Судья смотрит на Зои.

— А вы, миссис Бакстер? Вы тоже сами будете представлять свои интересы?

— Да.

— Вы не возражаете против развода, верно?

Она кивает.

— Шериф, зарегистрируйте личную явку миссис Бакстер, пожалуйста. — Судья вновь поворачивается ко мне и чихает. — Мистер Бакстер, от вас жутко разит спиртным. Вы находитесь под действием алкоголя или наркотиков?

Я в нерешительности молчу.

— Уже нет, — отвечаю я.

— Ты шутишь, Макс? — взрывается Зои. — Ты опять начал пить?

— Больше тебя это не касается…

Судья стучит молотком.

— Если вы намерены вступать в дискуссию, не тратьте мое время.

— Нет, Ваша честь, — говорю я. — Я просто хочу, чтобы все поскорее закончилось.

— Хорошо, мистер Бакстер. Продолжайте.

Только я не знаю, что дальше говорить. Где я живу, жил ли до этого целый год в Уилмингтоне, когда женился, когда мы расстались — откровенно говоря, ничего из этого не объясняет, почему двое людей, которые думали, что будут вместе до конца жизни, однажды просыпаются и понимают, что совершенно не знают человека, который спит рядом.

— Сколько вам лет, мистер Бакстер? — спрашивает судья.

— Сорок.

— Какое у вас законченное образование?

— Я три года отучился в колледже, потом бросил и начал собственное ландшафтное дело.

— Сколько лет вы этим занимаетесь?

— Десять лет, — отвечаю я.

— Сколько вы зарабатываете?

Я смотрю в зал. Даже одной судье признаваться в таких вещах не хочется, что уж говорить обо всех присутствующих в зале.

— Около тридцати пяти тысяч в год, — отвечаю я, но лукавлю. Столько я заработал только однажды.

— В своем заявлении о разводе вы ссылаетесь на то, что между вами возникло определенное непонимание, которое разрушило ваш брак. Это правда? — спрашивает судья.

— Да, Ваша честь. Мы девять лет пытаемся завести ребенка. И я… я больше этого не хочу.

В глазах Зои блестят слезы, но она не делает даже попытки вытащить салфетку из стоящего рядом коробка.

Мы встретились два месяца назад, после того как она получила документы на развод, чтобы обсудить вопросы, которые могут возникнуть в суде. Да, скажу я вам, странное чувство появляется, когда возвращаешься в дом, который раньше снимал, садишься за стол, за которым раньше ужинал каждый день, и ощущаешь себя совершенно чужим человеком.

Зои, когда открыла дверь, выглядела просто ужасно. Но не мне упрекать ее за внешний вид. Я топтался на пороге, пока она сама не пригласила меня войти. Мне кажется — именно в тот момент! — если бы она попросила меня вернуться, все начать сначала, я бы вернулся. Но Зои только сказала: «Давай быстрее покончим с формальностями». На том мы и порешили.

— У вас есть собственность? — задает вопрос судья.

— Мы снимали дом, — отвечаю я.

— Ценное имущество?

— Я забрал свой садовый инвентарь. Зои — свои музыкальные инструменты.

— Следовательно, вы просите, чтобы вам присудили предметы, которыми на данный момент владеете вы, а вашей жене — предметы, которыми владеет она?

Разве я не сказал то же самое, но более понятным языком?

— Думаю, да.

— Ваша жизнь застрахована? — интересуется судья.

— Мы договорились, что каждый оплачивает свою страховку сам.

Судья кивает.

— У вас есть долги на ваше имя?

— В данный момент я не могу их погасить, — признался я. — Но обязательно погашу.

— У вашей жены есть долги?

— Да, — отвечаю я.

— Мистер Бакстер, у вас крепкое здоровье?

— Да.

— Вы понимаете, что такое «алименты»? — Я киваю. — В заявлении указано, что вы просите, чтобы суд позволил вам отказаться сегодня от алиментов?

— Вы имеете в виду, что Зои не должна мне ничего выплачивать? Да, верно.

— Вы понимаете, что это окончательный отказ? Вы больше не сможете обратиться ни в этот суд, ни в какой-либо другой с требованием присудить вам алименты?

Мы с Зои никогда не шиковали, но одна мысль о том, чтобы она меня содержала, кажется унизительной.

— Понимаю, — заверяю я.

— Вы просите сегодня же окончательно развести вас с женой?

Я понимаю, что это юридический жаргон, но слова судьи заставляют меня задуматься. Окончательный. Раз и навсегда. Это как с любимой книгой — ты не хочешь, чтобы она заканчивалась, потому что знаешь, что ее нужно будет вернуть в библиотеку, когда прочтешь до конца.

— Мистер Бакстер, — торопит судья, — вы хотите что-то еще сообщить суду?

Я качаю головой.

— Не суду, Ваша честь. Я бы хотел кое-что сказать Зои.

Я жду, пока она посмотрит на меня. Ее взгляд ничего не выражает, как будто она смотрит на незнакомого человека в метро. Как будто мы вообще с ней не знаем друг друга.

— Прости меня, — говорю я.



Поскольку мы живем в Род-Айленде, в штате преимущественно католическом, разводят здесь не сразу. После семидесяти семи дней, которые мы ожидали, чтобы явиться в суд, до того момента, когда будет принято окончательное решение, должен пройти еще девяносто один день — как будто судья дает паре еще один шанс на раздумья.

Призна́ю, бо́льшую часть этих трех месяцев я нажирался до поросячьего визга.

Плохие привычки — как вербейник пурпурный. Когда растение только поселяется у вас в саду, кажется, что вы владеете ситуацией, — всего несколько красивых пурпурных стебельков. Но это растение подобно лесному пожару: не успеешь и глазом моргнуть, как этот сорняк душит все вокруг, пока весь сад не застилает пурпурный ковер, а вы удивляетесь тому, как же не уследили.

Я поклялся, что никогда не попаду в восемьдесят процентов бросивших пить алкоголиков, которые заканчивают тем, что опять наступают на те же грабли. И тем не менее где я сейчас? Прячу бутылки за вытяжкой в ванной Рейда, за книгами на его полках, в комнате для гостей, в углу матраса, который аккуратно вспорол. Когда Лидди не бывает дома, я выливаю в раковину целый пакет молока, а позже, вечером, галантно предлагаю сбегать в магазин, чтобы у нас было молоко на завтрак, но останавливаюсь по пути из универсама у ближайшего бара, чтобы опрокинуть рюмашку. Если я знаю, что мне предстоит общаться с людьми, я пью водку — от нее меньше перегар. Под кроватью у меня от похмелья всегда стоит энергетический напиток. Я осторожен: хожу в разные бары в небольших городках, чтобы кто-нибудь из местных доброхотов не сдал меня Рейду. Однажды я поехал в Уилмингтон. Я настолько напился, что даже рискнул проехать мимо нашего общего с Зои дома. Сейчас Зои, разумеется, живет здесь одна. Свет горел в спальне. Интересно, чем она занимается? Наверное, читает. А может быть, делает маникюр.

Потом я задумался над тем, а одна ли она дома. Я надавил на газ так, что колеса завизжали по асфальту.

Конечно, я убеждал себя в том, что пока никто не замечает, что я пью, проблемы как таковой и не существует.

Я до сих пор не съехал от Рейда в основном потому, что меня никто не гонит. Не думаю, что он рад, что я оккупировал первый этаж, на самом деле он терпит меня из христианского милосердия. До женитьбы на Лидди мой брат обрел второе рождение («Разве первого рождения недостаточно?» — удивилась Зои) и стал посещать протестантскую церковь, прихожане которой собирались в столовой местной средней школы. В конечном счете он стал ее финансировать. Я не религиозный человек — каждому свое, как мне кажется, — но все свелось к тому, что мы стали все реже и реже встречаться с моим братом и его женой только потому, что ни один семейный ужин не обходился без перепалки между Зои и Рейдом — шла ли речь о законности абортов, о политиках, замеченных в скандальных любовных похождениях, или о молитвах в общеобразовательных школах. Когда мы последний раз ходили к брату в гости, Зои ушла сразу после закуски, когда Рейд стал распекать ее за то, что она поет песни панк-группы Green Day одному из своих обожженных пациентов.

— Анархисты! — припечатал Рейд. Рейд, который сам в детстве слушал Led Zeppelin в своей комнате.

Я решил, что церковь выступает против богохульных текстов песен, но оказалось, что церковь не приемлет самого характера песен этой группы, считая их злом.

— Серьезно? — скептически переспрашивает Зои. — Какие именно ноты? Какой аккорд? И где об этом написано в Библии?

Я уже не помню, во что перерос спор, но закончилось все тем, что Зои вскочила, перевернув кувшин с водой.

— Может быть, для тебя, Рейд, это будет новостью, но Бог не голосовал за республиканцев.

Я знаю, что Рейд хочет, чтобы я присоединился к его церкви. Лидди оставляет на моей кровати брошюры о спасении души, когда меняет постель. Рейд устроил у себя в доме встречу единомышленников-протестантов («Мы заставим этих жеребцов вернуться к изучению Библии») и пригласил меня присоединиться к их компании в гостиной.

Я выдумал какой-то предлог и ушел, чтобы напиться.

Однако сегодня вечером я понимаю, что Лидди с Рейдом подключили тяжелую артиллерию. Когда я услышал, как Лидди звонит в крошечный антикварный колокольчик, который хранит на каминной полке, извещая о том, что настало время обеда, я покинул свою берлогу для гостей на первом этаже и обнаружил, что на диване рядом с Рейдом сидит Клайв Линкольн.

— Макс, — произносит мой брат, — ты знаком с пастором Клайвом?

Кто же не знает пастора!

Он не сходит со страниц газет из-за акций протеста, которые организовал у стен Капитолия против однополых браков. Когда подростку-гомосексуалисту в школе разрешили привести на выпускной бал своего приятеля, тут же на ступенях школы появился Клайв с сотней прихожан, которые стали громко молиться о том, чтобы Иисус помог заблудшей овце вновь обрести путь к христианской жизни. Этой осенью он стал звездой канала новостей в Бостоне, когда публично потребовал пожертвовать порнофильмы в фонд детских садов, уверяя, что это то же самое, что намерение президента ввести курс сексуального воспитания в учебный план дошкольных учреждений.

Это высокий мужчина с гладкой гривой седых волос. Одет он очень дорого. Должен признаться, он производит неизгладимое впечатление. Когда он в комнате, невольно не можешь отвести от него глаз.

— А-а, это и есть брат, о котором я так много слышал?

Я не противник церкви. В детстве я каждое воскресенье ходил в церковь с мамой, которая возглавляла женский комитет. Однако после ее смерти не стал больше посещать службу. А когда женился на Зои, вообще перестал бывать в церкви. Она — привожу ее слова — не человек Иисуса. Она говорила, что религия проповедует безоговорочную любовь к Господу, но на определенных условиях: ты должен верить в то, что тебе говорят, чтобы получить то, что хочешь. Ей не нравилось, что религиозные люди смотрели на нее искоса за ее атеистические убеждения, но, если честно, она тоже презирала тех, кто исповедовал христианство.

Клайв пожимает мне руку, и между нами словно пробегает электрический разряд.

— Не знал, что у нас на ужин будут гости, — говорю я, глядя на Рейда.

— Пастор не гость, — отвечает Рейд, — он наша семья.

— Брат во Христе, — улыбается Клайв.

Я переминаюсь с ноги на ногу.

— Понятно. Пойду посмотрю, не нужна ли Лидди помощь в кухне.

— Я сам помогу, — перебивает меня Рейд. — Составь компанию пастору Клайву.

Становится ясно, что мое пьянство — которое я, как считал, хитроумно скрывал, — уже никакая не тайна. Что этот ужин не просто дружеские посиделки со священником, а настоящая ловушка.

Ощущая неловкость, я сажусь на то место, где мгновение назад сидел Рейд.

— Не знаю, что наговорил вам мой брат… — начинаю я.

— Он просто молится за тебя, — отвечает пастор Клайв. — Он попросил и меня помолиться, чтобы ты нашел выход.

— Я считаю, что отлично ориентируюсь, — пробормотал я.

Клайв подался вперед.

— Макс, — интересуется он, — как лично ты относишься к Иисусу Христу?

— Мы… Это скорее шапочное знакомство.

Он даже не улыбается.

— Знаешь, Макс, я никогда не думал, что стану пастором.

— Правда? — вежливо поддерживаю я разговор.

— Я вырос в семье, где не было лишних пяти центов, а у меня еще пятеро младших братьев и сестер. Мой отец потерял работу, когда мне было двенадцать лет, мама заболела и попала в больницу. На мои плечи взвалились заботы о семье, а у нас не было в банке никаких накоплений. Однажды я зашел в местный продуктовый магазин и пообещал кассирше, что заплачу́, как только заработаю деньги, но кассирша ответила, что не может дать мне еду бесплатно. И тогда какой-то мужчина сзади — в костюме и галстуке — сказал, что заплатит за меня. «Нужно составлять список покупок, парень», — сказал он, нацарапал что-то на визитной карточке и положил ее на весы в кассе. Несмотря на то что это был всего лишь клочок бумаги, чаша весов стала опускаться вниз. Потом он достал из моей тележки молоко, хлеб, яйца и гамбургер и положил их на вторую чашу весов. Весы даже не шелохнулись, хотя было совершенно ясно, что эти покупки должны перевесить. Покупки не весили ничего, поэтому у кассира не оставалось другого выхода, как отдать их мне бесплатно, но незнакомец все-таки протянул ей двадцать долларов. Когда я пришел домой, то обнаружил визитную карточку в пакете с продуктами. Я вытащил ее, чтобы прочесть список, который составил мой благодетель. На обороте карточки было написано: «Отче наш, пожалуйста, помоги этому мальчику». На лицевой стороне стояло имя: «Преподобный Билли Грэхэм».

— Похоже, сейчас вы станете утверждать, что вам явилось чудо.

— Нет, конечно, просто весы не работали. Владельцу магазина пришлось покупать новые, — ответил Клайв. — Чудо состояло в том, что Господь сломал весы в нужный момент. Суть в том, Макс, что у Господа относительно тебя свои планы. Смешно то, что Он любит тебя даже сейчас, когда ты грешишь. Но Он слишком любит тебя, чтобы позволить тебе погрязнуть в грехе.

Теперь я начинаю злиться. Хотя это и не мой дом, но разве это цивилизованно — пытаться обратить человека в свою веру в его собственной гостиной?

— Единственный способ угодить Господу — поступать так, как Он тебе велит, — продолжает пастор Клайв. — Если твое дело — печь пироги в булочной «Только горячие пирожки», не нужно приходить на работу и начинать печь домашнее печенье. Так никогда ничего не добьешься. Даже если ты печешь самое вкусное в мире печенье, все равно это не то, что требует от тебя хозяин булочной.

— Я не пеку ни пирожков, ни печенья, — отвечаю я. — И при всем моем уважении, мне нет необходимости обращаться к Богу.

Пастор Клайв усмехается и откидывается на спинку дивана, барабаня пальцами по подлокотнику.

— Есть еще одна удивительная вещь в Господе, — говорит он. — Он найдет способ показать человеку, что тот ошибается.



Буря началась внезапно. Не то чтобы совсем неожиданно, ведь стоит уже конец ноября, но, как предсказывали синоптики, ожидался кратковременный снегопад. Однако, когда я открываю дверь бара и поскальзываюсь на заледенелом крыльце, снег напоминает белую пелену.

Я тут же ныряю назад и велю бармену налить мне еще пивка. Бессмысленно ехать прямо сейчас; я могу спокойно переждать бурю.

Сегодня вечером в баре пусто — когда дороги скользкие, многие решают остаться дома. Бармен протягивает мне пульт от телевизора, и я нахожу баскетбол по одному из кабельных спортивных каналов. Мы болеем за «Бостон Селтикс». Они получают дополнительное время и в конечном счете проигрывают.

— Бостонские команды, — говорит бармен, — каждый раз разбивают мне сердце. Наверное, сегодня я закроюсь пораньше. Уже выпало сантиметров пятнадцать снега. Вы сумеете добраться домой?

— Я же убираю снег, — отвечаю я. — Со мной все будет в порядке.

Мой пикап оснащен снегоочистителем, и благодаря объявлениям, которые я напечатал на компьютере Рейда, у меня масса клиентов, ожидающих, что я приеду и расчищу дорожки к их домам до того, как им нужно будет завтра отправляться на работу. Во время сильного снегопада, такого как этот, я по ночам не сплю — я убираю снег, как только снегопад прекращается. Это первая серьезная буря в этом году, и я уже слышу, как у меня в кармане звенят денежки.

Я забираюсь в грузовик, и от моего дыхания ветровое стекло тут же запотевает. Я включаю обогреватель стекол и вижу красные дьявольские огни отъезжающей с парковки «тойоты» — машину бармена заносит на скользкой дороге. Я завожу мотор и направляюсь к дому своего первого клиента.

Скользко, но я и не такое видывал. Я включаю радио, и кабину заполняет голос долбаного Джона Теша: «Вам известно, что пройдет двадцать минут, прежде чем ваш желудок подаст сигнал в мозг о том, что вы сыты?»

— Нет, неизвестно, — отвечаю я.

Нельзя переключиться на дальний свет, потому что метет снег, поэтому я едва не пропускаю изгиб дороги. Задние колеса прокручиваются, машину начинает заносить. Мое сердце продолжает глухо биться в груди, я убираю ногу с педали газа и еду медленнее, а колеса вязнут в снегу все глубже и глубже.

Через несколько минут мир вокруг преображается. Кругом белым бело, пригорки и холмы похожи на спящих гигантов. Никаких ориентиров. Я даже не уверен, что оказался в нужном месте. Я не просто не уверен, я на самом деле не знаю, где нахожусь.

Я прищуриваюсь и тру глаза, переключаю дальний свет… Но ничего не меняется.

Меня начинает охватывать паника. Я тянусь за телефоном. В нем есть джи-пи-эс, и я смогу посмотреть, в каком месте неправильно повернул. Пока я шарю по приборной панели, грузовик врезается в груду грязного снега, и его разворачивает на триста шестьдесят градусов.

На дороге стоит женщина.

Ее черные волосы развеваются на ветру, она съежилась от холода. Мне удается вжать педаль тормоза до пола и резко дернуть вправо в отчаянной попытке повернуть грузовик, чтобы не сбить женщину. Но колеса на льду не слушаются, я в ужасе поднимаю голову и встречаюсь с женщиной глазами.

Это Зои.

— Н-е-е-е-т! — ору я.

Я поднимаю руку, готовясь к неизбежному столкновению. Раздается противный скрежет металла, и подушка безопасности взрывается, когда грузовик бросает прямо на то место, где она стояла.



Я прихожу в себя весь в бриллиантовой пыли от разбитого стекла. Я сижу в перевернутой машине и не могу пошевелить ногами.

«Господи, помоги мне! Пожалуйста… Господи… Помоги… Мне…»

Стоит гробовая тишина, слышно лишь, как на машину мягко падает снег. Не знаю, сколько я лежал в отключке, но не похоже, что скоро рассвет. Я мог бы замерзнуть до смерти, запертый в этой машине. Я мог бы стать еще одним из этих снежных холмов — об аварии никто и не узнает, пока не станет уже слишком поздно.

«Господи, — думаю я. — Я умру здесь».

А после этого меня пронзает еще одна мысль: «Меня никто не хватится».

Правда ранит больно. Больнее, чем жгучая боль в левой ноге и лихорадочно стучащая кровь в голове, больнее, чем кусок металла, впившийся мне в плечо. Я могу исчезнуть из этого мира — и, возможно, окажусь в лучшем месте.

Я слышу шорох шин и вижу, как дорога предо мной озаряется светом автомобильных фар.

— Эй! — кричу я изо всех сил. — Эй, я здесь! Помогите!

Свет фар проплывает мимо, потом я слышу, как хлопает дверца машины. Снег вылетает из-под форменных полицейских ботинок, когда человек сбегает по насыпи к перевернутому грузовику.

— Я вызвал машину скорой помощи, — говорит он.

— Женщина… — хриплю я. — Где она?

— В грузовике были еще пассажиры?

— Нет… на дороге. Я сбил ее…

Он выбегает на дорогу, и я вижу, как он освещает окрестности прожектором. Я хочу что-то сказать. Но у меня кружится голова, а когда я пытаюсь что-то произнести, меня тут же выворачивает наизнанку.

Может быть, проходит несколько часов, а может, минут, но один спасатель перерезает ремень безопасности, который спас мне жизнь. Второй с помощью гидравлического инструмента разрезает покореженные части машины. Вокруг слышатся голоса:

— Положите его на спину…

— Сложный перелом…

— …тахикардия…

Передо мной неожиданно опять возникает полицейский.

— Мы все осмотрели. Грузовик никого не сбивал, — говорит он. — Просто врезался в дерево. Если бы вы не успели повернуть и съехать с дороги, сейчас лежали бы у подножия утеса. Вы в рубашке родились.

Вздох от облегчения, которое я испытываю, перерастает во всхлип. Я начинаю так сильно рыдать, что не могу дышать. И остановиться тоже не могу. Неужели мне привиделась Зои, потому что я напился?

Снег колет мне лицо, тысячи крошечных иголочек, когда меня несут от покореженной машины в салон скорой помощи. Из носа течет, глаза застит кровь.

Неожиданно я больше не хочу быть тем, кто я есть. Я больше не хочу делать вид, что обманываю весь мир, хотя никто и не обманывается. Я хочу, чтобы кто-то за меня решал, потому что у меня самого не очень-то получается.

Двигатель машины скорой помощи оживает. Врач неотложки подсоединяет меня к очередному монитору и ставит капельницу. Такое впечатление, что мою ногу обжигает огнем всякий раз, когда водитель жмет на тормоз.

— Моя нога…

— Она сломана, мистер Бакстер, — сообщает врач. Я удивляюсь, откуда она знает, как меня зовут, а потом понимаю: видела мои права. — Мы везем вас в больницу. Хотите кому-нибудь позвонить?

Не Зои, только не Зои. Рейду надо будет сообщить, но сейчас я не хочу думать об укоре в его глазах, когда он поймет, что я сел за руль пьяный. Наверное, мне понадобится адвокат.

— Моему пастору, — отвечаю я. — Клайву Линкольну.



Я весь на нервах, но Рейд с Лидди стоят по обе стороны от меня с такими широкими улыбками на лицах, что создается впечатление, будто я излечился от рака или придумал, как сохранить мир во всем мире, а не просто пришел в церковь Вечной Славы, чтобы поделиться своей историей о том, как я обрел Господа.

Правда была настолько очевидна, как будто ответы были вытатуированы у меня на лбу: для меня пределом стала та авария. Иисус вошел в мою жизнь в облике Зои. Если бы не это видение, я был бы уже мертв. Но я успел свернуть. Свернул прямо в Его распростертые объятия.

Когда ко мне в больницу пришел Клайв, меня уже обкололи болеутоляющими, наложили на левую ногу новый гипс, на плечо и голову швы. Я продолжал рыдать, когда меня грузили в машину скорой помощи. Пастор присел на край моей кровати и протянул мне руку.

— Отпусти нечистого, сын мой, — сказал Клайв. — Впусти Господа.

Не знаю, как объяснить, что произошло потом. Как будто кто-то щелкнул во мне выключателем, и боль исчезла. Я почувствовал, что могу воспарить над кроватью, — так бы и случилось, если бы меня не удерживало тяжелое одеяло. Когда я взглянул на свое тело, на просветы между моими пальцами и кончиками ногтей, то могу поклясться — я увидел исходящий от них свет.

Для человека, который еще не впустил в свое сердце Господа, все так и происходит: как будто он упорствует в заблуждении, что его зрение просто затуманилось, а ему на самом деле необходимы очки. В конечном счете он не видит уже даже на расстоянии вытянутой руки, натыкается на предметы, постоянно оказывается в тупиках — и тогда он идет к офтальмологу. Человек выходит из кабинета с очками, и окружающий мир обретает резкость, становится ярче и красивее. Четче. И он не может понять, почему так долго не обращался к специалисту.

Когда с тобой Иисус, ты ничего не боишься. Тебя не страшит, что ты больше никогда не будешь пить, тебе не страшно сидеть в суде, когда тебе предъявляют обвинение в управлении автомобилем в нетрезвом виде. Не страшно и сейчас, когда тебя крестят во имя Отца, Сына и Святого Духа.

После того как меня выписали из больницы, я стал посещать церковь Вечной Славы. Встречался с пастором Клайвом, который разослал «письма счастья», чтобы все эти люди, которых я даже не знаю, молились за меня. Раньше я никогда ничего подобного не чувствовал — посторонние люди не осуждали меня за совершенные ошибки, а просто радовались моему приходу. Мне не приходилось стыдиться того, что я бросил колледж, развелся или напивался как сапожник. На самом деле мне не приходилось отвечать чьим-то требованиям. Сам факт того, что Господь привел меня в их жизни, означал, что я уже достоин уважения.

У церкви Вечной Славы не было собственного помещения, поэтому она арендовала аудиторию в местной школе. Мы стоим сзади и ожидаем, пока пастор Клайв подаст нам знак. Жена Клайва аккомпанирует на пианино, а его три маленькие дочери поют.

— Поют словно ангелы, — бормочу я.

— Да, — соглашается Рейд. — У пастора четверо дочерей, но старшей сегодня нет.

— Как знаменитые братья Джонас, — говорю я.

Церковный гимн заканчивается, и на сцену, хлопая в ладоши, выходит пастор Клайв.

— Сегодня, — взывает он, — восславим Иисуса.

Прихожане хором выражают свое согласие.

— Сегодня наш вновь обретенный брат во Христе расскажет свою историю. Макс, подойди ко мне.

С помощью Рейда и Лидди я на костылях иду по проходу. Обычно я не люблю быть центром внимания, но сейчас другое дело. Сегодня я расскажу собравшимся о том, как пришел к Господу. Я публично объявлю, что уверовал, чтобы эти люди могли с меня спросить.

— Добро пожаловать, — слышу я. — Здравствуй, брат Макс.

Клайв ведет меня к стулу, стоящему на сцене. Наверное, его взяли прямо из класса, на ножки надеты теннисные шарики, чтобы стул не царапал линолеум. Рядом со стулом стоит предмет, напоминающий морозилку для мяса, только наполненную водой, наверх ведут несколько ступеней. Я сажусь на стул, Клайв становится между Лидди и Рейдом и берет их за руки.

— Господи Иисусе, позволь Максу стать к Тебе ближе. Позволь Максу познать Бога, возлюбить Бога и провести драгоценные минуты со словом Божьим.

Пока он молится за меня, я закрываю глаза. Свет со сцены согревает мне лицо, и я вспоминаю о своем детстве, когда ездил на велосипеде с закрытыми глазами, подставив лицо солнцу, веря, что я непобедим, что не упаду, не разобьюсь.

К голосу пастора Клайва присоединяются другие голоса. Это похоже на тысячу поцелуев, как будто тебя всего распирает от всеобщей доброты, где для зла совершенно не остается места. Это любовь, безоговорочное признание — я не только не подвел Господа, но Он говорит, что я никогда Его не подведу. Любовь Всевышнего проливается на меня щедрым дождем, я больше не могу сдерживать ее внутри себя. Она вырывается из моего открытого рта — какие-то звуки, которых нет ни в одном языке, тем не менее я все понимаю. Для меня их смысл абсолютно ясен.

Ванесса

Фонограмма 3 «Бегущая от любви»

Я нечасто вспоминала Зои Бакстер, пока не обнаружила ее на дне бассейна при ассоциации молодых христиан.

Сперва я ее даже не узнаю́. Я наматываю круги в бассейне в половине седьмого утра — единственное, ради чего я способна вылезти из постели в такую рань, — я плыву кролем, как раз делаю гребок, когда замечаю женщину, медленно идущую ко дну бассейна. Волосы развеваются вокруг ее головы. Руки вытянуты в стороны. Не похоже, что она тонет, скорее, просто отдалась на волю волн.

Я складываюсь пополам, ныряю, хватаю ее за руку и тяну. Она начинает сопротивляться, когда мы приближаемся к поверхности, но в крови уже прилив адреналина — я вытаскиваю ее из бассейна, склоняюсь над ней, с моих мокрых волос ей на лицо капает вода, она кашляет и переворачивается на бок.

— Какого черта, — задыхается она, — вы лезете?

— Какого черта лезете в воду вы? — отвечаю я и, когда она садится, понимаю, кого спасла. — Зои?

Перед Рождеством в бассейне малолюдно, на дорожках я одна, не считая пары пожилых пловцов и случайного пациента из отделения физиотерапии. Мы с Зои разыгрываем эту маленькую сцену в дальнем конце бассейна, никто даже не обращает на нас внимания.

— Я смотрела на свет, — говорит Зои.

— Спешу вам сообщить: чтобы посмотреть на свет, тонуть необязательно.

Теперь, когда мы вылезли из воды, меня бьет дрожь. Я хватаю полотенце и набрасываю его себе на плечи.

Я, конечно, слышала о ребенке. По меньшей мере это ужасно — прямо с вечеринки по случаю дня рождения тебя забирают в госпиталь и рождается мертвый ребенок. Я даже не собиралась идти на эту вечеринку, но мне стало жаль Зои: каково тому, кто вынужден приглашать на день рождения чужих людей, с которыми общаешься лишь на работе? Неужели у нее нет подруг? Естественно, после случившегося мне стало жаль ее еще больше. Я помогла ее подруге-бухгалтеру убрать в ресторане, когда унеслась с мигалками машина скорой помощи. У каждого столового прибора лежали маленькие бутылочки с жидкостью для пускания мыльных пузырей, и я, покидая ресторан, собрала все, рассудив, что когда-нибудь в будущем верну их Зои. Они до сих пор лежат где-то у меня в багажнике.

Я не знаю, что сказать ей. Спросить «Вы как?» кажется излишним. «Мне очень жаль» — еще хуже.

— Стоит попробовать, — говорит Зои.

— Покончить жизнь самоубийством?

— Школьный психолог всегда остается школьным психологом, — отвечает она. — Уверяю вас, я не собиралась сводить счеты с жизнью. Как раз наоборот. Когда находишься глубоко под водой, ощущаешь, как бьется сердце, до самых кончиков пальцев.

Она соскальзывает в воду, словно большая речная выдра, и смотрит на меня снизу вверх. Ждет. Я со вздохом сбрасываю полотенце и ныряю. Открываю под водой глаза и вижу, как Зои снова опускается ко дну. Я следую ее примеру. Ложусь на спину и смотрю на дрожащую азбуку Морзе флуоресцентных ламп, набираю воздух носом и начинаю тонуть.

Мой первый инстинкт — запаниковать: мне не хватает воздуха. Но тут под ногтями, в горле, между ног я ощущаю биение собственного пульса. Как будто мое сердце раздулось настолько, что заполнило все подкожное пространство.

Я понимаю, почему человек, который так много потерял, испытывает в этот миг чувство успокоения.

Я больше не выдерживаю и делаю рывок к поверхности. Зои выскакивает рядом со мной и бултыхается, удерживая вертикальное положение.

— В детстве я мечтала, когда вырасту, стать русалкой, — объясняет она. — Раньше у меня была привычка связывать ноги и плавать так в городском бассейне.

— И что дальше?

— Как видите, русалкой я так и не стала.

— Классическая двоечница…

— Но ведь никогда не поздно, верно?

Зои подтягивается и садится на край бассейна.

— Я просто не знаю, как на сегодняшний день обстоят дела у морских сирен на рынке труда, — шучу я. — Но, с другой стороны, вампиры сейчас очень востребованы. В наши дни огромный спрос на всяких живых мертвецов.

— Так я и знала! — вздыхает Зои. — И это выясняется, когда я только вернулась в мир живых.

Я встаю и протягиваю Зои руку, чтобы помочь ей подняться.

— Добро пожаловать назад, — говорю я.



Поскольку мы находимся в центре молодежной Христианской организации, здесь нет модного безалкогольного бара, и мы отправляемся выпить кофе в пончиковую «Данкин Донатс», которые настолько густо разбросаны по Уилмингтону, что можно с порога одной доплюнуть до двери соседней. Зои едет за мной на своей машине и паркуется рядом.

— Ничего себе номерок, — произносит она, когда я выбираюсь из машины.

Номер моей машины «Ви-Эс-66». В Род-Айленде престижно иметь двухзначный номер. Есть те, кто завещают свои двух- и трехзначные номера близким. В свое время бывший губернатор внес в предвыборную программу пункт о борьбе с подкупом чиновников с целью получения престижных номерных знаков. Если на твоей машине твои инициалы и двухзначный номер, как у меня, скорее всего, ты большая шишка. Я не шишка, но я умею устраиваться в жизни. В день, когда я должна была регистрировать машину, я купила каждому инспектору по упаковке пива и спросила, чем они могут мне помочь.

— Друзья — это сила, — отвечаю я.

Мы входим в пончиковую, заказываем ванильный латте и занимаем столик в глубине зала.

— К которому часу тебе на работу? — спрашивает Зои. Мы уже перешли на «ты».

— К восьми. А тебе?

— Тоже. — Она делает глоток кофе. — Сегодня я работаю в больнице.

При упоминании больницы между нами повисает молчание — воспоминание о том, что ее увезли на «скорой» с собственной вечеринки, словно наброшенная на нас сеть. Я кручу крышку своего стаканчика. Несмотря на то что я каждый день консультирую детей, в присутствии Зои я испытываю неловкость. На самом деле я не понимаю, зачем пригласила ее выпить кофе. Мы ведь практически ничего друг о друге не знаем.

Несколько месяцев назад я прибегла к услугам Зои в качестве музыкального терапевта для мальчика-аутиста. Он уже шесть лет учился в школе и ни разу, насколько мне было известно, не сказал ни слова ни одному из учителей. Его мать услышала о музыкальной терапии и попросила меня попытаться найти специалиста, чтобы поработать с ее сыном. Я вынуждена признать, что, познакомившись с Зои, не ждала особых успехов от этих сеансов. Она немного выпадала из времени, что ли, — как будто ребенка семидесятых забросили в новое тысячелетие. Но через месяц мальчик уже играл с Зои импровизированные симфонии. Его родители считали Зои гением, а директор моей школы считал меня умницей за то, что я ее нашла.

— Послушай, — прерываю я затянувшееся неловкое молчание. — На самом деле я не знаю, что сказать о ребенке.

Зои поднимает на меня глаза.

— И никто не знает.

Она проводит кончиком пальца по пластиковой крышечке стаканчика. Я решаю, что пора закругляться, уже собираюсь взглянуть на часы и воскликнуть, что опаздываю, как она продолжает:

— В больнице была распорядитель из морга. Она вошла в палату — уже после всего — и спросила у нас с Максом, что мы намерены делать с телом. Будем ли мы делать вскрытие? Решили ли мы, какой гробик заказать? А может быть, мы хотим кремировать тело? Она сказала, что мы можем забрать его домой. И похоронить, я не знаю, у себя на заднем дворе. — Зои смотрит на меня. — Иногда мне снятся кошмары. Что мы его хороним, а потом в марте тает снег, я выхожу на улицу и вижу на месте захоронения кости. — Она промокает глаза платком. — Прости. Я никому этого не говорю. Я никогда и никому об этом не говорила.

Я знаю, почему она мне открылась. По той же причине, по которой дети приходят ко мне в кабинет и признаются, что после каждого приема пищи идут в туалет и насильно вызывают у себя рвоту, или вскрывают себе вены острой бритвой, лежа в одиночестве в ванной. Иногда легче поговорить с незнакомым человеком. Суть в том, что как только ты выворачиваешь свою душу наизнанку, твой визави тут же перестает быть безликим незнакомцем.

Однажды, когда Зои работала с мальчиком-аутистом, я наблюдала за ее сеансом. «Необходимо с помощью музыки оказаться в том месте, где находится пациент», — объяснила она и, когда он пришел, отводила глаза и не навязывала контакт. Вместо этого она вытащила свою гитару и стала наигрывать и петь для себя. Мальчик сел за пианино и начал зло бить по клавишам в арпеджио. И каждый раз, когда он делал паузу, она исполняла те же яростные аккорды на гитаре. Сперва он не реагировал на ее действия, но потом начал делать паузы чаще и ждать, когда она вступит с ним в музыкальный диалог. Я поняла, что они ведут беседу: сначала его фраза, потом ее. Они просто говорили на другом языке.

Возможно, именно этого и не хватало Зои Бакстер — нового способа общения. Поэтому она перестала опускаться на дно бассейна. Поэтому она улыбалась.

Надо внести ясность: я тот человек, который покупает поломанную мебель, потому что уверен, что может ее починить. Я даже борзую себе брала, которую «отправили на пенсию» с ипподрома. Я патологически люблю все чинить, что и объясняет выбор профессии — школьный психолог, потому что, Бог свидетель, дело тут не в деньгах и не в удовлетворении от работы. Поэтому я совершенно не удивилась, когда с Зои Бакстер сработал мой инстинкт и мне захотелось собрать ее в единое целое.

— Распорядитель из морга… — качаю я головой. — А я считала, что моя работа полный отстой.

Зои смотрит на меня, и у нее из горла вырывается смешок. Она прикрывает рот рукой.

— Не стыдись своего смеха, — негромко успокаиваю я.

— А мне стыдно. Как будто для меня все произошедшее пустяки. — Она качает головой, и внезапно ее глаза наполняются слезами. — Извини. Ты не для того сегодня утром пришла в бассейн, чтобы все это выслушивать. Вот так свидание!

Я тут же замираю. Откуда она знает? Что именно ей известно?

А какое это имеет значение?

Я думала: в таком возрасте, когда тебе уже тридцать четыре, тебя мало волнует мнение окружающих. Похоже, все дело в том, что, обжегшись на молоке, дуешь и на воду.

— Какая удача, что мы случайно встретились, — слышу я свой голос. — Я как раз собиралась тебе звонить.

«Неужели?» — молча удивляюсь я: к чему это я клоню?

— Неужели? — удивляется Зои.

— У нас есть девочка, страдающая депрессией, — объясняю я. — Она то и дело попадает в больницу, забросила школу. Я хотела, чтобы ты поработала с ней.

На самом деле, если честно, я совсем не думала о Зои и ее музыкальной терапии, по крайней мере, применительно к Люси Дюбуа. Но сейчас, когда я произнесла эти слова, они обрели смысл. С этой девочкой, которая дважды пыталась покончить с собой, ничего не помогало. Ее родителей — настолько консервативных, что они не позволяют Люси обратиться к психиатру, — еще придется убедить, что музыкальная терапия — это не современное колдовство.

Зои молчит, но я вижу, что она размышляет над моим предложением.

— Ванесса, я уже говорила тебе: не нужно меня спасать.

— А тебя никто спасать не собирается, — отвечаю я. — Я просто прошу, чтобы ты спасла другого человека.

В тот момент мне кажется, что я говорю о Люси. Я даже не понимаю, что имею в виду себя.



В годы своего детства в южных окрестностях Бостона я разъезжала по соседним улицам на желтом велосипеде с блестящими лентами и про себя отмечала дома, где, по моему мнению, жили красивые девочки. В шестилетнем возрасте я искренне верила, что Кэти Уиттайкер с золотистыми волосами и созвездием веснушек однажды выйдет за меня замуж и мы будем жить долго и счастливо.

Я не помню, когда в действительности поняла, что остальные девочки мечтают совершенно об ином, поэтому стала повторять за другими второклассницами, что по уши влюблена в Джареда Тишбаума, который был невероятно крутым, играл за футбольную команду и каждый день надевал в школу одну и ту же джинсовую куртку, потому что однажды в аэропорту у терминала выдачи багажа ее коснулся известный актер Робин Уильямс.

Девственность я потеряла однажды вечером на скамейке запасных бейсбольной команды гостей, на школьном стадионе, со своим первым парнем, Айком. Он был мил, нежен и уверял, что я красавица, — другими словами, он делал все правильно, — тем не менее помню, что, направляясь после домой, я удивлялась, почему вокруг секса столько суеты. Было потно, как на тренажере, и хотя мне по-настоящему нравился Айк, чего-то не хватало.

Все свои переживания я доверила Молли, лучшей подруге. Я висела с ней на телефоне после полуночи и обсасывала косточки наших с Айком отношений. Я сдавала с ней экзамен по истории и не хотела уходить. Строила планы, как мы пойдем с ней в воскресенье по магазинам, и, затаив дыхание, считала школьные дни до выходных. Мы осуждали тех несерьезных девочек, которые, начав встречаться с парнями, тут же забывали о своих подружках. Мы поклялись, что будем неразлучны.

В октябре 1998 года, когда я училась на первом курсе университета, жестоко избили и оставили умирать Мэттью Шепарда — студента-гомосексуалиста из университета Вайоминг. С Мэттью Шепардом я знакома не была. Я не отличалась политической активностью. Но в то время мы с моим парнем отправились на серебристом автобусе «Грейхаунд» в Ларами, чтобы принять участие в бессрочных пикетах у стен университета. Именно тогда, в окружении этих свечей, я смогла признаться в том, в чем боялась признаться даже себе: на его месте могла оказаться и я. Потому что я лесбиянка и всегда была ею.

И самое удивительное: после того как я призналась в этом вслух, Земля не перестала вращаться.

Я продолжала учиться в университете на факультете образования, и средний балл у меня был 3,8. Я продолжала весить пятьдесят пять килограммов, предпочитала шоколад ванили и распевала а капелла песни группы под названием «Сан оф э питч». Продолжала, по крайней мере дважды в неделю, посещать школьный бассейн, и меня скорее можно было застать за просмотром ситкома, чем на студенческой вечеринке. Мое признание в нетрадиционной сексуальной ориентации ничего во мне не изменило: ни того, кто я есть, ни того, кем буду.

В глубине души я волновалась, что не вольюсь в другой лагерь. Я никогда еще не была с женщиной и боялась, что секс с женщиной окажется таким же пресным, как и с мужчиной. А что, если на самом деле я не лесбиянка — просто абсолютно равнодушна к половой жизни? К тому же седых волос добавляли размышления о том, когда знакомишься с женщиной, является ли она гетеросексуалкой (если только встреча произошла не на концерте «Индиго гёрлз»… или на игре женской баскетбольной лиги). У девушек-лесбиянок на лбу же не вытатуирована большая буква «Л», и у меня нет чувствительно настроенного гей-радара.

Однако в конечном счете я зря беспокоилась. Девушка, с которой мы вместе делали лабораторную по биохимии, пригласила меня к себе в общежитие позаниматься, и очень скоро мы все свободное время проводили вместе. Если ее не было рядом, я очень об этом жалела. Когда преподаватель говорил что-то смешное, веселое или какую-то гадость о женщинах — мне хотелось ей первой рассказать об этом. Однажды в субботу на футбольном матче мы сидели на трибунах, трясясь под шерстяным клетчатым одеялом, и по очереди отхлебывали горячее какао с «Бейлисом» из термоса. Разница в счете была в одно очко, и, когда забили четвертый, решающий гол, она схватила меня за руку и даже после того, как гол засчитали, не отпустила моей руки. Когда она впервые меня поцеловала, я искренне решила, что у меня случился аневризм, настолько гулко колотилось сердце и все чувства, казалось, вот-вот взорвутся. «Вот оно!» — помню, были единственные слова, за которые я ухватилась в этом море чувств.

После я оглянулась и отчетливо увидела, что с подругами у меня не существовало границ. Мне хотелось рассматривать их детские фотографии, слушать их любимые песни и делать такие же прически, какие носили они. Вешая телефонную трубку, я вспоминала, что забыла сказать им еще одну вещь. И дело было не в физической привлекательности, скорее, в эмоциональной привязанности. Мне всегда было мало общения, но я никогда не позволяла себе задаваться вопросом, что означает «мало».

Поверьте, человек не выбирает, быть геем или нет. Никому не хочется усложнять себе жизнь, и не имеет значения, насколько уверен в себе человек-гомосексуалист, насколько спокоен, — он не в состоянии контролировать мысли других людей. Я наблюдала, как люди пересаживаются в кинотеатре на другой ряд, когда замечали, что я держусь за руки с женщиной, — их явно возмущало наше публичное проявление чувств, хотя всего через ряд позади нас пара подростков друг друга только что не раздевали. Мне краской из баллончика писали на машине «лесбиянка». Некоторые родители переводили своих детей в другую школу, где работал другой школьный психолог, а на вопрос «почему?» отвечали, что моя «философия воспитания» расходится с их философией.

Можно поспорить, что мир после того, как убили Мэттью Шепарда, изменился, но существует едва уловимая разница между терпимостью и принятием. Одно дело — жить где-то на окраине, где соседка просит тебя присмотреть за своей малышкой дочерью, пока она сбегает на почту, но до того дня, когда тебя пригласят с твоей «супругой» на свадьбу к коллеге, где можно будет танцевать медленный танец и никто из присутствующих гостей не станет перешептываться у вас за спиной, далеко, как до луны.

Помню, как мама вспоминала, что в детстве, когда она посещала церковную школу, монахини били ее по левой руке, когда она пыталась ею писать. В наше время, если учитель позволит себе нечто подобное, его, скорее всего, арестуют за жесткое обращение с детьми. Оптимист, живущий во мне, хочет верить, что сексуальная ориентация когда-нибудь станет чем-то вроде письма — не существует законов, какой рукой правильно писать: правой или левой. Мы просто все по-разному устроены.

Заметим, что, когда знакомишься с человеком, не спрашиваешь у него, правша он или левша.

В конечном счете какое это имеет значение для кого-то, кроме того, кто держит ручку?



Дольше всех я встречалась с Раджази, своей парикмахершей. Каждые четыре недели я посещаю парикмахерскую, чтобы подкрасить отросшие корни и поправить свою рваную короткую стрижку. Но сегодня Раджази в бешенстве и сопровождает свою речь злобным лязганьем ножниц.

— Послушай, — говорю я, украдкой глядя в зеркало на свою челку. — Не коротковато ли?

— Сосватали они! — возмущается Раджази. — Представляешь? Мы приехали сюда из Индии двадцать лет назад. Мы американцы. Мои родители каждую неделю, елки-палки, ходят в «Макдоналдс».

— Возможно, если бы ты с ними поговорила…

У меня перед глазами пролетает прядь волос.

— В прошлую пятницу к ним на ужин приходил мой жених, — раздраженно бросает Раджази. — Неужели они наивно полагают, что я брошу человека, с которым встречаюсь уже три года, только потому, что какой-то немощный, старый пенджабец дал им в качестве выкупа стаю кур?

— Кур? — удивляюсь я. — Шутишь?

— Да не знаю я. Не суть важно. — Раджази продолжает меня стричь, погруженная в свои разглагольствования. — Сейчас какой год? Две тысячи одиннадцатый или нет? — возмущается она. — Разве я не могу выйти замуж за того, за кого хочу?

— Милая, — отвечаю я, — меня уговаривать не надо.

Я живу в Род-Айленде, последнем штате Новой Англии, где еще запрещены однополые браки. Именно по этой причине пары, которые хотят связать себя узами брака, вынуждены ехать в соседний Фолл-Ривер, штат Массачусетс. На первый взгляд — чего проще, но на самом деле возникает масса проблем. У меня есть друзья, два гомосексуалиста, которые связали себя узами брака в Массачусетсе, а потом, спустя пять лет, разошлись. Все их имущество и активы находились в Род-Айленде, где они проживали. Но поскольку их брак не был признан законным в этом штате, они так и не смогли развестись.

Раджази запинается.