера Бидлэйка. Она ушла к нему от мужа, а Карлинг был примерным христианином и, кроме того, немного садистом и поэтому отказывался дать ей развод. Уже два года они жили вместе. Всего два года; и он уже перестал любить её, он полюбил другую. Грех потерял своё единственное оправдание, двусмысленное положение в обществе — свою единственную компенсацию. А она ждала ребёнка.

Почти с минуту Найт и Джейн смотрели на белое как полотно лицо с потухшими глазами. Усмешка сбежала с губ Найта. Джейн невольно вздрогнула. Им стало страшно и холодно.

— Боже мой! — Найт бросил беспомощный взгляд на Джейн. — Невероятно. Просто невероятно. Но я ему верю. А ты?

— В половине первого, Уолтер, — умоляла она, отлично зная, что её назойливость только раздражает его и заставляет его любить её ещё меньше. Но она не могла не говорить: её любовь к нему была слишком сильной, её ревность — слишком жгучей. Слова вырывались у неё сами собой, этому не могли помешать никакие принципы. Было бы лучше для неё, а может быть, и для Уолтера, если бы у неё было меньше принципов и если бы она была менее сдержанна в выражении своих чувств. Но с детства её приучили владеть собой. По её мнению, только невоспитанные люди «устраивают сцены». Умоляющее «в половине первого, Уолтер» было все, что могло пробиться сквозь её принципы. Слишком слабый, чтобы тронуть Уолтера, этот взрыв чувств мог вызвать в нем только раздражение. Она это знала и все-таки не могла заставить себя молчать.

Джейн молча кивнула.

— Если мне удастся. — (Ну вот: готово. В его голосе слышалось раздражение.) — Но я не могу обещать, не жди меня. — Потому что, думал он (образ Люси Тэнтемаунт неотступно его преследовал), конечно, он не вернётся в половине первого.

— Как же быть? Если все, что он говорит, правда, то ведь можно ничего не отдавать ему и зажить припеваючи.

— Нет, — чуть слышно произнесла Джейн. — Там может говориться о богатстве, успехе, а вдруг мы увидим разлуку… смерть… Лучше отдай этот справочник.

— Возьмите, — выдавил Найт, протягивая сверток.

Он поправил белый галстук. В зеркале он увидел её лицо рядом со своим. Бледное лицо и такое худое, что в тусклом свете электрической лампочки щеки казались ввалившимися от глубоких теней, отбрасываемых скулами. Вокруг глаз были тёмные круги. Её прямой нос, даже в лучшие времена казавшийся слишком длинным, выступал над худым лицом. Она стала некрасивой, она выглядела утомлённой и больной. Через шесть месяцев у неё родится ребёнок. То, что было отдельной клеткой, группой клеток, кусочком тканей, чем-то вроде червя, потенциальной рыбой с жабрами, шевелилось внутри её и готовилось стать человеком — взрослым человеком, страдающим и наслаждающимся, любящим и ненавидящим, мыслящим, знающим. То, что было студенистым комком внутри её тела, придумает себе бога и будет поклоняться ему; то, что было чем-то вроде рыбы, будет творить и, сотворив, станет полем брани между добром и злом; то, что жило в ней бессознательной жизнью паразитического червя, будет смотреть на звезды, будет слушать музыку, будет читать стихи. Вещь станет индивидом, крошечный комок материи станет человеческим телом с человеческим сознанием. Поразительный процесс созидания происходил внутри её; но Марджори ощущала только тошноту и усталость. Для неё вся эта тайна сводилась к тому, что она подурнела и находилась в постоянной тревоге за своё будущее; физическое недомогание, к которому прибавлялось нравственное беспокойство. Когда она впервые поняла, что беременна, она обрадовалась, несмотря на преследовавший её страх неприятных последствий для её тела и общественного положения. Она надеялась, что ребёнок вернёт ей Уолтера, который уже тогда начал отходить от неё, ребёнок возбудит в нем те чувства, которых не хватало его любви, чтобы быть полной. Она боялась физических страданий и неизбежных трудностей. Но ради того, чтобы усилить привязанность Уолтера, стоило пойти на все страдания, на все трудности. Несмотря ни на что, она была довольна. Сначала казалось, что её надежды оправдались. Узнав, что она ожидает ребёнка, он стал относиться к ней с большей нежностью. Две-три недели она была счастлива, она примирилась со страданиями и неудобствами. Но очень скоро все изменилось: Уолтер встретил ту женщину. В те часы, когда он не ухаживал за Люси, он старался быть как можно более заботливым, но она понимала, что за этой заботливостью скрывается недовольство, что он нежен и внимателен из чувства долга и что он ненавидит ребёнка, который заставляет его считаться с матерью. Его ненависть к ребёнку передалась и ей. Ощущение блаженства исчезло, остался только страх. Страдания и неудобства — вот что сулило ей будущее. А пока что — дурнота, усталость, физическое безобразие. Как может она в этом состоянии отстаивать свою любовь?

Бойн мгновенно встал и, схватив сверток, направился с ним к телефонной будке. Вскоре он вернулся, держа в руке три книги, четвертую крепко прижимал к груди. Положив книги на стол, он какое-то время стоял и молча улыбался.

— Благодарю, — наконец произнес он. — Вы помогли устранить очень серьезную опасность. По справедливости вас следовало бы отблагодарить, но даже самый маленький пустячок из будущего может нарушить естественный ход событий. Впрочем, один знак из будущего я вам покажу.

— Ты любишь меня, Уолтер? — вдруг спросила она.

Бойн сделал шаг назад и поклонился:

Уолтер на мгновение перевёл взгляд своих карих глаз с отражения галстука на отражение её грустных серых глаз, напряжённо смотревших на него. Он улыбнулся. «Если бы она только оставила меня в покое!» — подумал он. Он сжал губы и снова раздвинул их, имитируя поцелуй. Но Марджори не ответила ему улыбкой. Её лицо осталось по-прежнему грустным и беспокойным. Её глаза заблестели, и на её ресницах неожиданно выступили слезы.

— Очень признателен вам обоим. — Затем повернулся и поспешил к выходу.

— А ты не остался бы сегодня вечером со мной? — попросила она, забывая о своём героическом решении никогда не взывать к его любви и не заставлять его делать ничего против воли.

— Эй! — закричал ему вслед Найт. — А как же знак?

Вид её слез, звук её взволнованного, упрекающего голоса наполнил Уолтера смешанным чувством злобы, жалости и стыда.

— Он у мистера Мэйси, — ответил Бойн и исчез.

«Неужели ты не понимаешь, — хотелось ему сказать, но у него не хватило мужества сказать это, — неужели ты не понимаешь, что теперь не так, как было прежде, что теперь не может быть так, как было прежде? А если говорить правду, прежде тоже никогда не было так: я только делал вид, но на самом деле я никогда не любил тебя по-настоящему. Будем друзьями, будем товарищами, мне приятно с тобой, я прекрасно отношусь к тебе. Но, Бога ради, не пичкай меня своей любовью, не насилуй меня. Если бы ты знала, как отвратительна чужая любовь, когда сам не любишь, каким насилием, каким оскорблением она кажется».

Некоторое время Оливер и Джейн сидели молча, стараясь прийти в себя. Наконец осознав, что Бойна с его гипнотизирующим нечеловеческим взглядом больше нет, они посмотрели друг на друга и расхохотались.

Но она плакала. Слезы катились по капле из-под опущенных век. Лицо дрожало и расплывалось в страдальческой гримасе. А он её мучает. Он ненавидел себя. «Какое она имеет право шантажировать меня своими слезами?» При этом вопросе он сам начинал ненавидеть её. Слеза катилась по её длинному носу.

— Ну и напугал он меня, — призналась Джейн.

«Она не имеет права так поступать, не имеет права. Почему она не может вести себя разумно? Потому что она любит меня».

— Здорово сыграно. Прямо новоявленный талант с Третьей авеню. Только непонятно, что ему все-таки было нужно?

«Но я не хочу её любви, не хочу. — Раздражение его усиливалось. — Она не имеет права так себя вести, во всяком случае теперь. Это шантаж, — повторял он про себя, — шантаж. Какое она имеет право шантажировать меня своей любовью или тем, что я когда-то тоже любил её! Да и любил ли я её когда-нибудь?»

— Как что? Твой справочник!

Марджори достала платок и принялась вытирать глаза. Ему было стыдно своих гнусных мыслей. Но причиной стыда была она: это была её ошибка. Ей не следовало бросать мужа. Они отлично могли бы устроиться. Послеобеденные часы у него в мастерской. Это было бы так романтично.

— Не очень-то ценное приобретение. — Найт снова рассмеялся. — А как тебе понравилась эта фраза: «Мэйси было заплачено, но он ничего не получил…» Надеюсь, мистера Мэйси не надули. Интересно, что это за таинственный знак из будущего?

«Но ведь я сам потребовал, чтобы она ушла от мужа».

Внезапно дверь бара распахнулась и в комнату влетел Мэйси.

«Но она должна была понять и отказаться. Она должна была понять, что моя любовь не может продолжаться вечно».

— Где он? Где этот негодяй по имени Бойн?

Но она поступила так, как хотел он: ради него она отказалась от всего, согласилась на двусмысленное положение в обществе. Тоже шантаж. Она шантажировала его своими жертвами. Он возмущался тем, что своими жертвами она взывала к его порядочности и чувству долга.

— В чем дело, мистер Мэйси? — испуганно спросила Джейн. — Что случилось?

«Но если б у неё самой была порядочность и чувство долга, — думал он, — она не стала бы требовать их от меня».

— Где он? — Мэйси забарабанил кулаком по двери мужского туалета. — Эй ты, болтун, вылезай!

Но она ждала ребёнка.

— Он ушел, — сказал Найт. — Ушел как раз перед вами.

«Неужели она не могла сделать так, чтобы его не было?»

— А вы хороши, мистер Найт. Ничего не скажешь! — Мэйси указал дрожащим пальцем на молодого адвоката. — Вот уж не думал, что вы водите дружбу с жульем. И не стыдно!

Он ненавидел ребёнка. Из-за этого ребёнка он чувствовал себя ещё более ответственным перед его матерью, ещё более виноватым, когда причинял ей страдания. Он смотрел, как она вытирает мокрое от слез лицо. Беременность обезобразила и состарила её. На что она вообще рассчитывала? Но нет, нет, нет! Уолтер закрыл глаза и сделал чуть заметное судорожное движение головой. Эту подлую мысль нужно раздавить, уничтожить.

— Да в чем дело? — удивился Найт.

«Как могут такие мысли приходить мне в голову?» — спросил он себя.

— Он заплатил мне сто долларов за эту комнату! — с дрожью в голосе воскликнул Мэйси. — Сто долларов! На всякий случай я отнес банкноту ростовщику Берни. И что вы думаете? Она оказалась фальшивой! Понимаете, фальшивой!

— Не уходи, — повторила она. Её утончённый выговор, манера растягивать слова, высокий голос действовали ему на нервы. — Прошу тебя, не уходи, Уолтер!

— Ой, не могу, — прыснула Джейн. — Это уж слишком. Еще и деньги фальшивые.

В её голосе слышалось рыдание. Снова шантаж. Господи, как мог он дойти до такой низости? И все-таки, несмотря на стыд, а может быть, даже благодаря ему, постыдное чувство все усиливалось. Отвращение к ней усиливалось, потому что он стыдился его; болезненное ощущение стыда и ненависти к самому себе, которое Марджори вызывала в нем, порождало в свою очередь отвращение. Негодование порождало стыд, а стыд в свою очередь усиливал негодование.

— Да, взгляните сами, — Мэйси яростно шлепнул банкноту на стол.

«О, почему она не может оставить меня в покое?» Он страстно, напряжённо желал этого, тем более страстно, что сам он подавлял в себе это желание. (Ибо он не смел его проявить; он жалел её, он хорошо относился к ней, несмотря ни на что; он неспособен был на откровенную, неприкрытую жестокость — он был жесток только от слабости, против своей собственной воли.)

Найт наклонился и принялся внимательно разглядывать стодолларовую бумажку. Вдруг он побледнел, улыбка исчезла с его лица. Сунув руку во внутренний карман пиджака, он вытащил чековую книжку и трясущейся рукой стал ее заполнять.

«Почему она не оставит меня в покое?» Он любил бы её гораздо больше, если бы она оставила его в покое; и она сама была бы гораздо счастливей. Во много раз счастливей. Ей же было бы лучше… Тут ему вдруг стало ясно, что он лицемерит. «И все-таки, какого дьявола она не даёт мне делать то, чего я хочу?»

— Ты что делаешь? — спросила Джейн.

Чего он хотел? Но хотел-то он Люси Тэнтемаунт. Он хотел её вопреки рассудку, вопреки всем своим идеалам и принципам, неудержимо, вопреки своим собственным стремлениям, даже вопреки своему чувству, потому что он не любил Люси; мало того, он ненавидел её. Благородная цель оправдывает постыдные средства. Ну а если цель постыдна, тогда как? Ради Люси он причинял страдания Марджори, которая его любила, которая все принесла ему в жертву, которая была несчастлива. Но и своим несчастьем она шантажировала его.

— Хочу восстановить справедливость, — ответил Найт. — Вот вам ваши сто долларов, мистер Мэйси.

Одна часть его «я» присоединилась к её мольбам и склоняла его к тому, чтобы не поехать на вечер и остаться дома. Но другая часть была сильней. Он ответил ложью — наполовину ложью, в которой была лицемерно оправдывавшая его доля истины; это было хуже, чем неприкрытая ложь.

— Оливер! Ты с ума сошел! Швыряться такими деньгами…

Он обнял её за талию. Само это движение было ложью.

— Я не швыряюсь. «Все уладится ко всеобщему удовольствию, без нарушения нормального хода времени…» Эти деньги принадлежат дьяволу. Дьяволу!

— Ничего не понимаю.

— Но, дорогая, — возразил он ласковым тоном взрослого, который уговаривает ребёнка вести себя как следует, — мне необходимо быть там. Знаешь, там ведь будет отец. — Это была правда: старый Бидлэйк всегда присутствовал на вечерах у Тэнтемаунтов. — Мне необходимо переговорить с ним. О делах, — добавил он неопределённо и внушительно: эти магические слова должны были поставить между ним и Марджори дымовую завесу мужских интересов. Но, подумал он, ложь все равно просвечивает сквозь дым.

— Погляди на банкноту, — прерывающимся голосом произнес Найт. — Гляди внимательно.

— А ты не мог бы встретиться с ним в другое время?

Это была самая настоящая, прекрасно отпечатанная банкнота, с которой на них смотрело дружелюбное лицо Бенджамина Франклина, но только в нижнем правом углу стояло — 2001 год, а под цифрами подпись: Оливер Уилсон Найт, министр финансов США.

— Это очень важное дело, — ответил он, качая головой. — А кроме того, — добавил он, забывая, что несколько оправданий всегда менее убедительны, чем одно, — леди Эдвард специально для меня пригласила одного американского издателя. Он может оказаться полезным; ты знаешь, какие бешеные деньги они платят. Леди Эдвард сказала, что она с удовольствием пригласила бы издателя, но тот, кажется, уехал обратно в Америку. У них неслыханные гонорары, — продолжал он, сгущая дымовую завесу шутливыми замечаниями. — Это единственная страна в мире, где писателям иногда переплачивают. — Он сделал попытку рассмеяться. — А не мешало бы, чтобы мне где-нибудь переплатили как возмещение за все эти бесчисленные заказы по две гинеи за тысячу слов. — Он крепче сжал её в объятиях, наклонился поцеловать её. Но Марджори отвернулась. — Марджори, — умолял он, — не плачь. Не надо. — Он чувствовал себя виноватым и несчастным. Но, Господи, почему она не оставляет его в покое?

— Я не плачу, — ответила она. Щека, к которой он прикоснулся губами, была влажная и холодная.

— Марджори, если ты не хочешь, я не пойду.

— Я хочу, чтобы ты пошёл, — ответила она, все ещё не глядя на него.

— Ты не хочешь. Я останусь.

— Нет, не оставайся. — Марджори посмотрела на него и заставила себя улыбнуться. — Это просто глупо с моей стороны. Было бы нелепо не повидаться с отцом и с этим американцем.

В её устах его собственные доводы казались ему бессмысленными и неправдоподобными. Он содрогнулся от отвращения.

— Подождут, — ответил он, и в его голосе прозвучала злоба. Он злился на самого себя за ложь (почему он не сказал ей всю правду, не скрывая, не прикрашивая? Она ведь все равно знала), и он злился на неё за то, что она напоминала ему о лжи. Ему хотелось, чтобы ложь была забыта, чтобы было так, словно он и не произносил её никогда.

— Нет, нет, я требую. Это было глупо с моей стороны. Прости меня.

Теперь он сопротивлялся, отказывался уходить, просил разрешения остаться. Теперь, когда опасность миновала, он мог позволить себе поломаться. Потому что Марджори — это было ясно — твёрдо решила, что он должен идти. Ему представлялась возможность проявить благородство и принести жертву по дешёвке, даже задарма. Какая гнусная комедия! Но он играл её. В конце концов он согласился уйти, как будто этим он делал ей одолжение. Марджори надела ему на шею кашне, подала цилиндр и перчатки, поцеловала его на прощание, мужественно стараясь казаться весёлой. У неё была своя гордость и свой кодекс любовной чести; и, несмотря на страдания, несмотря на ревность, она держалась за свои принципы: он должен быть свободным, она не имеет права вмешиваться в его жизнь. К тому же самое разумное — это не вмешиваться. По крайней мере ей казалось, что это самое разумное.

Уолтер закрыл за собой дверь и вышел в прохладную ночь. Преступник, бегущий от места преступления, бегущий от вида жертвы, бегущий от жалости и раскаяния, не чувствовал бы большего облегчения. Выйдя на улицу, он глубоко вздохнул: он свободен, он может не вспоминать о том, что было, не думать о том, что будет. Может в течение одного или двух часов жить так, словно нет ни прошлого, ни будущего. Может жить настоящей минутой и только там, где в эту минуту находится его тело. Свободен! Но это было пустое хвастовство: забыть он не мог. Бежать не так легко. Её голос преследовал его. «Я требую, чтобы ты пошёл». Его преступление было не только убийством, но ещё и мошенничеством. «Я требую». Как благородно он отказывался! Как великодушно согласился под конец! Шулерство венчало собой жестокость.

— Господи! — сказал он почти вслух. — Как я мог? — Он чувствовал к самому себе отвращение, смешанное с удивлением. — Но зачем она не оставляет меня в покое! — продолжал он. — Почему она не ведёт себя разумно? — Бессильная злоба снова охватила его.

Он вспомнил то время, когда он желал совершенно иного. Больше всего ему хотелось, чтобы она не оставляла его в покое. Он сам поощрял её преданность. Он вспомнил коттедж, где они прожили несколько месяцев в полном уединении, среди голых меловых холмов. Какой вид на Беркшир! Но ближайшая деревня отстояла за полторы мили. Как тяжела была сумка с провизией! Какая грязь, когда шёл дождь! И воду приходилось таскать из колодца глубиной в добрых сто футов. Но даже тогда, когда он не был занят чем-нибудь утомительным, было ли ему хорошо? Был ли он когда-нибудь счастлив с Марджори — по крайней мере настолько счастлив, насколько должен был бы быть? Он ожидал, что это будет похоже на «Эпипсихидион» [2], — это не было похоже, может быть, потому, что он слишком сознательно стремился к этому, слишком старался сделать свои чувства и свою жизнь с Марджори похожими на поэму Шелли.

— Искусство нельзя принимать слишком буквально. — Он вспомнил, что сказал муж его сестры, Филип Куорлз, когда они однажды вечером разговаривали о поэзии. — Особенно когда речь идёт о любви.

— Даже если искусство правдиво? — спросил Уолтер.