Женщина-оборотень была необходима, чтобы заявить нам протест и продемонстрировать, кто под ударом.

— Все очень просто, — сказал Каролинус. — Сэр Джон ищет те же сведения, что и я. Но он нацелился на сундучок. А я хочу получить ключик к этому сундучку. Сначала тебе следует отправиться за ключиком, Джим. Повторяю, я не могу этого сделать. Я уже стар. Мои истощенные силы, да и многое другое не позволят мне сделать того, что можешь сделать ты. Ты не только из другого мира, другого времени, но все еще, как я уже заметил, находишься в положении подмастерья. Тебе многое простится. Мне — нет. Вот потому-то ты и можешь это сделать.

Темный маг – чтобы обложить меня полностью и иметь право на формальное обвинение и арест.

— Я все еще не понимаю тебя, — сказал Джим. — Что именно я должен сделать?

Мальчик – чтобы наконец-то уничтожить сыгравшего свою роль Дикаря. Вмешаться в последний момент, взять над трупом, убить, пресекая побег и сопротивление: он же не понимает, что мы воюем по правилам, он никогда не сдастся, не отреагирует на приказ неведомого «Дневного Дозора».

После смерти Дикаря у меня не останется никакого выхода. Либо соглашаться на выверт памяти, либо уходить в сумрак. В любом случае Светлана сорвется.

— Я хочу узнать, кто свел Экотти с морскими змеями и заставил их участвовать во вторжении. Он никогда не смог бы сделать это один. Ведь три морских змея могут уберечь от неприятностей один корабль короля Иоанна, а этих змеев в океане больше, чем драконов во всем мире.

Я поежился.

Холодно. Все-таки холодно. Мне показалось, что зима умерла насовсем, только показалось.

— И как все эти змеи попадут сюда? — спросила Энджи.

Вскинув руку, я остановил первую же машину. Заглянул водителю в глаза и приказал:

— Морские змеи приходят из моря, — огрызнулся Каролинус. Он, очевидно, уже полностью пришел в себя после ее рева.

– Поехали.

Импульс был достаточно силен, он даже не спросил, куда надо ехать.

Джим взглянул на Энджи. Энджи без слов смотрела на него.



Мир близился к концу.

— Хорошо, — сказал Джим. — И как мне искать этого «кого бы то ни было»?

Что-то сдвинулось, стронулось, шевельнулись древние тени, прозвучали глухие слова забытых языков, дрожь сотрясла землю.

— Ты отправишься на дно моря, — сказал Каролинус.

Над миром всходила Тьма.

Энджи и Джим изумленно уставились на него.

Максим стоял на балконе, курил, краем уха слыша ворчание Лены. Оно не прекращалось вот уже несколько часов, с того мига, когда спасенная девушка выскочила из машины у метро. Максим услышал о себе все, что только мог представить, и немножко того, что представить был не в состоянии.

— На дно моря? — переспросила Энджи.

То, что он дурак и бабник, готовый подставляться под пули из-за смазливой мордочки и длинных ног, Максим воспринял спокойно. То, что он наглец и сволочь, кокетничающий при жене с затасканной и некрасивой проституткой, – было чуть оригинальнее. Особенно учитывая, что с неожиданной пассажиркой он обменялся лишь парой слов.

Теперь в ход пошла полная чушь. Вспоминались неожиданные командировки, те два случая, когда он заявлялся домой пьяным… действительно пьяным. Делались предположения о количестве его любовниц, о непроходимой тупости и мягкотелости, мешающих служебному росту и хоть мало-мальски приличной жизни.

— Боюсь, что так, — подтвердил Каролинус. — Есть только одно существо, которого слушаются все обитатели моря, включая и змеев, хотя эти и не всегда. Вы называете таких головоногими. Он самый старый и самый большой в океане. Начнем с того, что я не знаю его имени, но твой друг морской дьявол и морские змеи зовут его Гранфер.

Максим покосился через плечо.

Лена ведь даже не накручивала себя, что странно. Сидела на кожаном диване перед здоровенным телевизором «панасоник» и говорила, говорила почти искренне.

— Гранфер… — удивленно повторил Джим.

Она и впрямь так думает?

Это имя ему о чем-то говорило. Не упоминал ли о Гранфере Рррнлф?

Что у него толпа любовниц? Что он спас незнакомую девушку из-за красивой фигурки, а не из-за свистящих в воздухе пуль? Что они плохо, бедно живут? Они, купившие три года назад прекрасную квартиру, обставившие ее как игрушку, на Рождество ездившие во Францию?

Голос жены был уверенный. Голос был обвиняющий. Голос был страдающий.

— Ты найдешь его на дне моря, далеко от берега, но не глубоко, потому что он теперь настолько велик, что, для того чтобы оставаться в живых, должен постоянно есть. Своими десятью щупальцами, достигающими двухсот, а то и трехсот футов в длину, он способен поймать все, что проплывает достаточно близко, включая действительно крупных существ, таких, как киты-убийцы, о которых я упоминал раньше; один из них может оказаться вполне подходящей для Гранфера пищей. — Каролинус задумчиво помолчал. — На самом деле, — продолжил он, — даже самый большой кит не слишком велик для того, чтобы Гранфер мог его поймать. Но я думаю, что его диета состоит в основном из двухсотфунтовых тунцов и рыбы помельче. Ты, Джим, для него слишком маленький кусочек.

Максим щелчком отправил сигарету вниз. Посмотрел в ночь.

Тьма, Тьма надвигается.

— Он не пойдет, — быстро сказала Энджи.

Он убил – там, в туалете, Темного мага. Одно из самых отвратительных порождений вселенского Зла. Человека, несущего в себе злобу и страх. Выкачивающего из окружающих энергию, подминающего чужие души, превращающего белое в черное, любовь в ненависть. Как обычно, один на один с целым миром.

— Он пойдет! — рявкнул Каролинус. — Он маг, и даже Гранфер прекрасно знает, что таких людей трогать нельзя. Кроме того, Гранфер найдет его и его вопрос скорее интересным, чем аппетитным. О, он немного поворчит. Все старики ворчат… кроме меня, но это…

Вот только раньше такого не случалось. Два дня подряд наталкиваться на эти дьявольские отродья: либо они вылезли из своих зловонных нор, либо его зрение становится лучше.

Вот и сейчас.

Его прервали. Сквозь незастекленные бойницы ворвался шум, который заполнил двор и, несмотря на большую высоту, достиг комнаты. Шум состоял из мужских криков и ударов металла о металл, Джим слышал такой шум и раньше — это была работа множества мечей, ударяющих по другим мечам, броне и щитам.

Максим смотрел с высоты десятого этажа и видел не ночной город в россыпи огней. Это – для других. Для людей слепых и беспомощных. Он видел сгусток Тьмы, болтающийся над землей. Невысоко, на уровне десятого – двенадцатого этажа, пожалуй.

Максим видел очередное порождение Тьмы.

Джим бросился к двери.

Как всегда. Как обычно. Но почему так часто, почему подряд? Уже третий! Третий за сутки!

Тьма мерцала, колебалась, двигалась. Тьма жила.

— Подожди! — крикнула Энджи.

А за спиной Лена усталым, несчастным, обиженным голосом перечисляла его грехи. Встала, подошла к балконной двери, словно сомневаясь, что Максим слышит. Хорошо, пусть так. Хоть детей не разбудит, если, конечно, они спят. Почему-то Максим сомневался.

— Наплюй на это, — быстро проговорил Каролинус. — Ты сказал, здесь сэр Джон. Я поговорю с ним. Помоги мне спуститься к высокому столу.

Если бы он действительно верил в Бога. По-настоящему. Но той слабой веры, что согревала Максима после каждой акции очищения, уже почти не осталось. Не может быть Бога в мире, где процветает Зло.

— Не глупи, — сказала Энджи, повернувшись к магу. — Ты еще не в том состоянии, чтобы куда-то идти.

Но если бы он был или хотя бы в душе Максима оставалась настоящая вера. Он упал бы сейчас на колени, на грязный, крошащийся бетон, вскинул руки к сумрачному, ночному небу, к небу, где даже звезды горели тихо и печально. И закричал бы: «За что? За что, Господи? Это выше моих сил, выше меня! Сними с меня этот груз, прошу тебя, сними! Я не тот, кто нужен! Я слаб».

Кричи – не кричи. Не он возложил на себя этот груз. Не ему и снимать. Пылает, разгорается впереди черный огонек. Новое щупальце Тьмы.

— Ах так? — Каролинус исчез. Исчез вместе с кроватью.

– Лена, извини. – Он отстранил жену, шагнул в комнату. – Мне надо уехать.

Она замолчала на полуслове, и в глазах, где только что стояло лишь раздражение и обида, мелькнул испуг.

Джим и Энджи переглянулись и выбежали в коридор, спустились по лестнице, пробежали через большой зал мимо высокого стола, около которого с раздраженным видом сидел в своей кровати Каролинус, и выбежали во двор.

– Я вернусь. – Он быстро пошел к двери, надеясь избежать вопросов.

Перед ними предстал водоворот мужских тел, схватившихся в рукопашной. Среди них был Чендос, а также сэр Жиль. Но здесь же находился и сэр Брайен Невилл-Смит, ближайший друг и соратник Джима, которого выражал желание видеть Чендос в связи со сложившейся ситуацией, касавшейся и его.

– Максим! Максим, подожди!

Переход от ругани к мольбе был молниеносным. Лена кинулась вслед, схватила за руку, заглянула в лицо – жалко, заискивающе.

Сэр Брайен и сэр Жиль с несколькими воинами атаковали вход в большой зал. Они пытались прорваться мимо сэра Джона и нескольких воинов, стойко защищавших двери.

– Ну прости, прости меня, я так испугалась! Прости, я глупостей наговорила, Максим!

Стоя на почтительном расстоянии, за побоищем наблюдали другие воины и множество слуг. Там же, на голову возвышаясь над самым высоким, стоял Дэффид ап Хайвел, четвертый из соратников Джима, который был с ним в Презренной Башне и в экспедиции по спасению английского наследного принца во Франции. Он, должно быть, мчался во весь опор, подумал Джим, коли так быстро покрыл путь от лагеря разбойников до замка.

Он смотрел на жену, мгновенно утратившую агрессивность, капитулировавшую, готовую на все, лишь бы он, глупый, развратный, подлый, не вышел из квартиры. Неужели что-то появилось в его лице – что-то, испугавшее Лену сильнее, чем бандитская разборка, в которую они встряли?

– Не пущу! Не пущу тебя никуда! На ночь глядя!..

Дэффид стоял, небрежно облокотившись на свой длинный лук. Его обманчиво худое тело с широкими и сильными плечами являло почти образец лени — при цепком профессиональном интересе, который он выказывал, наблюдая за сражающимися. Однако он не обнаруживал желания присоединиться к той или иной стороне, в отличие от Брайена и Жиля, которые, каким бы немыслимым это ни казалось, пробивали себе дорогу к замку.

– Со мной ничего не случится, – мягко сказал Максим. – И тише, дети проснутся. Я скоро вернусь.

– Не думаешь о себе, так подумай о детях! Обо мне подумай! – Лена молниеносно сменила тактику. – А если номер машины запомнили? А если сейчас явятся: ту стерву искать? Что мне делать?

Но теперь зрители заметили Энджи и Джима. Послышались выкрики «милорд» и «миледи», и слуги начали исчезать со двора так же мгновенно, как это умел Арагх.

– Никто не явится. – Максим почему-то знал, что это правда. – А если вдруг – дверь крепкая. Кому звонить – ты тоже знаешь. Лена, пропусти.

Жена застыла поперек дверей, распростерши руки, запрокинув голову, почему-то зажмурившись, будто ожидая, что он сейчас ударит.

Выкрики достигли и сражавшихся, и потихоньку сражение прекратилось. Все лица повернулись в сторону входа с подъемной решеткой.

Максим осторожно поцеловал ее в щеку и отодвинул с дороги. Вышел в прихожую, сопровождаемый совсем уж растерянным взглядом. Из комнаты дочери слышалась неприятная, тяжелая музыка – не спит, магнитофон включила, лишь чтобы заглушить их злые голоса, голос Лены.

– Не надо! – умоляюще прошептала жена вслед.

Он накинул куртку, мимолетно проверив, все ли на месте во внутреннем кармане.

– Ты о нас совсем не думаешь! – будто по инерции, уже ни на что не надеясь, сдавленно выкрикнула Лена. Музыка в комнате дочери стала громче.

– А вот это неправда, – спокойно сказал Максим. – Как раз о вас я и думаю. Берегу.

Когда сражавшиеся узнали Джима и Энджи, на их лицах появилось виноватое выражение. Ни Жиль, ни Брайен не смели посмотреть им в глаза, и даже красивое лицо сэра Джона казалось смущенным. Взгляд Джима стал еще мрачнее, когда он заметил, что за ними, несколько поодаль, лежат несколько его воинов, не то без сознания, не то мертвых.

Он спустился на один пролет, не хотелось ждать лифта, прежде чем его догнал выкрик жены, неожиданный: она не любила выносить сор из избы и никогда не ругалась в подъезде.

– Лучше бы ты любил, чем берег!

Джим вышел во двор, его гнев разгорался с каждой минутой.

Максим пожал плечами и ускорил шаг.



— Что тут происходит…

Вот здесь я стоял, зимой.

Продолжить он не успел. Джон Чендос уже поднял забрало и улыбался ему.

— Мои глубочайшие извинения! — прозвенел голос Чендоса. — Если в этом и есть чья-то вина, то только моя. Это было мое необдуманное предложение, когда я вновь увидел сэра Брайена; я знаю его по многим турнирам и высокого мнения о нем. Это была просто игра, небольшая тренировка; я и несколько твоих воинов, которые тоже заинтересовались, должны были удерживать вход в зал, пользуясь затупленным оружием, а сэр Жиль и сэр Брайен с таким же числом воинов пытались прорваться сквозь нас.

Все было так же, глухая подворотня, шум машин за спиной, слабый свет фонарей. Только холоднее гораздо.

— Вижу, — мрачно сказал Джим.

И все казалось простым и ясным, как для молоденького американского полицейского, вышедшего в первое патрулирование.

Охранять закон. Преследовать Зло. Защищать невиновных.

— Да, — продолжал Чендос, — если кто-нибудь из атакующих сумеет дотронуться до первого бревна портика, то им присуждается победа. Но я признаю, мы заслужили твое недовольство, и униженно прошу прощения у тебя и у твоей леди, которую вижу у входа в зал. Возможно, было глупо с нашей стороны поднимать тревогу в замке. Во всяком случае, как я уже сказал, во всем надо винить только меня…

Как было бы здорово, оставайся все и всегда таким же простым и ясным, как в двенадцать или двадцать лет. Если бы в мире и впрямь было лишь два цвета: черный и белый. Вот только самый честный и простодушный полицейский, воспитанный на громких звездно-полосатых идеалах, рано или поздно поймет: на улицах есть не только Тьма и Свет. Есть еще договоренности, уступки, соглашения. Информаторы, ловушки, провокации. Рано или поздно приходится сдавать своих, подбрасывать в чужие карманы пакетики с героином, бить по почкам, аккуратно, чтобы не оставалось следов.

И все – ради тех, самых простых, правил.

Он оборвал свою речь на полуслове, так как в этот момент во дворе, все еще сидя в подушках на своей кровати, появился Каролинус.

Охранять закон. Преследовать Зло. Защищать невиновных.

Мне тоже пришлось это понять.

Когда Джим обернулся взглянуть на него, Каролинус выпалил старому рыцарю:

Я прошел по узкой кирпичной кишке, поддел ногой обрывок газеты, валявшийся у стены. Вот здесь истлел несчастный вампир. Действительно несчастный, виновный лишь в том, что позволил себе влюбиться. Не в вампиршу, не в человека, а в жертву, в пищу.

— Ну? Я жду. Джон Чендос, прошу на несколько слов!

Вот здесь я плеснул из чекушки водкой, обжигая лицо женщины, которую мы же, Ночной Дозор, отдали на пропитание вампирам.

Как они, Темные, любят говорить: «Свобода»! Как часто мы объясняем себе самим, что у свободы есть границы.

И все это, наверное, абсолютно правильно. Для тех Темных и Светлых, что просто живут среди людей, превосходя их по возможностям, но ничем не отличаясь по стремлениям. Для тех, кто выбрал жизнь по правилам, а не противостояние.

Но стоит лишь выйти на рубеж, тот незримый рубеж, где стоим мы, дозорные, разделяя Тьму и Свет…

Глава 11

Это война. А война преступна всегда. Всегда, во все времена, в ней будет место не только героизму и самопожертвованию, но еще и предательству, подлости, ударам в спину. Иначе просто нельзя воевать. Иначе – ты заранее проиграл.

Джим отвел глаза от мага, оглядел хорошо утоптанный двор, скользнул взором по тем, кто только что сражался, и остановил его на телах лежавших неподвижно воинов. Он опять повернулся к Каролинусу:

Да что же это такое, в конце концов! За что стоит драться, за что вправе я драться, когда стою на рубеже, посредине, между Светом и Тьмой? У меня соседи – вампиры! Они никогда – во всяком случае, Костя, – никогда не убивали. Они приличные люди с точки зрения людей. Если смотреть по их деяниям – они куда честнее шефа или Ольги.

Где же грань? Где оправдание? Где прощение? Я не знаю ответа. Я ничего не в силах сказать, даже себе самому. Я уже плыву по инерции, на старых убеждениях и догмах. Как могут они сражаться постоянно, мои товарищи, оперативники Дозора? Какие объяснения дают своим поступкам? Тоже не знаю. Но их решения мне не помогут. Тут каждый сам за себя, как в громких лозунгах Темных.

— Тут есть раненые, которым нужна помощь.

И самое неприятное: я чувствовал, что, если не пойму, не смогу нащупать этот рубеж, я обречен. И не только я один. Погибнет Светлана. Ввяжется в безнадежную попытку спасти ее шеф. Рухнет вся структура московского Дозора.

— А, эти, — махнул рукой Каролинус. — Несколько разбитых голов!

«Оттого, что в кузнице не было гвоздя».

Я еще постоял, опираясь рукой о грязную кирпичную стену. Вспоминал, кусая губы, пытаясь найти ответ. Не было его. Значит – судьба.

Пройдя уютным тихим двором, я вышел к «дому на ножках». Советский небоскреб вызывал какое-то подспудное уныние, совершенно неоправданное, но яркое. Похожее чувство я иногда испытывал, когда проезжал в поезде мимо заброшенных деревень или полуразрушенных элеваторов. Неуместность, слишком сильный замах, кончившийся ударом по воздуху.

– Завулон, – сказал я, – если ты слышишь…

Тела на земле зашевелились, подняли головы, сели и огляделись, затем медленно поднялись на ноги.

Тишина, обычная тишина позднего московского вечера – рев машин, кое-где музыка из окон и безлюдье.

– Ты все равно не мог рассчитать все, – произнес я в пустоту. – Никак не мог. Всегда есть развилки реальности. Будущее не определено. Ты это знаешь. И я тоже знаю.

— Мы использовали затупленное оружие, — сказал Брайен. — Ты же не думаешь, что мы хотели кому-то зла?

Я пошел через дорогу, не оглядываясь по сторонам, не обращая внимания на машины. Я ведь на задании, верно?

Сфера отстранения!

Джим мрачно посмотрел на него, и его гнев внезапно улетучился, как воздух из лопнувшего воздушного шара. Так уж созданы эти люди. Сражение для них забава, а забава — сражение. Их не изменить, как не изменить путь земли по ее орбите вокруг солнца. К этому надо просто привыкнуть.

Звякнул, застывая на рельсах, трамвай. Машины сбавили ход, объезжая пустоту, в центре которой был я. Все перестало существовать – только здание, на крыше которого мы вели бой три месяца назад, темнота, проблески энергии, невидимой человеческим взором.

И эта мощь, которую дано узреть немногим, нарастала.

Здесь был центр тайфуна, я не ошибся. Меня вели именно сюда? Прекрасно. Я пришел. Завулон, ты все-таки помнишь то маленькое постыдное поражение. Не можешь не помнить, как получил пощечину в присутствии своих же рабов.

Помимо всех высоких целей – я понимаю, что для него они высоки, – в нем кипит еще одно желание, бывшее когда-то простой человеческой слабостью, а ныне неизмеримо усиленное сумраком.

Отомстить. Расквитаться.

Переиграть бой заново. Помахать кулаками после драки.

— К счастью, мертвых нет, — весело сказал за его спиной Каролинус. — Я ничего не могу поделать с мертвыми. Идемте! К высокому столу!

Во всех вас, великих магах – и Светлых, и Темных, – есть эта черта – пресыщенность обычной схваткой, стремление победить
изящно.Унизить противника. Вам скучны простые победы, они в прошлом. Великое противостояние выродилось в бесконечную шахматную партию. Как для Гесера, великого Светлого мага, что с таким удовольствием издевался над Завулоном, приняв чужой облик.

Для меня противостояние еще не стало игрой.

Может быть, в этом и скрыт мой шанс.

Я достал из кобуры пистолет, снял его с предохранителя. Вдохнул – глубоко-глубоко, будто готовясь нырнуть. Пора.



Джим кисло посмотрел на него: — А тебе не кажется, что если ты в состоянии скакать по всей округе, таская за собой кровать, то мог бы одеться подобающим образом?

Максим чувствовал, что в этот раз все решится быстро.

Не будет ночного бдения в засаде. Долгого выслеживания тоже не будет. Озарение в этот раз пришло слишком яркое, и не только ощущение чужого, враждебного присутствия, а еще и четкая наводка на цель.

Каролинус с удивлением взглянул на свою ночную рубашку, которую он вытребовал. В четырнадцатом веке не было принято надевать на ночь рубашку. Большинство людей спали нагишом или в своей дневной одежде. Но не Каролинус. Он обычно надевал еще и ночной колпак.

Он доехал до перекрестка улицы Галушкина и Ярославской, остановился во дворе многоэтажного здания. Посмотрел на тлеющий черный огонек, медленно перемещающийся внутри здания.

— Ты совершенно прав, мой мальчик, — сказал он и опять исчез вместе с кроватью.

Темный маг – там. Максим уже воспринимал его реально, почти зримо. Мужчина. Слабые способности. Не оборотень, не вампир, не инкуб. Именно Темный маг. Учитывая невысокую силу, проблем не будет. Проблема в другом.

Максим мог только надеяться и молиться, что это не будет происходить так часто. День за днем уничтожать порождения Тьмы – тяжело не только физически. Есть еще и тот, самый страшный миг, когда кинжал пронзает сердце врага. Миг, когда все вокруг начинает дрожать, балансировать, краски тускнут, звуки меркнут, движения замедляются. Что он сделает, если однажды ошибется? Если не врага рода человеческого ликвидирует, а убьет обычного человека? Он не знал.

Все зрители к этому времени уже разошлись, даже те, кто участвовал в сражении, убрались подальше с глаз Джима.

Но ведь нет выхода, раз только он в целом мире способен отличить Темных от простых людей. Если только в его руки вложено – Богом, судьбой, случаем – оружие.

— Все могут идти, — хрипло сказал Джим через головы стоящих перед ним рыцарей. — И в следующий раз без моего разрешения не устраивайте ничего подобного.

Максим достал деревянный кинжал. Посмотрел на игрушку с легкой тоской и смятением. Не он выстругивал когда-то этот кинжал, не он дал ему громкое звучное имя «мизерикорд».

Послышался хор: «Да, милорд!» — и воины разбрелись в разные стороны, как провинившиеся школяры. Джим развернулся и первым вошел в зал. Когда все расселись за высоким столом, Каролинус уже находился там, он сидел на скамье, одетый в свою обычную мантию ярко-красного цвета. Кровати нигде не было видно.

Им было тогда по двенадцать лет, ему и Петьке, его лучшему и, пожалуй, единственному в детстве, да что уж скрывать, единственному в жизни, другу. Они играли в какие-то рыцарские баталии, недолго, правда, в их детстве было много развлечений и без всяких компьютеров-дискотек. Играли всем двором, одно-единственное недолгое лето, выстругивая мечи и кинжалы, рубясь вроде бы в полную силу, но осторожно. Хватало ума понять, что и деревяшкой можно выбить глаз или порезаться до крови. Странное дело, с Петькой они всегда оказывались в разных лагерях. Может быть, потому, что тот был чуть младше и Максим слегка стеснялся юного друга, глядящего на него восторженными глазами и ходящего следом молчаливым влюбленным хвостиком. И это было совсем обыденно, когда в очередной баталии Максим выбил из рук Петьки деревянный меч – тот ведь почти не отбивался от него – и закричал: «Ты пленен!»

Только потом случилось что-то странное. Петька молча протянул ему этот кинжал и сказал, что доблестный рыцарь должен покончить с его жизнью этим «мизерикордом», а не унижать пленением. Это была игра, конечно же, игра, вот только что-то дрогнуло в Максиме, когда он ударил, изобразил удар деревянным кинжалом. И был нестерпимо короткий миг, когда Петька смотрел то на его руку, остановившую игрушечное оружие у замызганной белой футболки, то ему в глаза. А потом вдруг буркнул: «Оставь, это тебе трофей будет».

Возможно, престарелый маг устроил так специально, но Джим обнаружил, что сидит рядом с Каролинусом, сэр Джон — во главе стола, а с другой стороны, напротив Джима, расположились сэр Жиль и сэр Брайен, причем сэр Брайен и Джим оказались напротив друг друга. Дэффид ап Хайвел сидел в сторонке, рядом с Брайеном.

Максим принял деревянный кинжал с удовольствием, без колебаний. И как трофей, и как подарок. Вот только почему-то никогда не брал с собой в игру. Хранил дома, старался забыть, словно стеснялся неожиданного подарка и собственной слюнявости. Но помнил, всегда помнил. И даже когда вырос, женился, когда стал подрастать собственный ребенок – не забыл. Игрушечное оружие валялось вместе с детскими фотоальбомами, конвертиками с прядками волос, прочей сентиментальной ерундой. До того дня, когда Максим впервые почувствовал присутствие в мире Тьмы.

Тогда деревянный кинжал будто позвал его. И обернулся подлинным оружием, беспощадным, безжалостным, непобедимым.

А Петьки уже нет. Их развела юность: разница в один год велика для детей, но для подростков это настоящая пропасть. Потом развела жизнь. Они улыбались друг другу при встрече, жали руки, несколько раз хорошенько выпили вместе, вспоминая детство. Потом Максим женился, переехал, связь почти прервалась. А этой зимой, совершенно случайно, донеслось известие. Сказала мать, которой он регулярно, как положено хорошему сыну, звонил по вечерам. «А Петю помнишь? Вы с ним такими друзьями были в детстве, не разлей вода».

Тем временем Джим уже начал сожалеть о том, как вел себя во дворе. Он был мягким человеком, редко выходил из себя и всегда потом раскаивался, даже в тех случаях, когда оказывался прав. Сэр Брайен многообещающе улыбался ему, поэтому он, насколько мог весело, улыбнулся в ответ.

Он помнил. И сразу понял, к чему такое вступление.

Разбился насмерть. Упал с крыши какого-то высотного здания, и зачем его туда понесло посреди ночи? Может быть, хотел покончить с собой, может быть, напился, только врачи говорят, что трезвым был. А может быть, убили. Работал-то в какой-то коммерческой организации, получал немало, родителям помогал, на хорошей машине ездил.

— Ты там неплохо потрудился, Брайен, — сказал он. — И ты, Дэффид. Рад видеть вас обоих, хотя мы только вчера расстались!

«Наркотиков обкурился, – жестко сказал тогда Максим. Так жестко, что мать даже не решилась спорить. – Обкурился, он всегда странноватый был».

И сердце не екнуло, не сжалось. Вот только вечером он сам почему-то напился. А потом пошел и убил женщину, чья Темная сила вынуждала окружающих бросать любимых и возвращаться к законным женам, убил немолодую ведьму, сводницу и разлучницу, которую безрезультатно выслеживал уже две недели.

Он протянул руку через стол. Брайен крепко пожал ее, Дэффид тоже, но очень кратко.

Петьки нет, много лет нет того мальчика, с которым он дружил, и три месяца, как нет Петра Нестерова, которого он видел раз в год, а то и реже. А подаренный кинжал остался.

Наверное, не зря она была, их неловкая детская дружба.

— И в самом деле, сэр Брайен! — сказал сэр Джон. — Клянусь Господом, между ним и дверью оставался только я, и у меня не было никаких сомнений, что он обойдет меня и первым притронется к ней, по крайней мере на миг, своей ногой.

Максим поиграл в ладони деревянным кинжалом. Ну почему, почему он один? Почему нет рядом друга, способного снять хотя бы часть тяжести с плеч? Так много Тьмы вокруг, и так мало Света.

Почему-то вспомнилась последняя, вдогонку выпаленная фраза Лены: «Лучше бы ты любил, чем берег».

Внутри у Джима что-то дернулось. Упоминание Господа делало заявление сэра Джона почти официальным. Большинство обычных клятв включало упоминания святых или мучеников. Чендос имел репутацию человека, лучше всех в королевстве владеющего мечом. Если Брайен смог один на один выдержать схватку с ним и даже превзойти старого рыцаря, то, по признанию Чендоса, его друга можно считать первым мечом королевства. Все остатки раздражения Джима улетучились.

«А это не одно и то же?» – мысленно отпарировал Максим.

Да нет, наверное, не одно. Только вот что делать человеку, для которого любовь – сражение, который бьется против, а не за?

— Но ради… — Джим вовремя остановился, он хотел сказать «ради Бога», но сообразил, что для этих людей это прозвучит совсем не так, как ему хотелось.

Против Тьмы, а не за Свет.

Не за Свет, а против Тьмы.

— Ради всего святого! Брайен, я рад слышать это!

– Я страж, – сказал Максим. Самому себе, вполголоса, будто стесняясь говорить вслух. Это шизики сами с собой разговаривают. А он не шиз, он нормальный, он более чем нормален, он видит древнее Зло, ползущее в мир.

Ползущее или давным-давно здесь поселившееся?

Лицо Брайена внезапно стало смиренным.

Это сумасшествие. Нельзя, никак нельзя сомневаться. Если он потеряет хотя бы часть своей веры, позволит себе расслабиться или искать несуществующих союзников, ему конец. Деревянный кинжал не обернется светоносным клинком, изгоняющим Тьму. Очередной маг сожжет его колдовским огнем, ведьма зачарует, оборотень разорвет в клочки.

Страж и судия!

— Прошу тебя, Джеймс, — сказал он, — не принимай слова сэра Джона всерьез. Он стоял одной ногой на пороге, и, так как его щит был с другой стороны, ему пришлось противостоять мне всего лишь одним мечом, он вынужден был держаться под углом ко мне, и это ставило его в очень невыгодное положение…

Он не должен колебаться.

Клочок Тьмы, болтающийся на девятом этаже, вдруг пополз вниз. Сердце зачастило: Темный маг шел навстречу своей судьбе. Максим выбрался из машины, бегло осмотрелся. Никого. Как обычно, что-то, скрытое в нем, разгоняет случайных свидетелей, освобождает поле боя.

— Хватит! Хватит! — со смехом оборвал его Чендос. — Кончилось тем, что ты проиграл, когда уже почти выиграл. Но я сказал то, что думаю. — Он наполнил кубок вином из кувшина, который стоял на столе. — Раз уж мы все собрались, господа, давайте перейдем к делу, — сказал он и взглянул в конец стола. — Маг…

Поле боя? Или эшафот?

Страж и судия?

— Самое время, — засуетившись, перебил его Каролинус. Он взглянул прямо на Чендоса: — В сложившейся ситуации есть еще много такого, чего ты не понимаешь, Джон.

Или палач?

Да какая разница! Он служит Свету!

— Да, кстати, — прервал его Джим, — сэр Джон, разреши мне представить тебя Сильванусу Каролинусу, одному из трех величайших магов мира.

Знакомая Сила наполняла тело, будоражила. Держа руку за отворотом пиджака, Максим шел к подъезду, навстречу спускающемуся в лифте Темному магу.

Быстро, все надо сделать быстро. Все-таки еще не совсем ночь. Могут увидеть. А никто и никогда не поверит в его рассказ, в лучшем случае светит психушка.

— Спасибо, сэр Джеймс, — ответил Чендос, не отводя глаз от Каролинуса, — но я хорошо знаю мага. Почему ты говоришь мне это, Каролинус?

Окликнуть. Назваться. Выхватить оружие.

Мизерикорд. Милосердие. Он страж и судия. Рыцарь Света. Вовсе не палач!

— Можешь ли ты представить ситуацию, которую знаешь лучше меня? — резко проговорил Каролинус.

Этот двор – поле боя, а не эшафот!

Максим остановился перед дверью подъезда. Услышал шаги. Щелкнул замок.

Последовало молчание. Потом Чендос медленно покачал головой.

И ему захотелось взвыть от обиды и ужаса, закричать, проклиная небеса, судьбу и свой небывалый дар.

Темный маг оказался ребенком.

— Ты беспокоишься о французском вторжении, — продолжил Каролинус, — но ты должен знать, что в одиночку, без союзников, французы в данный момент боятся Англии. На сей раз у них есть союзники, но не среди людей. Это морские змеи из океанских глубин. Эти создания в два раза больше драконов, и их много. Более того, они могут обеспечить кораблям короля Иоанна полную безопасность при пересечении Английского канала.

Тоненький темноволосый мальчишка. Самый обычный внешне – вот только Максиму был виден дрожащий вокруг ореол Тьмы.

Ну почему? Еще никогда такого не случалось. Он убивал женщин и мужчин, молодых и старых, но никогда еще не попадались дети, продавшие душу Тьме. Максим даже не задумывался об этом, то ли не желая признавать саму возможность подобного, то ли заранее отказываясь принимать решение. Может быть, он остался бы дома, зная, что его будущей жертве всего двенадцать лет.

Сэр Джон долго смотрел на Каролинуса.

Мальчик стоял в дверях подъезда, недоуменно глядя на Максима. На какой-то миг ему показалось, что пацан сейчас развернется и бросится назад, захлопнув тяжелую кодовую дверь: ну беги же, беги!

— Да, — наконец медленно проговорил он, — как ты и сказал, я не могу представить себе ситуацию, о которой ты знал бы меньше, чем я, маг. И ты только что доказал это. Но почему эти змеи хотят помочь королю Иоанну опустошить наш святой остров?

Мальчик сделал шаг вперед, придержал дверь, чтобы не хлопнула слишком сильно. Посмотрел в глаза Максиму – чуть насупившись, но без всякого страха. Совсем непонятно. Он не принял Максима за случайного прохожего, он понял, что его поджидали. И сам идет навстречу. Не боится? Уверен в своей Темной силе?

— Змеев нисколько не интересуем ни мы, ни наш остров, — резко возразил Каролинус, — они хотят уничтожить всех местных драконов и захватить их клады. Это длинная история, слишком длинная, чтобы вдаваться в нее сейчас. Но у морских змеев давно чешутся лапы предпринять что-нибудь против британских драконов. Эти создания являются естественными врагами друг друга. Они, конечно, редко встречаются, так как одни постоянно живут на земле и редко приближаются к морю, а другие живут в основном в воде и редко приближаются к суше. В то же время они соперничают за обладание золотом и драгоценными камнями и ненавидят друг Друга.

– Вы Светлый, я вижу, – сказал мальчишка. Негромко, но уверенно.

– Да. – Слово далось с трудом, вылезло из горла неохотно, упираясь и отводя глаза. Проклиная себя за слабость, Максим протянул руку, взял мальчишку за плечо: – Я судия.

— Я понимаю… — начал было сэр Джон, но внезапно прервал свою речь. — Э… доброе утро, миледи. Всегда большая честь и удовольствие видеть миледи, но у нас здесь нечто вроде военного совета…

Он все равно не испугался.

— …и женщин не приглашали? — колко заметила Энджи, садясь на край скамьи рядом с Джимом. — О, я все прекрасно понимаю, сэр Джон. Более того, как заинтересованное лицо в той экспедиции, которую ты затеял, я, в конце концов, пришла к заключению, что наш дом здесь, в Маленконтри, и, коли Джим уедет, кто-то должен остаться присматривать за домом, а в довершение ко всему этим кем-то буду я. Мне это не нравится. Я честно говорю, мне это совсем не нравится. Хотя мне придется с этим смириться. Но это вовсе не означает, что я не должна знать всего, что происходит. Поэтому рассматривайте меня, благородные господа, как члена совета.

– Я видел сегодня Антона.

Какого Антона? Максим промолчал, недоумение отразилось в глазах.

Джим благодарно посмотрел на нее. Энджи сверкнула глазами в его сторону, но потом ее взгляд потеплел. Джим продолжал благодарно улыбаться, пока слова Чендоса вновь не привлекли его внимания к тому концу стола, где сидел старый рыцарь.

– Вы из-за него ко мне пришли?

— Как миледи пожелает, — сказал Чендос и опять повернулся к Каролинусу: — Ну, как я уже сказал, маг, теперь я понимаю, почему морские змеи захотели одолеть наших драконов. Но почему в союзе с королем Иоанном? Мы должны выяснить…

– Нет. Из-за тебя.

— Вот именно, — перебил его Каролинус, — поэтому-то…

– Зачем?

Мальчишка держался чуть вызывающе, будто у него был когда-то с Максимом долгий спор, будто Максим в чем-то виноват и обязан сознавать свою вину.

— …должны выяснить это, — в свою очередь твердо оборвал его Чендос, — как можно скорее, отправив этих благородных рыцарей во Францию, где и готовится экспедиция, так как, по нашим понятиям, король Иоанн там, вместе со всем своим двором.

– Я судия, – повторил Максим. Ему захотелось повернуться и убежать. Все складывалось не так, неправильно! Темный не мог оказаться ребенком, ровесником его собственной дочери. Темный маг должен был обороняться, нападать, убегать, но не стоять с обиженным видом, будто он имеет на это право.

— Джон, — сказал Каролинус, — ты просто дурак.

Будто что-то может служить ему защитой.

– Как тебя зовут? – спросил Максим.

Сэр Джон был одним из влиятельнейших придворных Европы. Его воспитанность, сдержанность и вежливость по отношению к кому бы то ни было достойному уважения вошли в поговорку. Но он все же был еще и рыцарем и на слова Каролинуса отреагировал как и следует рыцарю.

– Егор.

– Мне крайне неприятно, что так получилось. – Максим говорил искренне. И никакого садистского удовольствия от оттягивания убийства не испытывал. – Черт возьми. У меня дочка твоих лет!

— Сэр! — произнес Чендос. И его тон соответствовал гневному блеску в его глазах.

Почему-то это обижало больше всего.

– Но если не я, так кто же?

— Ты должен выслушать меня, Джон, — настаивал Каролинус не двигаясь. — Дело в том, что ответ на этот вопрос находится не при дворе короля Иоанна, а в другом месте. Ты знаешь, что он назначил первым министром итальянца Экотти?

– О чем вы? – Мальчик попытался сбросить его руку. Это придало решимости.

Мальчик-девочка, взрослый-ребенок. Какая разница! Тьма и Свет – вот все различие.

– Я должен спасти тебя, – сказал Максим. Свободной рукой он достал из кармана кинжал. – Должен – и спасу.

— О да! — Чендос вновь обрел контроль над своим лицом, но в его голосе все еще звучали нотки гнева. — Да, это итальянец, э… волшебник. Конечно, я знаю, кого ты имеешь в виду!

— Колдун, Джон, колдун! — сказал Каролинус. — Порода редкая, но подлая. Они не волшебники, эти мужчины и женщины, продавшиеся Темным Силам, чтобы освоить своего рода черную магию. Магию, которая опасна, но имеет свои границы. В одиночку Экотти не смог бы привлечь морских змеев на помощь королю Иоанну, даже соблазняя их собственной выгодой… победить английских драконов.

— Если не Экотти, — спросил Чендос, который теперь полностью владел своим лицом и голосом, будто опасной вспышки гнева и не бывало, — тогда кто?

— Коротко ответить на это я сейчас не могу, — ответил Каролинус. — А вот что нам сейчас стоит выяснить, так это сколько человек готовы взяться за выяснение всех подробностей. Джеймс, конечно, не то что желателен, он просто необходим.

Глава 7

Джим почувствовал, как в его груди вспыхнул уголек гнева. Каролинус не считает нужным даже спрашивать его. Но тут он вспомнил о своей связи с драконами и понял, что особого выбора у него нет. Уголек вспыхнул и погас.

Вначале я узнал машину.

— Жиль тоже, как я понимаю, согласен отправиться, — продолжал Каролинус.

Потом – вышедшего из нее Дикаря.

— Вне всякого сомнения, — подтвердил сэр Жиль, от волнения подкручивая правой рукой кончики своих огромных светлых усов.

Накатила тоска, тяжелая, беспросветная. Это был мужчина, спасший меня, когда в облике Ольги я бежал из «Магараджи».

Каролинус перевел взгляд на Брайена:

Должен я был догадаться? Наверное, будь больше опыта, больше времени, больше хладнокровия. Женщина, что ехала с ним, всего-то – посмотреть ее ауру, Светлана ведь описала ее очень подробно. Я мог узнать женщину, а значит – и Дикаря. Мог закончить все еще в машине.

Вот только – как закончить?

— А ты, Брайен?

Я нырнул в сумрак, когда Дикарь посмотрел в мою сторону. Кажется, это сработало, он двинулся дальше, к подъезду, в котором я когда-то сидел у мусоропровода и мрачно беседовал с белой совой.

Дикарь шел убивать Егора. Все, как я и думал. Все, как рассчитывал Завулон. Капкан был передо мной, туго растянутая пружина начинала сжиматься. Оставалось сделать шаг и порадовать Дневной Дозор успешным завершением операции.

— Я, как всегда, с Джимом, — просто ответил Брайен.

Где же ты сам, Завулон?

Сумрак давал мне время. Дикарь все шел и шел к дому, неторопливо переставляя ноги, а я озирался, выискивал вокруг Тьму. Хотя бы след, хотя бы дыхание, хотя бы тень…

Каролинус пробежал взглядом вдоль стола:

Напряжение магии вокруг было чудовищное. Здесь сходились нити реальностей, рвущихся в будущее. Перекресток ста дорог, точка, в которой мир решает, куда он пойдет. Не из-за меня, не из-за Дикаря, не из-за мальчика. Все мы – часть капкана. Все мы статисты, одному велено сказать «кушать подано», другому – изобразить падение, третьему – с гордо поднятой головой ступить на эшафот. Вторично эта точка Москвы становилась ареной незримой битвы. Но я не видел Иных – ни Темных, ни Светлых. Только Дикарь, но он даже сейчас не воспринимался Иным, лишь на груди его искрился сгусток Силы. Вначале я подумал, что вижу сердце. Потом понял, что это оружие, то самое, которым он убивает Темных.

— Дэффид?

Да что же такое, Завулон? Меня охватила обида, нелепая обида. Я пришел! Я ступаю в твою ловушку, смотри, нога уже занесена, сейчас все произойдет, где же ты?

Или Темный маг прятался так искусно, что мне не по силам было его обнаружить, или его здесь вообще не было!

Я проигрывал. Проигрывал еще до развязки, потому что не мог понять замысел врага. Здесь должна быть засада, Темным ведь надо уничтожить Дикаря, едва тот убьет Егора.

— Ну, мне бы ничего так не хотелось, как стать одним из участников этого небольшого приключения, — сказал Дэффид своим мягким голосом, — но моя жена носит второго ребенка. Она высказалась вполне определенно, подумайте сами, что я могу сделать. Когда я уезжал, она мне сказала: «В Маленконтри ты еще можешь съездить, но не дальше. И возвращайся не позже чем через два дня». — Дэффид вздохнул. — Так что, похоже, мне придется остаться дома. — Его лицо посветлело. — Все к лучшему. Я чувствую, что на этот раз на свет появится девочка. Это должно случиться в Рождество, в добавление к мальчику, которого моя жена уже родила. Очень шустрый паренек. По правде говоря, как бы я ни хотел сопровождать вас, господа, надо быть более храбрым человеком, чем я, чтобы пойти против воли моей жены.

Как убьет?

Ведь я уже здесь. Я объясню ему все происходящее, расскажу о Дозорах, которые следят друг за другом, о Договоре, что заставляет нас хранить нейтралитет, о людях и Иных, о мире и сумраке. Расскажу ему все, как рассказывал Светлане, и он поймет.

— Три! — сказал Каролинус. — Оставим в стороне Дэффида и, конечно, Арагха. Этого более чем достаточно…

Поймет ли?