Хорошо бы спросить Викину маму, что она об этой Неле думает, да мне все недосуг.
Глава 9
Как обычно, не успела я войти в офис, как на меня налетел совершенно запыхавшийся Сан Ваныч.
— Птич… — начал он, но тут же замолчал, наткнувшись на мой разъяренный взгляд.
Пендер заглянул в могилу и содрогнулся, увидав останки двух людей, их чуть ли не дочиста обглоданные кости. Один скелет, частично лежавший в гробу, был быстро идентифицирован посетителями кладбища. Он принадлежал за день до того похороненной старухе. Зато кому принадлежал второй, они могли только гадать. В конце концов было решено, что это викарий церкви Невинных Младенцев, потому что его нигде не могли найти.
Похороны там или не похороны, но фамилию мою путать никому не позволено.
— Алевтина! — тут же поправился Сан Ваныч, но лучше бы он этого не делал, тут даже Светка Линева оглянулась, которая минуту назад прошла мимо нас, усиленно делая вид, что она меня не замечает.
Кровь пропитала могильные стены, удобрила почву, залила сдвинутую крышку гроба. Пендер не понимал, как все произошло. Может, викарий шел в церковь рано утром, услышал шум с кладбища и пошел посмотреть? А потом, увидев, что здесь происходит, потерял сознание и свалился в могилу? Или его туда свалили? И могли ли крысы, даже самые большие, сотворить все это? Пендер недоверчиво покачал головой. Крысы не роют норы, значит, они не могли раскопать труп. По крайней мере, нормальные крысы не могли. Неожиданно его размышления были прерваны.
Все знают, что я терпеть не могу свое полное имя.
— Ох ты, господи! — спохватился Сан Ваныч. — Слушай, ты меня когда-нибудь до могилы доведешь! Ну… как там тебя, Аля, Христом Богом прошу, хватит выделываться, не время сейчас! Автобус опоздал, а еще за венками заехать надо!
Я уже открыла рот, чтобы спросить в своей обычной манере, почему я, но он затараторил быстро, что там все точно рассчитано по времени и если опоздаешь, то пихнут в конец очереди, и тогда целый день там проторчать можем.
— Мистер Пендер? Мне сказали, вы можете это объяснить.
Вид у него был совершенно замотанный, глаза красные, как у кролика, да еще и мешки под глазами висят.
Так что я согласилась без дальнейших пререканий. В результате едва успела привезти венки, да еще и машину не хотели на территорию кладбища пропускать, пришлось Сан Ванычу звонить.
Пендер даже улыбнулся наивному полицейскому оптимизму.
— Ну, тебя только за смертью посылать! — привычно набросился на меня он.
— Слушайте, куда вы все торопитесь? — не выдержала я. — Уж казалось бы, последняя инстанция, конечная остановка, дальше поезд не идет, туда все успеют!
— Не уверен, — сказал он.
— Не умничай! — пропыхтел он на бегу. — Всякое мероприятие должно пройти на уровне!
Тут мы наконец добежали. Батюшка уже трудился вовсю, и, на мой взгляд, Сан Ваныч тут был совершенно лишний. Но он влез вперед и все суетился возле гроба, пока его не оттеснили родственники.
Родственников оказалось неожиданно много, я едва разглядела среди них Татьяну Павловну. Она тихо плакала, потом отошла в сторонку, пошатываясь. Никто, кроме меня, не заметил, какая она бледная, а я вспомнила, что у нее диабет, и поспешила к ней.
Он повернулся спиной к могиле и пошел к невысокой, не больше фута, церковной ограде. Полицейский последовал за ним. Пендер присел на железную перекладину и провел ладонью по жесткому подбородку. Возле входа на кладбище стояли несколько человек, и ни один из них не смотрел в сторону могилы. Там были занятые беседой УитниЭванс, и Алекс Милтон, и рапортующий инспектору по безопасности о ничего не давшем утреннем опросе населения Денисон, и еще несколько человек, неизвестных Пендеру, наверняка из районного начальства. Старший учитель Вик Уиттейкер успокаивал Дженни, обняв ее за плечи. Почему он не уведет ее отсюда, от этой проклятой могилы, не понимал Пендер.
Оказалось, что вовремя, потому что она едва не упала на кучу палых листьев.
— Таблетки… — едва шевеля губами, прошелестела она.
— Сэр, вы мне чтонибудь сообщите? — спросил, наклонившись над скрюченным крысоловом, полицейский. Пендер поднял голову и пожал плечами.
Я нашла в ее сумочке таблетки, а вода у меня всегда при себе для Вики. Поддерживаемая моей твердой рукой, Татьяна Павловна вскоре порозовела.
— Мы думаем, это крысы, — сказал он. Полицейский заметно побледнел.
— Туда не вернусь, — сказала она, — пускай уж без меня Аню закопают.
— Куда вас отвезти? — поняла я.
— Вы думаете, черные крысы? Те самые, что были в Лондоне? Пендер кивнул.
— Ой, спасибо вам, Аля! Мне бы домой… отлежусь, а потом на поминки поеду.
— Похоже.
Мы дошли до машины, и Татьяна Павловна сказала:
Неожиданно он встал и посмотрел прямо в лицо полицейскому.
— А знаете что? Лучше ехать в Анину квартиру, оттуда до кафе, где поминки, совсем близко, я пешком дойду.
— Как скажете…
— Слушайте, я думаю, вам надо всех, кто имеется сейчас в вашем распоряжении, пригласить сюда. Кажется, они начали действовать, и чем быстрее полиция будет введена в курс дела, тем лучше.
Честно говоря, мне порядком надоело работать водителем, но зато потом у меня полдня будут свободны, пока все сотрудники на поминках будут. Меня там точно не хватятся.
— Сейчас свяжусь с ними по радио. А больше вы ничего не можете мне сказать?
— Пойдемте со мной! — сказала Татьяна Павловна, когда я припарковала машину возле нового, но вполне обычного девятиэтажного дома.
— Неудобно… еще родственники явятся, а тут посторонний человек в квартире…
— Только — что я из «Крысолова» и в данный момент занимаюсь поисками черной крысы в лесу. У меня нет никаких сомнений, что они тут обосновались.
— Не явятся, — отмахнулась она, — они с кладбища прямо на поминки поедут. Пойдемте, я вас кофе напою!
Пришлось согласиться.
Квартира у Анны Павловны была двухкомнатная, очень аккуратная и чистая. Ремонт хороший, мебель новая. Ничего особенного, но все очень функционально.
— Черт! Почему же нас не поставили в известность? — Краска вернулась на лицо полицейского, едва он почувствовал прилив гнева.
— Аня лет пять назад эту квартиру купила, когда с сыном расселилась, он вскоре женился. А теперь вот хочет сразу ее сдавать, а потом продаст, как только можно будет… — Татьяна Павловна провела меня в светлую чистенькую кухню, включила кофеварку, выставила на стол сухое печенье. Небось, еще Анна Павловна покупала.
Кофе, правда, был хороший, ничего не скажу.
Пендер примирительно подал ему руку.
— Я что еще сказать хотела… — нерешительно начала Татьяна Павловна, когда я прикидывала уже, как бы побыстрее отсюда слинять. — Понимаете, Игорь, племянник, сказал, чтобы я взяла на память об Ане все, что хочу. А что мне надо? У меня все необходимое есть, а больше-то зачем… Ну, кольцо взяла еще мамино, Аня его не носила, как память берегла. Потом альбом с фотографиями нашими детскими решила взять, он у Ани хранился. Нашла в кладовке — и там еще мамины какие-то тетрадки, рецепты всякие, записи про дни рождения и памятные даты… все обычное, но мамин почерк…
Я поерзала на стуле и осторожно скосила глаза на настенные часы.
— Извините. Но все стало ясно только сейчас. Мы не хотели поднимать панику.
— И вот когда я все это перебирала, то нашла конверт… — Татьяна Павловна встала и скрылась в кладовке, что находилась рядом с кухней, но тут же вернулась и положила на стол обычный конверт из плотной серой бумаги.
Конверт был старый, много лет пролежавший среди таких же старых бумаг, но видно было, что открывали его нечасто.
Полицейский, не скрывая своего возмущения, отвернулся.
— Это письма Карины Фиолетовой, — сказала Татьяна Павловна и вытряхнула на стол несколько листков бумаги, заполненных неожиданно аккуратным мелким почерком.
— Как они попали сюда? — только и смогла спросить я.
— Черт бы вас всех побрал, — услышал Пендер.
— Я думаю, — она тяжело вздохнула, — понимаете… тогда, когда все это случилось, комнату ведь нам так и не оставили. Там только Аня с мамой прописаны были, сказали, что этого недостаточно… Приехали родственники Карины из Нальчика…
— Из Нальчика?
— Подождите, — остановил он его. — Никому ничего не говорите.
— Ну да, она сама из Нальчика была, так вот приезжал ее брат с женой… с мамой говорили они очень грубо, видно, кто-то в доме уже просветил их, что они как соседи недружно жили. Ну, какие-то вещи Карины они забрали, тогда ведь с этим еще трудно было, остальное, что не нужно, выбросили. А конверт этот мама буквально из ведра помойного вытащила. Тут ведь в чем дело: она говорила, что у Карины любовник был, а его, кроме них с Аней, никто не видел. И следователь с ней строго разговаривал поначалу — мол, не вы ли все это нарочно устроили, а любовника и вовсе не было. Ну, потом дело закрыли, но мама все равно боялась, оттого и взяла эти письма, чтобы узнать, может, там имя его есть.
— Так зачем же он письма ей писал, если так шифровался?
— Если вы думаете...
— Да это не он… — Татьяна Павловна снова вздохнула. — Это она ему писала. Но не отправляла, оттого и конвертов нет. Про любовь свою ему писала, вот так…
И только было я хотела спросить, чего она от меня-то хочет, как она посмотрела на меня в упор.
— Никому. Я сам поговорю с вашим инспектором, когда он прибудет сюда. Ясно?
— Я просто не знаю, что с ними делать, никак не могу выбросить, ведь Аня из-за этого умерла… так что, может быть, вы…
Полицейский пробормотал чтото невразумительное, но, кажется, все понял.
И совершенно неожиданно для себя я взяла этот конверт, а ей посоветовала забыть эту историю, что уж теперь делать, если сестра умерла…
А теперь, — продолжал Пендер, — кто обнаружил... — он никак не мог подобрать слова, — ...трупы?
На том мы и простились.
Полицейский показал на пожилого мужчину, чувствовавшего себя явно неловко среди людей у ворот.
Машину я оставила у дома Вики, но его мама увидела меня в окно и крикнула, чтобы я зашла. Она хотела узнать, как все прошло. Я рассказала ей все, как есть, что не дождалась конца похорон, потому что отвезла сестру покойной домой, ей плохо стало. Она предлагала мне поесть, но я отказалась.
Из Викиной комнаты раздавался смех и музыка.
— Вон тот старик. Он убирает возле церкви. Испугался до смерти.
— Работают, значит, — усмехнулась я, — и как вам это все?
— Посмотрим, — улыбнулась она, закрывая за мной дверь.
— Неудивительно. Откуда он сообщил?
Выйдя из их дома, я пошла пешком и через пять минут была в начале Стремянной улицы.
Стремянная идет от Владимирского проспекта до улицы Марата, и я пошла именно в этом направлении.
— Из дома священника. Он пошел туда, чтобы рассказать викарию. К счастью, миссис Пейдж, домоправительница, была там. Онато и сообщила, что не видела викария, поэтому мы решили, что больше некому вроде там быть. — И он махнул головой в сторону разрытой могилы.
Нет ничего хуже и бессмысленнее поисков, когда ты не знаешь, что ищешь. Я шла по улице, оглядываясь по сторонам.
— Ладно, скажите им, чтобы они не болтали пока.
Тут и там в красивых дореволюционных зданиях размещались кофейни, магазинчики, булочные…
Ну и что я хочу здесь найти?
— Вы что, смеетесь надо мной? Да поллеса уже в курсе. Миссис Пейдж не слезает с телефона. Управляющий приехал одновременно с нами.
Когда я прошла уже половину улицы, мне показалось, что одна вывеска подмигнула мне.
Я остановилась, оглянулась.
— Прекрасно. Но ведь о крысах им еще неизвестно?
Над небольшой витриной книжного магазина висела неоновая вывеска с названием «Голос». Светящиеся буквы действительно то гасли, то вспыхивали, словно подмигивали прохожим.
— Конечно, нет.
Вот погасли все буквы, кроме третьей и четвертой — Л и О…
Теперь наоборот — эти две буквы погасли, а остальные вспыхнули — Г, О и С…
— И не должно быть известно пока.
Снова буквы мигнули в том же порядке, и на этот раз я успела их прочитать.
ЛО… ГОС.
— До каких пор? — раздраженно спросил полицейский. Пендер вздохнул.
То самое слово, которое было зашифровано в композиции Каракозова.
Стремянная. Логос.
Может быть, это и есть то место, которое я искала?
— До тех пор, пока мы не начнем вывозить отсюда людей. Послушайте, я понимаю ваши чувства. Я бы тоже с удовольствием сейчас обо всем объявил, но сначала нужно подготовиться.
Я открыла дверь. Звякнул дверной колокольчик, и продавец, худосочный парень с забранными в хвост волосами, поднял голову, оторвавшись от толстой книги.
Увидев меня, он тут же утратил ко мне интерес — видимо, понял, что я не принадлежу к покупателям этого магазина.
Услышав знакомые ноты разочарования в голосе крысолова, полицейский подобрел.
Действительно, литература здесь продавалась специфическая — ни детективов, ни дамских романов, ни фэнтези, сплошные книги по философии и лингвистике. На обложках то и дело мелькали слова «Поэтика», «Семиотика», «Метатекст».
Имена авторов тоже были незнакомые — Ролан Барт, Мишель Фуко, Юлия Кристева, Роман Якобсон…
— По крайней мере, честно, мистер Пендер. Мы сделаем все, что в наших силах. — И он пошагал к патрульной машине.
И вдруг на обложке одной книги я увидела целый список авторов, чьи фамилии мне только что попадались: Светлицкий, Ревякин, Терентьев, Епифанов…
Ну да, здесь были все имена из композиции с часами! И Набутов, и Арбузов, и Ярцева… Память на имена и фамилии у меня очень хорошая.
Это не могло быть случайным совпадением.
Пендер направился к Дженни и Уиттейкеру, представляя, в каком они шоке. Девушка с трудом, но все же улыбнулась, когда он подошел.
Правда, название книги было какое-то унылое и ничего мне не говорило: «Сборник статей третьей конференции по семиотике и реконструкции текста».
— Они чтонибудь будут делать, Лук? — спросила она. — Теперь они начнут чтонибудь делать?
Я взяла книгу с полки и подошла к продавцу.
Он взглянул на книгу, потом перевел взгляд на меня.
— Да, Дженни, теперь им придется. Куда деваться?
В его взгляде читалось удивление: видимо, он никак не ждал, что я выберу такую книгу.
Еще раз взглянув на обложку, он проговорил:
— Пендер, что случилось? — спросил Уиттейкер. — Неужели это крысы?
— На эту книгу у нас акция. Если вы скажете кодовое слово, я сделаю вам большую скидку, и кроме того, вы получите экземпляр книги с автографами всех авторов.
Мне не нужны были автографы этих авторов, и скидку я не так уж хотела, но черт дернул меня за язык, и я выпалила первое, что пришло в голову:
— Черные крысы, наверное. Ясно только, что они набросились на мертвое тело, хотя каким образом они узнали о свежем трупе, убей Бог, не понимаю. Вероятно, викарий помешал им и они убили его тоже.
— Логос.
— Но крысы... они ведь не роют норы?
— Верно, — продавец по-прежнему выглядел удивленным.
Он отложил свою книгу, поднялся со стула и проговорил:
— Знаю. Тоже раньше никогда не слышал. Но ясно же, что не викарий откопал труп... Лопат не видно.
— Пойдемте!
— Куда? — удивилась я.
— Пендер, можно вас на два слова? — позвал его УитниЭванс.
— В подсобку, за тем самым экземпляром.
— Сейчас, — ответил Пендер и опять повернулся к учителям. — Почему бы вам не увезти Дженни в Центр? — спросил он Уиттейкера. — Ей нужно отдохнуть.
Я была заинтригована.
В конце концов, я искала это место и нашла его. Надо же дойти до конца! Парень этот вроде бы безобидный, но, если что — с ним-то я справлюсь.
— Лук, со мной все в порядке, — сказала девушка.
И я пошла за продавцом в дверь с надписью «Только для персонала».
За этой дверью был темный коридор, который заканчивался еще одной дверью. Продавец открыл эту дверь и проговорил внутрь:
— Мэтр, эта девушка пришла.
— Он прав, Дженни. — Озабоченное выражение появилось на лице Уиттейкера. — Поедем отсюда.
Из кабинета донесся низкий голос:
— Она назвала пароль?
Она с неохотой согласилась, продолжая неотрывно глядеть на Пендера.
— Да, мэтр. Логос.
— Пусть она войдет!
Продавец отступил в сторону и сказал мне:
— Лук, а вы приедете туда? Я бы хотела поговорить с вами.
— Проходите! Мэтр ждет вас!
При этом в его голосе прозвучало непонятное мне ревнивое уважение.
Пендер кивнул.
Я удивилась, но ничего не сказала и вошла.
И оказалась в кабинете, заставленном темными шкафами с многочисленными книгами — старинными, в потертых кожаных переплетах, и современными, в ярких глянцевых обложках. Книги были на разных языках, определить которые я не могла.
— Теперь вы будете видеть меня все время.
Кроме книг в кабинете помещался большой письменный стол, заваленный опять-таки книгами и рукописями. За этим столом сидел человек с большой головой неправильной формы, с растрепанными, торчащими в разные стороны седоватыми волосами.
Едва я вошла в кабинет, этот человек вскочил из-за стола, причем он оказался очень мал ростом, едва ли не лилипут.
Уиттейкер нахмурился, уловив скрытый смысл в словах Пендера.
Он подскочил ко мне, оказавшись едва мне по плечо, порывисто схватил меня за руки и воскликнул:
— Я был уверен, что вы придете! Я ждал вас! Почему-то я был уверен, что вы придете именно сегодня! Сегодня такой особенный день… Да, я ждал вас сегодня!
— Идем, Дженни, — настойчиво позвал он ее и ласково повел к выходу.
— Меня? — переспросила я удивленно. — Вы меня, наверное, с кем-то перепутали.
— Пендер! — вновь послышался голос УитниЭванса.
— Перепутал? — Мэтр отстранился, еще раз внимательно осмотрел меня, затем метнулся к окну, отдернул плотную зеленую штору.
В окно заглянул дневной свет, впрочем, в кабинете стало ненамного светлее: на улице была обычная питерская погода, то есть тот короткий промежуток времени, когда один дождь только что закончился, а другой вот-вот начнется.
— Иду, — устало произнес крысолов.
Тем не менее мэтр осмотрел меня еще раз при этом неярком свете и снова удовлетворенно кивнул:
— Что вы об этом думаете?
— Да, именно так я вас себе и представлял. Нет, конечно, я вас ни с кем не перепутал. Я вижу на вашем лице следы перенесенных невзгод, которые углубляют стремление к истине…
— Но все же объясните, почему вы меня ждали… я ничего не понимаю…
Начальственный тон управляющего разозлил Пендера.
— Это странно. Как раз вы должны все понять. Ведь вы пришли, значит, вы прочли послание, которое я зашифровал в своей композиции «Время перемен».
— Ах, вот вы о чем!
— А вы, черт возьми, что думаете?
— А о чем же еще? Для начала вы обратили внимание на ключевые фразы этой композиции, значит, они вам внутренне близки. Значит, вы тоже считаете, что та реальность, которую мы видим, — это совсем не то, чем она является на самом деле. И вы согласны с тем, что, прежде чем что-то найти, нужно понять, что именно ты ищешь. И вы поняли, что ищете, нашли в моем послании ключевое слово «ЛОГОС» и сумели определить, где нужно искать. Значит, у вас пытливый ум, вы настоящий исследователь, именно тот ученик, который мне нужен…
— Значит, крысы?
Я хотела возразить ему, хотела объяснить, что пришла только из-за странной картины, но мэтр не давал мне вставить ни слова.
Он уселся на край своего стола, болтая ногами, как ребенок, и продолжил хорошо поставленным голосом:
— Вы, конечно, знаете труды основателей так называемой «французской теории», философов и лингвистов — Мишеля Фуко, Жиля Делеза, Ролана Барта, Жана Бодрийяра, Жака Деррида…
— Даю голову на отсечение.
Я, честно говоря, никогда не слышала этих имен. Разве что видела их на обложках книг в этом самом магазине. И я хотела сказать об этом мэтру, но он не дал мне такой возможности. Он продолжал:
— Собственно, у истоков этой теории стоял наш с вами соотечественник, выдающийся лингвист и филолог Роман Якобсон, упомянутый еще Владимиром Маяковским в одном из своих знаменитых стихотворений.
— Не стоит продолжать в таком тоне. Я только спрашиваю ваше мнение.
Он набрал побольше воздуха, из чего я сделала вывод, что сейчас он разразится целой лекцией. И вот что делать? Если его прервать, то он может обидеться и выставит меня вон. А мне нужно узнать от него все про картину.
Так что я решила терпеть и слушать.
— Мое мнение было вчера проигнорировано.
— Если сформулировать эту теорию максимально сжато и кратко, — запел он соловьем, — любой текст меняется в зависимости от того, кто этот текст читает. То есть два разных читателя видят, по сути, два разных текста. Под текстом, само собой, я подразумеваю не только текст в традиционном понимании, но и фильм, музыкальное произведение, картину… то есть сколько людей смотрят на «Джоконду» Леонардо да Винчи, столько разных вариантов этой картины они видят… каждый зритель видит свой собственный вариант, не похожий на другие…
До этого момента я его, собственно, не слушала, слишком заумно и многословно звучали его слова. Но последняя фраза заставила меня насторожиться.
— Ну конечно нет. Просто мы постарались скорректировать наши действия.
Сколько людей смотрят на картину, столько вариантов они видят! Да это же он говорит именно о той картине, с которой все началось!
— Больше того, один и тот же человек в разное время своей жизни видит разный текст. Известно, что один и тот же роман, прочитанный в разном возрасте, скажем, «Анна Каренина», производит разное впечатление, как будто вы читаете разные книги.
— Можно было этого избежать.
— Или картина… — вставила я.
— Совершенно верно! Картина — это тоже текст, и она меняется от времени и обстоятельств прочтения!
— Наверное. Но я и сейчас убежден, что на основании имевшихся вчера данных мы наметили правильные меры. А теперь у вас есть доказательства, что это черная крыса?
Он сделал паузу, чтобы снова набрать в грудь воздуха, и я этим воспользовалась.
Пендер, не в силах поверить, уставился на него.
— Я, собственно, пришла к вам из-за картины, которую вы выставили на сайте. Я… то есть мы… купили эту картину, и из-за этого произошло много неприятных событий. Так вот…
— Нет, — чуть помедлив, сказал он. — Наверное, в лесу поселилось племя людоедов, и вот вчера или сегодня утром они решили немного попировать.
— Я ничего не выставлял на сайте! — выпалил мэтр с непонятной запальчивостью. — Я придерживаюсь того мнения, что текст нельзя монетизировать! Ведь читатель или зритель фактически соавтор текста и брать с него деньги как минимум нелогично…
На лице управляющего появилось гневное выражение.
— Но вы ведь посещали эту студию «Убежище муз»? Вас там помнят, — польстила я.
— Ну да…
— Ваша невоспитанность, Пендер, здесь совсем не к месту. Что вы, черт возьми, о себе воображаете?
— Но вы не выставляли картину?
Пендер сдержался и не ответил ему.
— Нет, мне это и в голову не пришло. Я же сказал вам — у меня была совсем другая цель.
— Но она там была выставлена на продажу под вашим именем, и мы ее купили. И эта картина действительно меняется… разные люди видят ее совершенно разной…
— Я предлагаю, — сказал он Алексу Милтону, — немедленно создать в Центре оперативный штаб. Если вы, мистер Милтон, возьмете на себя отправку детей, я займусь тем, чем должна заниматься компания «Крысолов». Констебль и инспектор сейчас будут здесь... Думаю, их надо поставить в известность обо всем...
— Вот как? — мэтр посерьезнел. — Значит, ему удалось добиться результата…
— Ему? — переспросила я. — Кто это — он? И какого результата ему удалось добиться?
— Не превышаете ли вы ваши полномочия? — перебил его УитниЭванс.
— Ах, мне не хотелось бы об этом говорить… — мэтр еще больше помрачнел, — но если это необходимо… у меня был ученик, очень способный… он проникся моей теорией…
— Вашей? Но ведь вы сказали, что эту теорию сформулировали французские философы…
— Да, но я пошел дальше. Я пришел к выводу, что можно создать текст, который будет физически меняться в зависимости от того, кто его воспринимает.
— То есть один человек увидит на холсте пейзаж, а другой — натюрморт? — гнула я свою линию.
— Конечно, это упрощение, но примерно так. Вот видите, вы ухватили самую суть моей идеи, значит, я в вас не ошибся! Значит, я не напрасно вас ждал!
— Моя работа заключается в том, чтобы предупреждать возможные нашествия, мистер УитниЭванс, и я отвечаю за свои действия только перед компанией и перед правительством, если положение критическое. Мои полномочия позволяют мне не принимать во внимание мнения неспециалистов. Если вы хотите, чтобы я представил вам соответствующие документы, пожалуйста, они в машине. Я могу...
— Подождите, вы еще не закончили рассказывать о том своем ученике…
— Ну да, ну да… я очень ценил его и делился с ним своими самыми сокровенными мыслями. И всеми своими открытиями. И вот как-то раз, работая с архивными материалами, я нашел удивительную историю, записанную в хрониках одного небольшого фламандского города.
— Не надо. Однако я думаю, что нам надо собрать еще одно совещание, прежде чем приступить к действиям.
Он сцепил руки, понизил голос и продолжил:
— Семнадцатый век считается золотым веком нидерландской живописи. Практически в каждом городе работали значительные художники, и у них не было проблем с заказами — каждый обеспеченный горожанин хотел иметь и свой портрет, и портреты своих домочадцев, и две-три картины разного жанра — городской пейзаж, натюрморт или еще что-нибудь. И вот один художник, собственно, подмастерье известного в том городе художника, выполнил по заказу неизвестного некую картину, о которой ходили самые удивительные слухи. Якобы всякий, кто смотрел на эту картину, видел на ней что-то другое. Более того, многие видели на ней нечто столь ужасное, что теряли сознание или даже умирали.
— А, совещания у нас еще будут. Много совещаний. Но пока мы разговариваем, люди должны действовать. Вы можете мне помочь, если вызовете всех ваших работников. Всех, кто хоть както связан с лесом, не только лесничих. Может быть, ктото чтото видел. Я должен знать, кто и что.
Тут я навострила уши, наконец-то этот тип подошел к делу.
Тут вмешался Алекс Милтон:
— По городу прошел слух, что заказчиком этой картины был сам дьявол. Магистраты того города постановили уничтожить опасную и вредоносную картину. Ее должны были сжечь в присутствии бургомистра, но в тот самый день, когда это постановление должны были исполнить, картина бесследно исчезла. Более того, через сто лет эту картину якобы снова видели, на этот раз в лавке некоего антверпенского антиквара. И появление этой злополучной картины снова привело к нескольким смертям, после чего дьявольское полотно опять исчезло…
Мэтр сделал паузу.
— Зачем вам это, мистер Пендер? Какой в этом толк?
Мне уже надоела его лекция, и я нетерпеливо проговорила:
— Какое отношение эта фантастическая история имеет к нашим дням и к тому вашему ученику, о котором вы хотели рассказать?
— Нам нужно найти систему. Их логовища, места охоты. Крысы питаются падалью, и, пока у них есть пища, они никуда не уйдут.
— Сейчас я вам все объясню. Прочитав эти архивные записи, я подумал, что это, скорее всего, легенда. Однако эта легенда удивительным образом перекликается с моей идеей о тексте… в данном случае о картине, которая физически меняется в зависимости от того, кто на нее смотрит. Значит, моя идея осуществима… Тот ученик, о котором я говорил, услышав о дьявольской картине, буквально загорелся ее поисками и, забросив все остальные дела, стал искать упоминания о ней во всех возможных источниках. Я пытался отговорить его от этих поисков, поскольку они представлялись мне бесполезными, но он буквально зациклился на этой картине. А потом он исчез…
— В каком смысле исчез? — Я едва сумела скрыть в голосе злость.
— Но мы не получали сведений об убытках или потерях, — сказал УитниЭванс. — О серьезных потерях, по крайней мере. Пендер покачал головой.
Да что же это такое в самом деле, как про свою теорию — так он готов часами разливаться, а как по делу — так нужную информацию хоть клещами из него тащи!
— Ну, он перестал приходить ко мне, перестал даже звонить, — этот тип отвел глаза.
— Нет, так дело не пойдет. Мне надо еще раз поговорить с фермерами, с которыми мы сегодня разговаривали. Думаю, коекто из них не захотел сказать правду.
— А вы что?
— Какое-то время я не обращал на это внимания, думал, что у него какие-то неотложные дела, возможно, неприятности, потом я сам ему позвонил, но его телефон не отвечал. А потом мне стало просто обидно, унизительно искать его — в конце концов, я не собирался ему навязываться…
— Не может быть, — возразил Милтон. — Уж фермерыто знают, как это серьезно.
— Извините, — проговорила я, с трудом скрывая раздражение, — вы все время говорите «мой ученик», «тот ученик»… Почему вы не называете его по имени? Ведь у него, наверное, есть имя?
— Да, но еще они знают, что будет, если объявить на их ферме карантин. Представляете, чем это им грозит?
— Да, действительно… — мэтр задумчиво уставился в стену. — Вы меня поймали… я и сам не заметил, что избегаю называть его по имени. Должно быть, таким образом я стараюсь загнать в подсознание свои негативные эмоции. Свою обиду на ученика. Этакий комплекс Иуды… Конечно, у него есть имя. Но…
— Ну и что? — вновь вступил в разговор УитниЭванс. — Предположим, они признаются, что тогда?
Я так крепко сжала кулаки, что ногти впились в ладони. Нет, ну честное слово, если он не назовет мне имя своего ученика, я его чем-нибудь стукну!
— Его зовут Эльдар, Эльдар Чернов, — как видно, Каракозов что-то почувствовал в моем голосе и перестал тянуть резину. — И вот еще что… кажется, он родом из Нальчика. Во всяком случае, ему как-то звонили оттуда.
— Тогда мы сможем точно определить их местонахождение на карте. Пока нам известны три. Центр, пруд и вот это кладбище. Определим границы, маршруты. Точно определим район, в котором будем работать. Поймите, чтобы уничтожить всех крыс, мы должны знать, откуда они берутся, и только тогда мы начнем уничтожение. Итак, самое главное — это найти их логово.
— Из Нальчика? — переспросила я.
Это название что-то мне напомнило, вот вертелось в голове — Нальчик, Нальчик…
— Да, из Нальчика. И внешне он был похож на жителя Кавказа — такой смуглый брюнет с густыми бровями…
Мэтр замолчал, видимо, ему не давала покоя какая-то мысль.
— Вот еще что! — обратилась я к нему. — Объясните, зачем вы ходили в студию живописи Глеба Борисова? Ведь вы, насколько я понимаю, никогда не стремились стать художником.
— Да, я захотел изучить основы живописи, чтобы понять, как именно живопись воздействует на человека и какую роль при восприятии картины играет личность зрителя. Как ни странно, мне довольно легко дались основы живописи, и Борисов хвалил мои работы. Но интересно, что Эльдар тоже начал заниматься живописью, он показывал мне несколько своих картин, тоже довольно удачных…
«Но вряд ли он сам написал ту картину, что находится сейчас у меня в кладовке», — подумала я.
И не спрашивайте, почему я в этом уверена, знаю — и все.
Глава 10
Разговор с мэтром затянулся, и я поняла, что вряд ли извлеку из него какую-то пользу. Я не знала, как его вежливо закончить, но, на мое счастье, в дверь кабинета заглянул тот самый продавец, который привел меня к нему, и проговорил:
— Мэтр, там пришел тот человек…
— Ты видишь, что я занят? — недовольно оборвал его Каракозов.
— Но вы просили непременно сказать вам, когда он придет… ну, тот самый человек…
— Ах, тот самый! — Каракозов взволнованно сжал руки и повернулся ко мне: — Извините, это очень важно… мы с вами еще не закончили разговор… подождите в магазине, я освобожусь очень скоро, самое большее через полчаса!
Был уже вечер, когда собрание наконец началось, и маленький, незаполненный лекционный зал в Центре показался Пендеру набитым битком. Он быстренько обежал глазами взволнованные лица, подсчитал, что присутствует больше тридцати человек. Лично он предпочел бы более узкий круг. Он уже давно на собственном опыте убедился, что чем больше народу, тем больше неразберихи. Но, может, все они имеют отношение к поставленной на обсуждение операции.
— Да, конечно, — кивнула я, вышла в торговый зал, но там не задержалась и покинула магазин.
Продавец меня не удерживал, он как раз провожал к Каракозову какого-то худощавого человека, одетого в черное, на щеке у него был кривой некрасивый шрам.
И только на улице я вспомнила. Нальчик — ведь это же тот самый город, из которого была родом Карина Фиолетова! Которая повесилась в ванной, где нашла ее Анна Павловна. Которая взглянула на картину, пришла в ужас и умерла.
Он узнал личного секретаря министра внутренних дел Роберта Шипвея, который беседовал с Энтони Торнтоном из министерства сельского хозяйства, сидя за длинным столом, спешно принесенным сюда из библиотеки. Рядом с ними расположился генеральный директор Комиссии по охране леса с одним из членов этой комиссии и представителем Департамента защиты окружающей среды. Пендер никак не мог вспомнить его должность, кстати, и имена всех троих тоже. УитниЭванс сидел рядом со Стивеном Говардом, а Алекс Милтон — немного в стороне от стола. Представитель эссекской полиции вместе с Майком Ломанном и майором заняли другую половину стола. Общество собралось высокопоставленное, и Пендер заметил, что Стивен Говард упивается своим присутствием среди таких людей.
Что-то у меня получаются детские стихи. Дом, который построил Джек, а это синица, которая часто ворует пшеницу, которая в темном чулане хранится в доме, который… и так далее, там еще много, Петровна наизусть знает, часто рассказывает.
Правда, теперь у нее наступил период советской песни. А может, еще что-нибудь.
Как нехорошо, я совершенно забросила Петровну! Хотя она там вроде неплохо проводит время.
Остальные сидели против стола избранных в креслах, уходящих вверх амфитеатром, и Пендер с ними в первом ряду. Эрик Дагдейл из инспектората безопасности с двумя своими сотрудниками тоже был тут, несколько местных представителей разговаривали о чемто шепотом, инспектор из ближайшего полицейского участка глухо молчал, рядом с ним молчал Чарльз Денисон, а сразу за ними сидели Вик Уиттейкер и очаровательная, средних лет женщина, представленная Пендеру как Тесса, жена Алекса Милтона. Остальные были из Эппингфорест вообще и из одной влиятельной общины в частности. Спасибо, журналистов не пригласили, но Пендер знал, что все равно все всё скоро узнают.