— Вполне, Тед.

— Вождь, ты позволишь мне отомстить?

ТаШерр посмотрел на воина, да у Шрана была причина просить о мести, его сын и жена были первыми погибшими от рук Черного.

— Тогда начнем, — сказал Барри Ливайн.

Терри, театрально поведя правой рукой, указал на что-то не видное зрителям:

— Сначала мне нужна информация, потом ты получишь его живым.

— Третья камера, они ваши. Приступайте!

Шран кивнул. Благодарить за право мести было не принято.

Обеденный зал исчез, а вместе с ним и ощущение праздника. Его сменило черно-белое изображение пустой приемной врача, в которую игроков вызывали одного за другим на предмет ежедневной «консультации». Их просили сесть в стоявшее перед столом «доктора» кресло, между тем как еще одно, большое, кожаное, находившееся по другую сторону стола, оставалось пустым. На консультациях перед испытуемыми каждый день ставилась новая «терапевтическая задача» — ТЗ, так ее все называли. Как правило, вполне безобидная — рассказать всей группе какой-нибудь случай из своего детства или питаться весь день одними лишь фруктами.

ТаШерр взял амулет, создал камень похожий на накопитель энергии и вложил в амулет. Теперь, когда Черный маг решит забрать свою игрушку, его ожидает неприятный сюрприз.

Первым вызвали Алана, шизофреника.

Вождь орков вскочил на агрраши, и отдал приказ уходить в лес. В Иллории им больше делать было нечего, мчаться в Хорнию тоже было бессмысленно, орку требовалась информация и много.

— С добрым утром, Алан. Как вы сегодня?

Только отъехав на расстояние более двух часов езды быстрым галопом, ТаШерр создал портал и перенес воинов в Орхаллон. Герина приветствовала хозяина во дворе, но увидев, что девушки с ними нет грустно вздохнула. Вождь постарался этого не замечать, ему было значительно хуже вернуться снова проиграв, и чужое разочарование только причиняло боль.

Бестелесный голос — мужской, зловещий — доносился из скрытого динамика.

— Шран, бери двенадцать воинов, ступайте в храм Силы, Черный орк появится в течение часа. Герина, накрывай на стол, времени мало.

Алан — тощий, наполовину облысевший мужчина средних лет — подергал головой взад-вперед, словно одолевая сопротивление невидимых пут. Камера показала крупным планом его смятенные, ввалившиеся глаза, сидевшие в темных от усталости глазницах. Ясно было, что ему слишком худо и участвовать в сегодняшних играх он не может, поэтому обрисовывать дневную задачу Алану не стали — в приемной просто погасили свет, и кто-то выволок из нее беднягу.

Старая орка поклонилась, и быстрым шагом направилась на кухню. Когда хозяин был в таком настроении, еду требовалось подавать в большом количестве и быстро.

-------------------------------------------

На экране снова появился обеденный зал.

Бывший королевский маг яростно впился ногтями в деревянную перегородку на крепостной стене. Она вызвала саламандра! Эта тупая маленькая дрянь умудрилась вызвать себе защитника из элементалей. Он готов был выть от ярости и бессилия, прекрасно понимая, что теперь ему с его запасом силы остается только мечтать о ней и на большом расстоянии.

— Ну что вы можете сказать об Алане, Лиза? — спросил мгновенно овладевший ситуацией Терри О’Мэлли.

В бешенстве маг смотрел, как девчонка создает портал, как спокойно в него входят стражники и саламандра, вот только и нападать сейчас смысла не было, во дворе и так было полно стражников и воинов, не говоря о слугах. Зато когда принцесса начала падать на землю, в глазах мага появился интерес.

— Мне кажется, что Алан, после того как он попал в «Бунгало», показывает себя не с самой лучшей стороны, — ответила Лиза. — Знаете, он вроде бы человек милый, готов любому прийти на помощь и все такое. Я думаю, он немного приуныл.

— Спасибо, Лиз. Барри? Ваше мнение?

— Так-так, неужели она сейчас… так значит, пророчество уже начинает сбываться… маленькая паршивка о своей любви к орку, не сказала ни слова… И о том что готова с ним слиться тоже…Значит ловушка сработала, чудесно Шарган, ты получишь силу, много-много темной и огненной силы. Молодец девочка, отдавай ему все, отдавай без остатка… мне твоя сила пригодится.

— Честно говоря, я думаю, что Алану следует в большей мере раскрываться перед нами, — сообщил Барри. — Показать несколько большую заинтересованность в происходящем. По-настоящему хотеть победы.

Он довольно потирал руки, уже предвкушая, как возьмет в руки свой цианитовый амулет. Ловушка была рассчитана идеально, ТаШерр должен был выставить щит, едва они попадут в огненную сеть, так предусмотрительно им расставленную, а от магии молодого орка активируется амулет. А потом когда сила мага будет выпита, амулет все также будет невидим под слоем дорожной грязи. Идеальная ловушка, идеальный план. Да он ждал слишком долго, чтобы возродится из небытия вновь. Слишком долго.

Финн спустился в кухню за новой банкой пива, а когда вернулся к «Бунгало», все герои передачи уже собрались в гостиной для участия в «сеансе караоке». Это была одна из наиболее популярных составляющих всего шоу, так называемый «Вечер полоумных мотивчиков», ради которого Лизу вертолетом доставляли в то засекреченное место, где находилось «Собачье бунгало». Ручная камера показала, как она, согнувшись под вращающимися лопастями, бежит в сопровождении охранника к парадной двери этого дома. Вторая камера снимала оператора первой — расплывчато, выдавая день за ночь.

Вот чего он не ожидал, так это вмешательство этой мерзкой ящерицы, которая как молния вылетела из портала, дыхнула на девчонку синим пламенем, разорвав ее мысленный контакт, и приказала стражнику отнести принцессу в портал. А затем Шарган и вовсе замер удивленно — саламандра сжала портал и поглотила синий кристалл.

— …Будет присуждаться нашим музыкальным экспертом, — говорил Барри, затягивая вступительное слово, чтобы Лиза успела добраться до дома, — солисткой «Девушек сзади», записавшей с этой группой шесть вошедших в первую десятку хитов и три платиновых альбома — да, это она, Лиииизааааа!

— Дух синего пламени! — ошеломленно прошептал Черный маг. — На нее претендует сам дух синего пламени! О, Шарган уноси отсюда свое тело, и больше никогда не подходи к этой девочке. В игру вмешались высшие силы.

Лиза, расторопно перебирая обтянутыми коротенькой юбкой ножками на высоких каблуках, проскочила две ступеньки крыльца и скрылась в «Собачьем бунгало». Она громко и дружелюбно поздоровалась с собравшимися в гостиной игроками и проверила микрофон, спев в него несколько тактов из «Между нами», самого известного хита «Девушек сзади».

Черный маг медленно слез со стены и прячась, последовал прочь от Восточного замка. Лошадь, которую он отобрал, напугав до смерти торговца на дороге, издохла еще утром, не выдержав быстрой скачки, и теперь ему приходилось идти пешком, проклиная все на свете. Прошло более трех часов, прежде чем маг добрался до своей ловушки и едва не запрыгал от радости — повсюду была смерть.

Техника пребывала в рабочем порядке, старик Престон подошел к Лизе, чтобы получить от нее простую инструкцию по обращению с караоке.

— Отлично, ТаШерр, ты сопротивлялся до последнего, — довольно бормотал про себя маг, — ты даже выпустил щупальца смерти пытаясь спастись, но это не помогло, только ускорило твою смерть.

— Значит, вы берете вот это в руку, дорогуша, — сказала она, вручая ему микрофон, — а потом смотрите вниз, на этот экранчик, и поете слова, которые на нем видите. Нет, не держите его там, перед брюками, как… Нет-нет, Престон, какой вы нехороший… Держите его у рта… Ну что я такого сказала? Не показывайте это, Барри. Ладно, что будете петь, дорогуша?

Черный маг осмотрелся, и лишь увидев, что на дороге кроме трупов больше никого, направился к амулету. Он был очень осторожен, даже запустил несколько поисковиков, но те вернулись сообщив, что нет ни орков ни портала, значит, орки увезли труп своего вождя. Это только обрадовало его, труп ему был не нужен, а сила осталась в амулете. Чудесно.

Престон, уроженец Лондона, носивший серый кардиган и очки в тяжелой оправе, был для «Безумия» экспериментом. Как правило, возраст персонажей программы не превышал тридцати пяти лет, что позволяло ожидать от них, когда они попадали в «Бунгало», проявлений чего-то вроде «чувственного влечения». Зазвучало громкое вступление к «Ты лишилась любви», песне группы «Праведные братья», Престон уставился на стоявший у его ног экран.

Шарган медленно, словно идя мимо, подошел к неприметному месту, на котором еще можно было рассмотреть очертания тела погибшего здесь орка. Да именно здесь он и спрятал амулет. Черный орк нагнулся, с нетерпением раскопал магический накопитель и над мертвой дорогой раздался победный кличь орков племени Шеркаш. Черный маг ликовал. Он победил! Он получил силу сильнейшего мага тьмы! Он теперь сможет получить власть в племени, а в дальнейшем распространит свою власть и над всем Рассветным миром. Ликование наполнило его душу.

— А где Мэнди? — спросил он. — Я же говорил, хочу, чтобы ее тоже показывали. Почему за ней не послали машину?

И вдруг все изменилось. В страшном оцепенении Шарган видел, как из амулета вырывается тьма, сковывая его тело, а у него под ногами открывается воронка портала. Он проиграл. Проиграл мальчишке. Черный маг взвыл, проваливаясь в пространственный переход.

Переход в студию, к Барри Ливайну, говорящему:

— Может, поставим ему песенку «Мэнди», раз уж он так ее хочет?

---------------------------------------

А миг спустя в «Бунгало» началась потасовка — здоровяк Даррен пытался заставить Престона петь в микрофон, Престон отбивался от него, размахивая руками, а Лиза в преувеличенном испуге пряталась за диваном, время от времени высовываясь из-за него, чтобы помахать ладошкой камере.

— Брат.

— Как она естественна, эта девочка, — говорил в студии Барри, — какой большой талант!

Этот голос заставил Черного мага вздрогнуть.

— Шран? Ты жив?

— Да Шарган, я выжил.

— Но…как?

— Меня спас молодой вождь.

Черный маг, чье имя в племени Шеркаш когда-то было Шарган, попытался выйти из очерченного круга, в который его перенес портал, но едва он наступил на черту, как тьма вновь окутала его руки и ноги, отбрасывая назад в круг.

— Ррарх, — взвыл Шарган, — брат помоги мне. Этот мальчишка убьет меня, мне нужно бежать.

— Нет, он не убьет.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, брат мы рождены одним отцом и матерью, помоги мне.

— Он не убьет тебя, эту честь он отдал мне.

— Ты….ты не посмеешь убить своего брата.

Шран встал и игнорируя возмущенный окрик воинов подошел ближе к кругу:

— Шарган, Черный орк, ты предал свою семью, свое племя, своих предков. Ты восстал против вождя и убил его. Ты убил мою семью. Ты понесешь наказание не как орк, а как жалкий слизняк.

— Воин Шран, твои уста говорят истину, — в храм Тьмы вошел вождь, — но еще не время для казни.

Воин поклонился и отошел к остальным оркам. В храм помимо ТаШерра вошли еще пять вождей племен, и все кроме молодого вождя заняли свои места на каменных плитах вокруг круга тьмы, в который был заключен предатель.

— Узнаешь ли ты меня, Черный орк?

В глазах Черного мага появилось отчаяние, он понимал, что ему не дадут уйти живым, понимал, что это конец.

— Да ТаШерр, ты вырос, стал мудрее, но и тебя провел Подлый змей, провел, как и брата твоего отца и ты потерял дочь Синеокой.

— Меня провел не Змей, — спокойно ответил ТаШерр, — я сам совершил ошибку, но не тебе меня судить. Я хочу знать, куда она могла переместиться, и в твоих интересах рассказать все самому.

— ТаШерр, ты даже не понимаешь, что теперь пророчество не будет исполнено. Никогда!

— Я знаю о духе синего пламени, — спокойно ответил вождь, — это он меня спас.

Шарган пошатнулся, поняв, что его идеальный план разрушил именно саламандр. Как же близко он был ко победе.

— И все же, теперь ты не сможешь, никогда не сможешь ее получить. Она дала согласие на брак с наследным принцем Хорнии, а с королевой Лейной я не советую тебе связываться.

ТаШерр слышал ее имя впервые, поэтому невольно переспросил:

— С матерью наследника?

— Да, с прекрасной и все еще на удивление молодой женой короля Сизара, которая сумеет оградить принцессу от тебя.

День четвертый

Среда, 19 декабря

ТаШерр покачал головой, и оглянулся на вождей. Те хранили молчание, он понимал что они здесь для того чтобы свершилась казнь, но ему была нужна информация. Вождь задумчиво посмотрел на Черного орка, того самого кто убил его отца, заставил его, неинициированного мага выпустить ярость, что привело ко многим смертям. Знал ТаШерр и о том, что он убил Синеокую, выпив ее силу. Этой силы орку хватило чтобы стать тем самым Черным магом, который тридцать лет назад начал войну против племен, и все лишь для того чтобы захватить Сиану. Когда же война была окончена он попытался, уже вернув себе прежнюю личину, стать вождем Шеркаш, тогда погиб отец ТаШерра, а сам он стал вскоре стал вождем, вождем магом, как и его дядя.

I

— Скажи, Шарган, что ты видишь, глядя на меня?

Черный орк расхохотался.

Поднявшись на борт парома Дувр — Кале, Хасан аль-Рашид с удивлением обнаружил, что оказался едва ли не единственным его пассажиром. Он-то ожидал увидеть толпу мучимых жаждой кафиров, которые спешат попасть в оптовые винные магазины с их скидками, дабы успеть пополнить запасы спиртного до своего «религиозного» праздника. Пройдя по крытому трапу и ткнувшись в первую подвернувшуюся дверь, он оказался в просторной распивочной, называвшейся, по всему судя, Le Pub. Хасан обошел обе пассажирские палубы — податься было некуда, присесть он мог только в одном из питейных заведений. Он устроился как можно дальше от стойки бара и стал смотреть в окно. Там на расплывчатом горизонте низкое небо цвета пушечного металла смыкалось с оловянного отлива морем; мир окутывала серость.

— Я вижу мальчишку, который обрел немного магической силы и возомнил себя великим!

— Ты ошибся, Шарган. Я не просто обладаю силой. Я последний в Рассветном мире архимаг, мне подвластна не только тьма. — ТаШерр замолчал, раздумывая над тем, что собирался сделать, — Вожди племени. Я отдаю его на ваш суд, но после казни его голова должна остаться нетронутой.

Будильник поднял его в Хейверинг-Атте-Бауэре около шести утра — нужно было поспеть на ранний, уходивший с вокзала Виктории поезд. Он отыскал в вагоне тихое отделение, открыл книгу. Дома Хасан в третий раз перечитывал «Вехи» Сайида Кутуба, однако попадаться с этой книгой кому-либо на глаза не хотел и потому взял с собой одну из множества тех, что стали появляться в кабинете отца с тех пор, как в дом зачастил «литературный джентльмен». Это был триллер о скачках, довольно тягомотный. Вскоре Хасана отвлек от чтения звучавший на повышенных тонах голос молодого человека, изгнанного билетным контролером из первого класса. Юноша этот, хоть и белый, тужился изъясняться на манер черного. Его сопровождал мужчина — как раз он-то черным и был, — коренастый и старомодный, в кожаной фуражке на седеющих, заплетенных в мелкие косички волосах. Оба уселись рядом с Хасаном, но парень то и дело вскакивал и начинал кричать. Вернее, сквернословить — громко, с поддельным негритянским акцентом, — его продолжал душить гнев на контролера. И все старался встретиться глазами с кем-нибудь из пассажиров, однако каждый из них вдруг с головой ушел во что-то свое, пусть даже это была бесплатная газета. Хасану этот человеческий тип был знаком: юноша страдал от дефицита внимания и был обречен на череду отсидок в тюрьме, а сопровождавший его пожилой негр был скорее всего полицейским из службы надзора за условно осужденными или социальным работником.

— Нет! Неееет! Вы не посмеете казнить меня так!

В Фейвершеме от состава отцепили несколько вагонов, и Хасан воспользовался этим, чтобы перейти в другой вагон, изобразив немую сцену — будто человек только теперь понял, что ошибся местом. В Дувре, на вокзале, он подождал идущий в порт автобус, но его все не было, и Хасан остановил такси. Машина, миновав Дуврский колледж, повернула к набережной с ее обветшалыми отелями, загадочным образом приходившими, как и во всех приморских городах, в упадок. Перед одним из них стояла старая красная телефонная будка, наполненная цветущими растениями; белые скалы Дувра, возвышавшиеся слева от отеля, выглядели скорее серыми: зимний свет сообщал им облик неряшливый и усталый.

ТаШерр отошел от круга, и занял подобающее ему место во главе вождей. Он спокойно смотрел, как воины хватают Черного Орка, как отрезает его волосы в знак величайшего презрения. Как Шран достает свой топор.

— Нет, не надо, — Черный орк выкрикивал просьбы и проклятия, но никто не сочувствовал ему, — Она в замке своей бабки, в замке леди Кердинг. Я все покажу, ТаШерр, все объясню.

В транспортном агентстве Хасану пришлось выбирать между двумя паромами, — он остановился на том, что отходил первым.

— Зачем? — скорее себе, чем ему ответил вождь орков, — я и так все увижу, считав информацию после твоей смерти.

— Фамилия? — спросила сидевшая за компьютером девушка. — И имя?

— Пощади, вождь, умоляю, пощади.

Почему, скажите на милость, человек должен, покупая простой «безлошадный» билет на паром, называть свое имя? Хасан до того удивился, что даже не соврал, отвечая. Дальше — хуже. Переданное через громкоговорители объявление направило его и еще пятерых пассажиров к автобусу. Автобус лихо проскочил через порт и вылетел на большую, расчерченную белыми линиями площадку, а там пограничник кивком указал водителю, куда ему ехать дальше. И едва Хасан начал успокаиваться, как автобус въехал в ангар. Пассажиры вышли, поставили свои сумки, прикрыв их сверху пальто и плащами, на ленту сканера, а сами направились к металлодетектору, в точности такому, как в аэропортах. Вот чего Хасан никак уж не ожидал, — и это было изъяном, возможно роковым, в его плане.

— Ты не щадил никого, не жди пощады и сам, — спокойно сказал ТаШерр.

И теперь, сидя посреди тонувшего в серости парома, Хасан старался придумать, как — если предположить, что в Кале используются такие же меры безопасности, — протащить на паром изрядное количество перекиси водорода и не возбудить при этом никаких подозрений. Он собирался покупать химикаты в разных магазинах, снижая тем самым риск запасть кому-то в память, — хотя, потратив всего двадцать минут на блуждание по интернету, нашел в пригороде Кале поставщика парикмахерских, у которого можно было приобрести сразу все.

— Верное решение, — подтвердил Дагон.

Казнь продолжалась всю ночь. Орки ненавидели предателей, но еще больше ненавидели тех, кто убивал женщин. Черный орк убил слишком многих. ТаШерр вспомнил, как они с отцом нашли тайное убежище Шаргана, в котором лежал труп прекрасной седовласой Синеокой. Тогда он впервые увидел накопители энергии, еще не опасные для него в то время. Как давно это было… В мысли вождя ворвался полный боли голос Четного орка.

Готовясь к этой поездке, он обратился к Шахле, хорошо знающей французский. Она всегда радовалась, пусть и удивлялась немного, звонкам Хасана, а услышав, что ему требуется помощь, пригласила его к себе, в Клапам. Приготовила персидские кебабы с рисом и салатом, купила для Хасана апельсиновый сок.

— Ну так в чем же дело, мистер?

— ТаШерр, слушай меня ТаШерр, хочешь узнать, почему тебя так ненавидела эта мелкая принцессочка? Хочешь, да? Она считает, что ты убил ее мать! Она верит в это, как и все остальные! А это сделал я! Я! Слышишь, ТаШерр? Сиана была слаба, ее дар мог только лечить, но мне хватило бы и ее силы, чтобы вернуть себе власть в вашем племени! Я истратил последний амулет, чтобы захватить ее! Этот идиот король Ньорберг посчитал, что его воинов убивают орки, а это был я! Я не мог захватить ее в замке, который она опутала своими сетями силы, но в ночь Равноденствия я схватил ее…и потерял. Она ушла в портал, ушла и не вернулась! Только ее тело, ТаШерр, всего лишь тело выбросило в лесу, а разум и сила ушли в безвременье! Она была слаба, слишком слаба! И когда она подыхала в замке, я думал, что все потерял. Ее отродье, принцесса Селения родилась с зелеными глазами!!! Где это видано, чтобы маг владеющий даром Синего пламени был зеленоглазым? Ты о таком слышал, а, ТаШерр? Нет такого в природе! Маг Синего огня с изумрудными глазами! Я был уверен, что девчонка пустышка, всего лишь красивая пустышка, которая выйдет замуж за Ролана и нарожает кучу пустых детишек. Но когда она вышла из портала, вся окутанная пламенем я ликовал. Я получил то, чего так долго ждал! Но ее отняли у меня. Отняли, а она моя, моя, слышишь ТаШерр, она должна принадлежать только мне!!!

Он сказал, что летом собирается отдохнуть во Франции и хочет попрактиковаться в разговорном французском. Шахла ему, разумеется, не поверила, но до того была рада провести с ним время, что каверзных вопросов задавать не стала. Она несколько раз гостила у ливанских друзей отца и по-французски говорила едва ли не с детства.

Он еще много чего кричал, но вожди племен сохраняли молчание, глядя как Шран, медленно кромсает тело Черного орка.

Когда Черный орк лишился обеих ног, уже практически на грани смерти, он вновь закричал.

— Возможно, у меня небольшой ливанский акцент, Хас, — сказала она, отбрасывая назад свои длинные черные волосы, и, нагнувшись к бутылке с вином, изо всех сил старалась вытянуть из нее пробку, — но в Провансе никто на это внимания не обратит.

— А знаешь, ТаШерр, я понял, почему у нее зеленые глаза. У нее глаза как у элементалей, как ты думаешь, почему Дух Синего Пламени так беспокоится о ней? Ты никогда не получишь ее ТаШерр, она уже принадлежит другому! Тому единственному кто в Рассветном мире сильнее тебя! Ты проиграешь ТаШерр, ты уже проиграл. Он поработит ее душу, он элементаль и не ведает жалости. Знаешь, чего хотят элементали? Да, ТаШерр, ими двигают инстинкты! Только инстинкты! А она идеально подходит ему!

Вскоре Хасану удалось перевести разговор на другую тему — о сходстве многих английских слов с французскими.

Вождь орков с трудом сдержался, да он знает, чего хотят элементали. Да он понимает, что она ему подходит. Но она все равно будет его женой, и он уже знал, как будет действовать.

— Точно, — согласилась Шахла. — Разговоры о науке, о философии даются нам очень легко, потому что мы используем одни и те же слова. Осложнения начинаются, когда речь заходит о…

— Ты можешь кричать все что угодно, — зло сказал ТаШерр, — я все равно не убью тебя быстрее, чем свершится казнь.

Она окинула взглядом комнату.

— Да проклянут тебя боги, ТаШерр! ТаШерр! Пощади!!!

— Ну, знаешь, о конкретных вещах — о подоконнике, кочерге, каминной решетке или доске, о солонке, о дверной защелке.

С первым лучом солнца Черный орк умер. Его тело согласно закону выбросили в пропасть на корм воронам. Его голова осталась в храме.

Теперь Хасану ничего не стоило спросить у нее, правильно ли он произносит слова вроде «кислород» и «водород».



— Hydrogène. Ты произносишь «ид-роу-джен». Попробуй немного скартавить на «р».

ТаШерр сопроводил вождей к выходу, и вернулся в круг тьмы, где лежала голова Шаргана. Он медленно приготовил кристалл для записи, окружил себя барьером, понимая, что не сможет сдержать ярость, повторно просматривая убийство отца, и уже собирался выпускать тьму, как вдруг почувствовал ее, свою женщину.

Немного погодя он подсунул ей «перекись».

Его БинИ стояла в одной ночнушке напротив огненного духа, и собиралась ударить по нему тьмой. ТаШерр просмотрел события на несколько минут раньше, и барьер содрогнулся от его ярости. Дух синего огня начал действовать быстрее, чем он предполагал. А затем, ТаШерр даже дышать перестал, этот элементаль посмел подойти и обнять его женщину! Вождь орков почувствовал, как его кулаки сжимаются помимо его воли.

— «Пэй-рок-сид», — сказала Шахла. — Хотя постой, я проверю. Возможно, произносить это нужно помягче.

— Ну же, милая, отпусти тьму, — прошептал он, надеясь, что она услышит. Но он ощутил лишь страх, ее страх перед его силой, а затем она сжала тьму в кристалл, и наконец, он увидел, как саламандр отошел от нее.

— Нет, не нужно.

Контакт был разорван. ТаШерр грустно осмотрел храм, увидел, что его барьер почти полностью разрушен, и впитал тьму. Он понимал, что время теперь не на его стороне. Вождь восстановил барьер и протянул руки к мертвой голове, ему нужно было спешить.

— Стало быть, «пе-рок-сид». Извини.

Спустя три часа орк, пошатываясь, вышел из храма. Он уже знал все, дороги, дворцы, расположение комнат. Ньорберг часто брал того, кого считал своим магом, с собой в поездки. ТаШерр увидел все: как она малышкой бегает от отца к матери, как плачет, когда отец сообщил, что Сиана умерла. Ему казалось, что теперь он знает всю ее жизнь, как оказалось, Черный маг подолгу наблюдал за девочкой, даже в то время когда не обучал ее.

Хасан смотрел, как Шахла тянется вверх, к полке, возвращая на нее словарь. Юбка немного приподнялась, показав на миг темно-синие колготки, уходившие в коричневые кожаные сапожки. Интересно, какой длины у нее ноги, от лодыжек до бедер? — погадал он. Занятно, что Шахла не стала задерживаться в этой игривой позе и быстрым и точным движением выпрямилась.

Злило его другое — теперь в момент опасности она звала не его, она звала саламандра. Его женщина искала защиту у его врага.

Затем они побеседовали на общие темы — покупки в магазинах, поездка в автобусе или в такси.

ТаШерр используя силовые линии, спустился в долину и вошел в свой дом. Он собирался лечь спать, понимая, что ему необходимо восстановить силы после бессонной ночи, вот только как уснуть, когда к его женщине прикасаются чужие руки, он не знал. Вождь лег на кровать, и попытался уснуть.

— Блестяще, Хас. А ты говорил, что и двух слов связать не можешь.

--------------------------------------------------------

— Ну я же французский только в школе учил. Шотландское образование, сама понимаешь. Я от всех его последствий так пока и не избавился.

Селения долго плакала, обняв подушку, один раз к ней заглянула Виктория, но уже вскоре вынуждена была ее оставить, так как ее настойчиво звал принц Гектор, чтобы добить пироженными лорда Цвета. Принц Ролан, как ни хотел, не имел права подняться в ее спальню, и сейчас эта маленькая месть ее успокаивала. Принцесса так и уснула в обнимку с подушкой, а приснился ей орк…

— Но ведь ты же сдавал выпускные экзамены, верно?

— Сдавал, но на них разговорный язык не требовался.

Селения улыбаясь во сне, рассматривала его красивое спящее лицо, его черные как смоль прямые волосы, его нос с маленькой горбинкой, упрямо сжатые губы. Она подошла ближе и прикоснувшись к его небритой щеке наклонилась и поцеловала. Он, поймал ее руку, потянул на себя и вот она уже целует его, лежа сверху, а его сильные руки нежно обнимают ее. \'Моя девочка\' его жаркое дыхание заставило ее сердце зайтись в бешенном темпе. Он аккуратно положил ее на кровать, и теперь склонившись над ней, страстно целовал. Инстинктивно она обняла его и притянула ближе. Наслаждаясь каждым его прикосновением, выгибаясь от удовольствия, когда его поцелуи начали спускаться все ниже, она тихо шептала его имя. ТаШерр рывком разорвал ее корсет и теперь нежно ласкал грудь, заставляя ее стонать от наслаждения. Она горела в огне страсти, забыв обо всем кроме его нежных рук и поцелуев от которых казалось земля вертится в бешенном темпе.

— Невероятно, — чей-то злой и резкий голос заставил их оторваться друг от друга.

Нехорошо, конечно, было использовать Шахлу подобным образом, однако оправдаться перед собой Хасану было легко. Тут все дело в приоритетах. Мелкий обман друга простителен, если видеть дальнюю перспективу — установление справедливости на земле, а это позволит ему, кстати сказать, заручиться местом в раю. Да и Богу наверняка понравится, что Шахла помогает ему, может быть, он даже закроет глаза на ее неверие.

\'ТаШерр, этого не может быть\' — она тяжело дышала.

Убежденность Хасана в своей правоте несколько поколебалась лишь томительным ощущением везения — у многих ли найдется друг, который задает так мало вопросов и, похоже, любит его таким, какой он есть? А если бы все так ко мне относились, думал Хасан, собрался ли бы я вообще ехать в Кале?

\'Не уходи\' — Он смотрел в ее глаза с такой просьбой, с такой нежностью, и продолжал нежно гладить ее обнаженное плечо.

Рассказывать кому бы то ни было о том, что задумано «Хусам Наром», он не имел права, однако если и существовал на свете человек, которому можно довериться, так это Шахла. За последние два года Хасана не раз охватывало искушение поведать ей об избранном им пути, но он неизменно одергивал себя.

Но поздно, она уже испугалась, перед глазами комната пошла рябью…

И не потому, что Шахла отнеслась бы к этому без всякой симпатии, напротив, в ее карих глазах просто-напросто светилось участие к Хасану. Нет, Хасан не решался открыть ей тайну по другой причине — он чувствовал, что, выслушав его, Шахла всего лишь рассмеется.

--------------------------------------------------------------------

Она не станет звонить в Особую службу, в МИ-5 или хотя бы в полицию палаты общин, не скажет ни слова его родителям или преподавателям; однако он прямо-таки видел, как она, спрятав лицо в ладони, сотрясается от хохота и черные волосы ниспадают ей на грудь. «И все это, Хас, ради бестелесного гласа в пустыне?»

— Какой ужас, — прошептала Селения, вскакивая с кровати, — это что мне снилось?

Каждый месяц он просматривал в киоске журнал под названием «Жаба», преследовавший, похоже, только одну цель: показать, насколько фальшив и бесчестен наш мир. Радио и телевидение, как представлялось Хасану, осыпало его циничными высказываниями о текущих событиях, о политиках и — не выходя, впрочем, за рамки приличия — о вере.

— Милый такой сон, — Цвет смотрел куда-то ниже ее глаз, — а красивая у тебя грудь, даже я бы сказал пленительная.

Селения проследила за его взглядом и вскрикнула — ее корсет был разорван, словно… этот сон был правдой. Она прикрылась шалью и потрясенная села на кровать. Цвет пристроился рядом.

Этот пошлый национальный скептицизм был частью того, что он хотел оставить позади, следуя по пути служения чистому и вечному. Ни одному кафиру или еврею никогда не понять, насколько духовен и требователен ислам; по сути, он говорит человеку, что каждое его дыхание, каждая мысль несет отпечаток божественного начала. Хасан находился в затруднительном положении, поскольку, родившись в Шотландии и прожив какое-то время там, а потом и в безбожном Лондоне, он насквозь пропитался британской культурой; и теперь, если быть честным с самим собой, «Жаба» представлялась ему довольно забавной.

— Это что такое было?

Шахла была мусульманкой и другом; она по своему складу чем-то походила на него, но и несла в себе опасность, потому что ее картина мира выстраивалась совсем не так, как его. И чем сильнее Хасана тянуло к ней, тем больше усилий он тратил, чтобы держаться от нее подальше.

— Хотел бы я знать, — в его голосе было больше злости, чем сарказма, — как у него это получилось.



Селения вспомнила все, что происходило, и густо покраснела, едва сдерживая улыбку.

Большая часть разговоров, заметил Хасан, велась на пароме вокруг денег — вернее, вокруг цен и стоимости. Чипсы, пиво, беспошлинная выпивка… Для его спутников это было подобием мании, и Хасан затосковал по атмосфере более спокойной, более одухотворенной. В детстве отец часто говорил ему, что их религия возникла, когда Пророка ужаснула корыстность его народа. Становым хребтом ислама — в версии Молотка — была потребность в щедрости, в раздаче милостыни, в том, чтобы делиться всем с ближним.

— А тебе я смотрю, понравилось, — холодно заметил Цвет.

Хасан помнил, как лет в восемь-девять ездил с родителями на машине по Франции, — в ту пору уродливый материализм соотечественников, их вечное пьянство почти не досаждали ему. Теперь же все, что открывалось его взору, подтверждало слова Пророка. Каждый грубый жест, каждое грубое слово тех, кто его окружал, все сильнее убеждали Хасана в том, что только ему, одному из пассажиров мягко покачивавшегося парома, доступна истина. Всё вокруг, каждая мелочь, каждое наблюдение подкрепляло эту волнующую, пьянящую уверенность. Это почти так же, думал он, действует на человека, как влюбленность.

Она не ответила, глупо и счастливо улыбаясь собственным мыслям.

— Селения! — он развернул ее к себе и встряхнул, — Ты понимаешь, что подобное больше допускать нельзя?

В доках Кале он сел в пригородный автобус, но затем увидел впереди такси, из которого высаживались пассажиры. Хасан подошел к водителю автобуса и попросил выпустить его. Двойные двери, зашипев, разъехались, Хасан тут же вскочил в такси и сказал шоферу: «Centre ville»[41] («Нет, не „сонтру ви“. Тут должно звучать „л“: „сонтру вил“», — внушала ему Шахла.)

— Почему? — она удивленно посмотрела на него все еще затуманенными от страсти глазами.

Сразу за доками стояли бары, именовавшиеся Le Pub и Le Liverpool, у них, по представлениям Хасана, выгружались из автобусов возвращавшиеся после футбольных матчей уже начавшие блевать английские болельщики.

— Потому что! — прорычал Цвет и сжав ее в объятьях, зло и резко заговорил, — он погубит тебя, понимаешь? Его дар тьма, его любовь станет для тебя проклятием, а желание свершить пророчество отберет твою силу. Ты соображаешь, что делаешь?

Таксист попытался завести с ним разговор, и Хасану пришлось сказать pardon, вытащить из кармана сотовый и имитировать телефонный звонок. Он заранее прикинул, не изобразить ли ему глухого, не обзавестись ли бросающимся в глаза слуховым аппаратом, но решил, что глухие пакистанцы, добирающиеся до Кале на такси, встречаются здесь скорее всего не часто. Будьте обычными людьми, всегда обычными, наставлял их Салим.

— Цвет, отпусти, мне больно.

— Тебе будет больнее, когда он получит тебя.

Хасан вышел из машины перед огромным зданием ратуши. Таксист дал ему карточку со своим номером и сказал, насколько Хасану удалось понять, что стоит ему попросить — и из любого магазина вызовут именно эту машину. Чтобы немного собраться с мыслями, Хасан решил осмотреть роденовских «Граждан Кале». У печальных мужчин в оковах и широких одеждах были чрезмерно большие, плоские ступни, некоторые из этих «граждан» походили скорее на бронзовых обезьян, чем на членов городского совета.

— Ну и пусть, все равно мне не хочется быть женой Ролана. Как поздно я это поняла, — с грустью прошептала Селения.

Было три часа дня, а уже начинало смеркаться. Прихватить из дому перчатки Хасан забыл, и теперь у него мерзли руки. Зимой они мерзли всегда, что объяснялось, по-видимому, генетической слабостью, унаследованной им от предков из теплой долины Мирпур. Или эта мысль слишком стереотипна?

— Что принц настолько плохо целуется? — в глазах саламандра снова плясали язвительные огоньки.

Хасан пошел по украшенному робкими рождественскими фонариками бульвару Жаккар. Заглянул в аптеку, над которой висел большой светящийся зеленый крест. На двери аптеки значилось: «Edith Dumont. Pharmacien»; за дверью царила отчужденная пустота. Хасан представил себе, как аптекарша спрашивает: «А зачем вам столько краски для волос?»

— Нет, наверное…

Ответ у него имелся: «Je suis coiffeur».[42] «Же сви куафер». Хасан специально попросил Шахлу произнести эту фразу, когда играл с ней в воображаемые разговоры с людьми, которых он встретит, отдыхая во Франции. А кроме того, он выпросил у хейверингского парикмахера несколько его визитных карточек.

— Эх, девочка, — Цвет взял ее за подбородок, вглядываясь в ее глаза, — я покажу тебе, что значит страсть.

Селения попыталась оттолкнуть его, но элементаль был сильнее, а его поцелуй обжигал, словно огонь, хотя он и был огнем. Принцесса не увидела, как он создал портал и поняла, что перемещается, лишь когда он толкнул ее в сияющую воронку перехода. Не удержавшись, она едва не упала, но саламандр успел подхватить ее, затем он прижал ее спиной к холодному камню.

Впрочем, взгляд у Эдит Дюмон оказался слишком уж неприветливым. Хасан зашел в магазин на другой стороне улицы, потом еще в один, уже на бульваре Гамбетты, однако набраться необходимой для нужной ему покупки смелости так и не смог. Удивительное дело, во всех этих магазинах продавалось многое множество гомеопатических средств, «produits veterinaries» — собачьего корма — и тоника для кожи, на рекламе которого красовались голые женщины с отливавшими золотом телами. В конце концов он забрел в супермаркет на дальнем конце крытого торгового центра. Здесь, по крайней мере, разговаривать с кем-либо не требовалось, нагрузить тележку всем необходимым он мог самостоятельно. Хасан пошарил глазами по потолку, отыскивая телекамеры, однако ни одной не увидел — возможно, их укрывают здесь лучше, чем на его родине.

— Тебе нравится? — Спросило ее голубое пламя с зелеными глазами.

— Нет, отпусти меня. — Она пыталась оттолкнуть его, но руки прошли через пламя насквозь.

Он прижался к ней сильнее, навалившись всем весом уже мужчины:

Отдел «Cheveux»[43] оказался огромным, но продававшиеся в нем пузырьки с перекисью водорода были такими крошечными, что Хасану пришлось бы скупить их все до единого и попросить, чтобы со склада еще принесли. В отделе хозяйственных товаров продавались разные варианты чего-то, именуемого «жавель» — в достаточного больших бутылках, — однако активным элементом «жавеля» был хлор, отбеливатель, конечно, но не того типа.

— Выпусти огонь, Селения. Слейся со мной.

Хасан торопливо покинул перегретый супермаркет с его тихой музыкой и сладкими ароматами, миновав при этом магазин женского белья с рекламным плакатом, на котором кафирская женщина в алых подвязках прижимала груди к стеклу витрины, и выскочил на морозный воздух.

— Нет, отпусти меня. Я приказываю.

Он отыскал узкий проход, в котором его никто не увидел бы, и склонился, чтобы прочесть короткую молитву.

Он рассмеялся, тихо и в тоже время жутко.

Зайдя в открытую круглые сутки закусочную на бульваре Лафайет, он заказал блюдо, название которого мог произнести без каких-либо затруднений — «Une omelette», и протянул официантке карточку таксиста.

— Здесь, ты приказывать не сможешь, оглянись вокруг.

С замиранием сердца девушка смотрела на холодные серые камни, сияющие огненные водопады, темное, словно налитое тьмой небо.

— Pouvez-vous…

— Здесь мое царство, — прошептал Цвет, — а ты моя женщина!

— Oui, oui.[44] — О такой услуге ее явно просили не в первый раз.

Он прижался к ней и удерживая ее руки больно целовал шею и грудь. Селения яростно вырывалась, и все больше злилась.

Через десять минут Хасан сидел на заднем сиденье надушенной чем-то противным легковой машины, везшей его за черту города, к парикмахерскому поставщику, адрес которого он откопал в интернете, распечатал и теперь молча вручил листок с адресом водителю. Минут через пятнадцать он уже был в магазине, на окраине промзоны; в нем, совсем как в лондонском магазине стройматериалов, от прилавка уходили вглубь стеллажи с разного рода товарами.

— Да, девочка, выпусти свою ярость, выпусти огонь. — Элементаль довольно улыбался, глядя на нее.

Селения почувствовала запах гари и с ужасом заметила, как горит ее платье, а элементаль все также покрывал горячими поцелуями ее тело, оставляя легкие ожоги.

Хасан положил на прилавок список того, что ему было нужно, добавив к этому листку визитку парикмахера — в доказательство того, что он, как покупатель оптовый, имеет право на скидку.

— Ты же поклялся, что никогда больше подобное не повторится, — закричала девушка.

Распоряжался здесь одетый в джинсовый комбинезон мужчина лет шестидесяти, с сальными седыми волосами и в толстых очках. Он притащил из глубины магазина картонную коробку вроде тех, в каких перевозят бутылки с вином, и, кряхтя от натуги, водрузил ее на прилавок. Правдоподобия ради Хасан протянул ему вторую бумажку с заказом на двадцать литров кондиционера для волос. И расплатился наличными.

— Я сказал, что подобное не повторится, имея в виду твои приказы, — он тихо рассмеялся, — я и не думал, что будет так забавно получить себе жену. Прости малышка, я хотел дать тебе возможность еще поразвлечься, но ты перегнула паку с ТаШерром.

Погрузив обе коробки на заднее сиденье такси, Хасан сказал водителю:

Селения едва не плакала от боли и стыда. Он усмехнулся и наклонившись укусил ее сосок, и это стало последней каплей для ее терпения. Ярость наполнила ее разум, и в элементаля полетел столб пламени. Цвет упал, но уже через секунду вскочил вновь.

— О’кей, maintenant vin. Supermarché.[45]

— И это все что ты можешь? Так ты только дразнишь меня, заставляя хотеть тебя сильнее.

К тому времени, когда они доехали до оптового винного магазина, стоявшего на краю другой промышленной зоны и, похоже, по другую сторону Кале, уже совсем стемнело.

Она швырнула в него огнем еще раз, а затем ярость словно поднялась изнутри и высокая стена пламени накрыла его. И тут она услышала смех, его смех. Цвет стоял и довольно хохотал.

Ждать второй раз водителю явно не хотелось, однако Хасан показал ему толстую пачку евро, достав ее из кармана, и водитель кивнул.

— Молодец девочка, ты сумела это сделать. — Он серьезно посмотрел на нее, — а теперь иди ко мне.

На бетонной плите, заменявшей в этом магазине прилавок, стояли в открытых деревянных ящиках тысячи бутылок с самыми разными винами самых разных урожаев. Рона, Руссильон, Эльзас… Названия регионов и шато ни о чем Хасану не говорили, ему требовалось только одно: бутылки с винтовыми крышечками. Может, французы о таких и не слышали никогда? — думал он, переходя от одного закупоренного чопорной пробкой бургундского к другому. В конце концов его старания были вознаграждены розовым бордоским. Переместив картонную коробку с бутылками в тележку, Хасан покатил ее к кассе.

Селения замерла, она ожидала всего, но только не его подчеркнутой радости. И страшная догадка поразила ее. В ужасе Селения посмотрела на свои руки и увидела, как из-под кожи словно вырывается огонь. Платье сгорело и теперь она стояла совершенно нагая, только огонь окружал ее.

— Даже не думал, что будет так просто, — нежно улыбнулся ей элементаль, — по идее ты сейчас должна кричать от боли, а ты так легко перевоплощаешься.

Молодой продавец прошелся по бутылкам попискивающим считывателем штрих-кода, и на экранчике кассы появилась цена покупки.

Селения застонала и закрыв глаза тихо позвала любимого. Ответом ей была тишина.

— Pouvez-vous, э-э… — Хасан показал, как он поднимает ящик одной рукой, продавец кивнул и обвязал коробку ворсистой веревкой, соорудив из нее примитивную ручку.

— Не зови его, Селения, он не придет сюда, — элементаль словно читал ее мысли.

— Merci, — сказал Хасан, отлистывая от пачки евро еще несколько бумажек. — Toilettes?

Девушка, глотая слезы, прижалась к камню, стараясь прикрыть нагое тело руками. И как по сне все повторяла и повторяла его имя, уже и не надеясь что он ответит. Цвет подошел к ней, и присел рядом.

Продавец произнес нечто непонятное, однако сопроводил свои слова жестом, достаточно красноречивым. Хасан понес коробку в указанном направлении, вошел в туалет и поставил ее под раковину. Затем быстро вернулся к такси, показал водителю три пальца, сказав: «Trois minutes», и перетащил в уборную картонку с перекисью. Затем заволок обе коробки в кабинку и заперся в ней.

— Не реви, здесь тебе будет лучше. Со мной ты будешь жить вечно.

Было что-то на редкость приятное в том, чтобы опустошать винные бутылки и заполнять их жидкостью более чистой, более близкой сердцу Бога всемогущего. Хасан прополоскал рот вином и выплюнул его в лишенный сидения толчок, потом плеснул немного спиртного себе на грудь — этот запах, подумал он, позволит ему изобразить уже ударившегося в рождественский загул кафира. И наконец аккуратно запечатал коробку коричневой клейкой лентой, дабы никто не подумал, что ее вскрывали.

— Я возле тебя только умереть хочу.

Такси довезло Хасана до пассажирского парома, там он расплатился с водителем, дав ему на чай — не слишком много, чтобы не застрять в его памяти. Ближайший паром, принадлежавший не той компании, что прежний, отходил через полчаса. Хасан купил билет, снова назвав свое настоящее имя, потом отнес коробку с кондиционером в мужскую уборную и оставил ее в кабинке.

Он улыбнулся, и провел рукой по ее волосам, задумчиво намотал ее прядь на руку.

— Хорошо, я отпущу тебя, если ты дашь клятву.

Теперь он был готов к плаванию. Прочитав еще одну короткую молитву, Хасан вышел из уборной и направился к указанному билетером пункту контроля.

— Какую?

У сканера и детектора металла стояли двое скучающих молодых людей. Хасан водрузил винную коробку на конвейер, положил куртку на стоявший за ней пластиковый поднос. В мгновенном приступе вдохновения сотовый он оставил в кармане брюк и, когда прошел через детектор, тот заверещал. Его обыскали, нашли телефон, Хасан снова прошел через детектор, и никто в этой суете не удостоил внимания коробки с розовым бордоским, доехавшей до конца покряхтывавшего конвейера.

Хасан пьяновато бормотал, смеялся, дышал на молодого охранника винными парами и, наконец, подхватив коробку с «вином», направился к ярко освещенному залу ожидания. Таких же «безлошадных», как он, пассажиров там было только трое, стало быть, переправа предстояла спокойная, тихая. Ожидая, когда откроются двери автобуса, Хасан прочитал про себя несколько сур Корана.

Он загадочно улыбнулся:



Хасан аль-Рашид очень хорошо знал Коран. Священные книги, которые человек читает в детстве, говорил ему отец, остаются с ним навсегда, образуют ландшафт его жизни. И потому, придя на первую встречу с Салимом в мечети на Паддинг-Милл-лейн, он быстро понял, что оказался среди тех, кто Коран либо не читал, либо успел забыть. Хасана это удивило. Он рассчитывал увидеть людей, которые изучают Писание.

— Ты поклянешься, что никогда не будешь с орком. Поклянешься своей душой.

\'Нет, дух синего огня, ее ты не получишь\'

Впрочем, обстановка там была хоть и не вполне религиозная, но товарищеская, теплая. Салим представил его участникам группы — их было человек двадцать пять, все мужчины, — и они приступили к молитве. Потом появился фруктовый сок, сигареты, и все перешли в подобие конференц-зала, чтобы послушать выступавшего в тот день докладчика. Доклад основывался на знаменитой книге Гулама Сарвара, которую Хасан хорошо помнил по урокам сравнительного религиоведения в школе Ренфру. Она была одним из основных учебных пособий британских школьников — независимо от их вероисповедания, — а центральная ее мысль сводилась к тому, что подлинный ислам вовсе не отделял веру от политической деятельности. Ислам содержал в себе все, необходимое людям для построения общества и управления им. Единственная проблема состояла в том, что ни одного истинно исламского государства в современном мире не существовало: созданию его препятствовали короли, генералы, диктаторы и устроенные на западный пошиб демократии. А из этого следовало, что, раз уж религия и политика суть области смежные, задача верующего оказывается вполне практической: построение истинного государства, чисто исламского, какого не было на земле со времен последнего халифа.

Селения вздрогнула, услышав такой родной голос, а элементаль взбешенно вскочил.

— Вот с таким простым предложением и обращаюсь я к вам сегодня, — завершил свое выступление докладчик, тихоголосый мужчина лет тридцати. — И эта жизненная задача гораздо привлекательнее всего, чем располагают христиане или евреи. Они считают, что политические структуры отделены от духовных верований. А также что им уже удалось построить совершенное гражданское общество. Образец его они видят в… Соединенных Штатах Америки.

Негромкие сатирические смешки.

— Мальчишка, ты просто не мог оказаться здесь.

На Хасана доклад впечатления не произвел. Когда он, шестнадцатилетний, впервые рассказал отцу об идее исламского государства, Молоток его просто высмеял.

— В Коране ничего подобного нет, — сказал он, — это чистой воды выдумка. Кто забил тебе голову такой чушью?

\'Ты так уверен в этом?\'

— Книга, которую мы проходим в школе.

Тьма показалась из-за ее волос и окутала девушку, словно мягкая шаль. Цвет рванулся к ней… и схватил пустоту.

Молоток даже в ужас пришел:

— И кто же эту чушь написал?

--------------------------------------------------------

— Гулам Сарвар.

— Этот шут! — воскликнул Молоток. — Он же не имам, он преподаватель бизнес-менеджмента! Интересно, кому пришло в голову учить вас по этакой дряни?

— Селения! Что здесь случилось?

— Не знаю, нам просто раздали эту книгу. Всем ученикам, независимо от их веры.

В общем, Хасан тогда устыдился и об исламском государстве больше заикаться не стал: он снова углубился в главную тему Корана, в необходимость предать себя Аллаху или рискнуть тем, что ты навеки попадешь в адское пламя. Конечно, в Книге имелись и практические советы: по-доброму относиться к сиротам, подавать милостыню нищим, посетить, если удастся, Мекку, спать лишь со служанками своего дома, но ни в коем случае не чужого. Однако самая огромная, самая неотразимая мысль Книги, которую Хасан знал от корки до корки и из которой мог цитировать по-арабски большие куски, состояла в том, что Аллах есть Бог истинный и единственный; что, хоть Авраам, Ной и Иисус были людьми достойными, евреи и христиане заблуждаются в своих верованиях; что, если ты не веришь в Аллаха и в ислам, то после смерти тебя ожидает вечная мука.

Бабушка! Селения открыла глаза и посмотрела на перепуганную леди Кердинг и бледную как смерть королеву Лейну. Девушка встала и с ужасом оглядела свою дымящуюся спальню. Ее кровать горела, шторы на окнах тоже дымились, платья на ней не было и она, испуганно вскрикнув, набросила на себя утренний халат.

А относительно политики и построения исламского государства в Коране ничего не говорилось — Пророка такие вопросы не волновали. И поэтому, пока вокруг Хасана разгоралась дискуссия, он размышлял о своем. Эти молодые люди напоминали ему членов Группы левых студентов; весь спор шел у них о том, чья линия радикальнее. В университете соперничество происходило между Интернациональной марксистской группой, Социалистической рабочей партией и загадочным Красным интернационалом. Здесь же организация, самонадеянно именовавшая себя Мусульманским молодежным интернационалом, старалась обойти Исламскую всемирную лигу, а Ближневосточный форум козырял своей близостью к «Джамаат-и-Ислами». Кроме того, Хасану не понравилось, что эти люди называют всех немусульман кафирами. Евреи имели, конечно, право именовать неевреев идолопоклонниками, но гораздо меньшее — гоями. Вот и слово «кафир» отдавало, как представлялось Хасану, намеком на расовое превосходство.

— Селения, это опять твоя сила вырвалась? — в голосе бабушки было столько тревоги и сочувствия, что Селения не смогла солгать и только кивнула в ответ. — Ох, Лейна, утром покрывало только дымилось, сейчас сгорело. Наверное, зря я все это затеяла со свадьбой, девочке сначала нужно обучиться сдерживать силу, и только потом замуж выходить, как бы она твоего сына вот так нечайно не спалила.

Он вздохнул. По крайней мере, в мечети на Паддинг-Милл-лейн имелась молельня для женщин. Все-таки шаг вперед по сравнению с другими мечетями, где ему доводилось бывать, — там перед дверьми стояли ряды и ряды поношенной мужской обуви, а вот женские туфельки не встречались никогда. После политической дискуссии разговор перетек в воды более спокойные — в обмен новостями о футбольных матчах, молодежных лагерях и кампаниях по сбору средств.

— Нет, нет, дорогая леди Кердинг, я уверена Алевтий сумеет научить ее основам в кратчайшие сроки, а сейчас позвольте мне поговорить с моей будущей невесткой наедине.

Позже Салим, шагая с Хасаном к станции, положил ему руку на плечо.

— Тебе у нас понравилось? — спросил он.

— Я даже не знаю, — начала леди Кердинг, но затем, подумав, сказала девушке, — Селения, я буду внизу, если что позовешь меня.

— В определенной мере, — ответил Хасан. — С политической программой я не согласен. Коран не дает для нее оснований.

Селения кивнула и села на стул, все еще не до конца поверив в то, что только что произошло. Королева Лейна была милой и очаровательной, она подошла к Селении, и по-матерински нежно погладила девушку по волосам. И только когда дверь за леди Кердинг закрылась, королева тихо и зло спросила:

— Вера не стоит на месте, — сказал Салим. — Даже слово Бога развивается через его толкование человеком. Для того и существует теология. И в других религиях происходит то же самое. Все апостолы Христа были мужчинами. А теперь в англиканской церкви есть даже женщины-священники.

— Ну и как тебе любовь элементаля?

— Я не стал бы брать англиканскую церковь в образец для чего бы то ни было, — сказал Хасан.

Салим рассмеялся:

Селения вздрогнула и удивленно посмотрела на королеву.

— Разумеется. Но ты посмотри на это вот с какой стороны: истинным мусульманам хочется жить в обществе, которое уважает их веру и дает им все возможности для того, чтобы они, умерев, могли наслаждаться райской жизнью. Содержит ли Коран точные, буквальные указания о том, как следует создавать такое новое общество, — это вопрос, о котором могут спорить исследователи его текста. Пока же настолько ли уж дурно стремление жить на земле в таком замечательном государстве или желание содействовать его созданию?

— Я непонятно спросила? Чему ты удивляешься, тому, что я соединила два таких факта как твою наготу и следы от его поцелуев?

— Ну, если ставить вопрос так…