Спал и видел во сне, как прельстительный желтый медовый свет становится ближе и ближе, ликовал: вот как все оказалось просто! Раньше мне часто снились страшные сны, сны о том, что я полон страха, но мало ли, что может присниться, наяву-то я храбрый. Забил на все и иду.



Когда подошел совсем близко, увидел, что желтым светом сияют окна очень высокого дома, таких высоких в городе больше нет. Насмешливые старшеклассники, начитавшись модных романов с Другой Стороны, метко окрестили его «Темной башней», но взрослые за ними конечно не повторяют, относятся с уважением. Все-таки Маяк есть Маяк.

Сейчас он все знал, все помнил, включая смешные, ненужные, но мучительно бередящие сердце подробности про старшеклассников и романы, которые сам же когда-то таскал с Другой Стороны. И совершенно не понимал, как могло быть иначе, как ухитрился прожить столько лет, ни разу не вспомнив – ладно бы только о Маяке, о доме, о Зыбком море, матери, сестрах, учениках и о себе самом, настоящем, живом, а не нелепом умеренно романтическом персонаже, великом любителе путешествовать наугад, записном фаталисте и мрачном скептике, втайне тоскующем о волшебстве, которым зачем-то пробыл столько лет – но даже о Тони, который лучше всех в мире, но несмотря на это, а может как раз именно поэтому его так сильно хочется отколотить, что одной этой ярости, по идее, должно было оказаться достаточно, чтобы ничего не забыть.

Но как показывает практика, ярости все-таки недостаточно. И любви недостаточно тоже. Всего меня целиком – и то недостаточно. Ничего недостаточно. Ничего. Память – предатель. Возможно, даже сотрапезников. Плачет по ней Дантов ад.

Тони стоял на пороге, освещенный теплым домашним светом, такой нелепо высокий, словно сам решил стать дополнительной Темной Башней, в смысле запасным Маяком. Вид имел недовольный, явно предвидел грядущую драку, и зачем-то махал руками, как огородное чучело, как будто я – просто глупая трусливая птица, которую легко прогнать. Не успел даже толком ему обрадоваться, зато успел громко крикнуть: «Ты был прав, но я все равно победил!» – и показать ему средний палец, торжествующе хохоча. Только это и помнил, когда проснулся от собственного смеха. Больше ничего.

Луч цвета золотого тумана /#d7d190/

Мы и Тони, Тони и снова мы

Тони не выходит навстречу, не машет нам рукой из-за плиты, не орет из подвала: «Сейчас поднимусь». Он сидит посреди пустой кухни с очень спокойным и не сказать что живым лицом, руки сложены на коленях, в них не то что ножа или поварешки, даже самокрутки нет. И у меня сразу сердце уходит – ладно бы в пятки, оно просто уходит на хрен, не желая принимать во всем этом участия; под ребром оставляет записку: «Наладится – звони, вернусь».

Зато Нёхиси жизнерадостно говорит:

– Кафе без крошки еды и без капли хоть какого-нибудь напитка – такого чуда мне в этой реальности еще никогда не показывали. А думал, уже все повидал. Ладно, раз так, сегодня я буду дежурным по кухне. И всех спасу.

– Что?! – переспрашиваю я; впрочем, это как раз совершенно неважно, важно, что Тони от изумления сразу становится похож на вполне живого и тоже спрашивает:

– Что?

Это называется «шоковая терапия». Нёхиси – великий мастер ее.

– Да ладно вам, – ухмыляется он, поспешно обретая условно антропоморфный облик, условно же совместимый с кухонной работой. – Всемогущий я или нет? И что, по-вашему, я, всемогущий, с обычной готовкой не справлюсь? Отставить кризис веры! – хохочет Нёхиси.

Пока он смеется, прямо поверх сверкающей чешуи и непонятно откуда взявшихся огромных перепончатых крыльев, с которыми на кухне не очень-то развернешься, непременно что-нибудь да сшибешь, возникает такой шикарный поварской передник, что серьезность намерений Нёхиси становится окончательно очевидна.

– Ты это… – наконец говорю я, – в зеркало на себя посмотри. Не то чтобы мне не нравилось, как ты выглядишь. Я бы сейчас с тобой даже за деньги сфотографировался. Но елки, что ты в таком виде нам наготовишь? Угли, фаршированные изумрудами? Бланманже из вулканической лавы? Адский серный эклер?

Нёхиси слушает меня с возрастающим интересом. Похоже он готов рассмотреть мои предложения по составлению меню. Но одолев искушение, решительно мотает головой:

– Извини, но я, пожалуй, не по десертам. Картошку с грибами точно могу пожарить. И какой-нибудь суп сварить. Видел, как это делает Тони, и примерно запомнил порядок действий. Звучит не так шикарно, как «бланманже», это я и сам понимаю. Но согласись, лучше, чем ничего.

И решительно поворачивается к плите, напевая под нос ангельским несносным фальцетом: «Шоу маст гоу он».

– Да я бы и сам… – наконец начинает Тони.

– Ты тоже посмотри на себя в зеркало, – встреваю я. – Не знаю, что у тебя случилось, но какое уж тут «сам».

– У меня-то как раз ничего не случилось, – говорит Тони. – Но у Тони Куртейна, похоже, стряслась по-настоящему большая беда. Не знаю пока, в чем там дело. Не могу разобраться. Просто проснулся сегодня в какую-то адскую рань, чуть не в половине – седьмого? Восьмого? Девятого? Ай, неважно. В половине какого-то темного предрассветного не пойми чего. И сижу с тех пор, как контуженный, делать ничего не могу, даже спать не могу, потому что больше нет смысла. Ну, якобы нет. Я ничего подобного, сам понимаешь, не думаю. Но чувствую именно так.

– А меня почему не позвал?

– А зачем? – пожимает плечами Тони. – Смысла-то нет… Повторяю, не то чтобы я так действительно думал. Но от ощущения полной бессмысленности хрен отделаешься. Оно оказалось сильнее всего остального меня.

– То есть я правильно понимаю, что ты до сих пор не завтракал? – спрашивает Нёхиси, на миг оторвавшись от мешка картошки, с которым у него сейчас происходит что-то вроде последней роковой битвы, бескомпромиссное «кто кого».

– Завтракал? – ужасается Тони. – Да я даже думать об этом не мог!

– Это плохо. Насколько я успел изучить человеческое устройство, смысла в вашей жизни до завтрака вообще не бывает. А если вдруг и зародится случайно, видал я в гробу такой смысл!.. Ну чего ты стоишь столбом? – укоризненно говорит мне Нёхиси. – А то сам в таком настроении ни разу не просыпался. Сперва свари человеку кофе, сострадать будешь потом. Я тебя даже к плите пропущу. Ненадолго. Хотя, между прочим, давным-давно бы мог научиться без огня кофе варить.

Чем особенно прекрасны всемогущие существа, так это своим здравым смыслом, который внезапно у них появляется в самые непростые моменты, после того, как всем остальным уже решительно отказал.

– В этой вари, – командует Нёхиси, вручая мне самую большую джезву. – Я тоже буду.

– А что, это адское чу… прекрасное волшебное существо, которым ты в данный момент являешься, умеет пить кофе? – ухмыляюсь я. – В смысле можно зверушке такое давать?

– Не знаю, пока не пробовал, – разводит руками и крыльями Нёхиси; с стола предсказуемо с грохотом валится на пол мраморная разделочная доска. – Но в любом случае, готовить человеческую еду лучше, будучи человеком. Так что сейчас дочищу картошку, чтобы ей неповадно было, и окончательно допревращусь.

– Вот этому мне бы у тебя научиться, – оживляется Тони. – Картошку точно надо чистить в таком каком-нибудь виде. Чтобы в страхе ее держать!

– Тогда уж лучше заставить ее очищаться самостоятельно, – подсказываю я.

Эти двое смотрят на меня, как средневековые монахи, которым пытаются втюхать нелепую идею, будто Земля вращается вокруг Солнца. Наконец Нёхиси говорит назидательным тоном:

– Всякий овощ по своей природе ленив. То есть просто недостаточно одухотворен, чтобы одолеть инертность материи. Если хочешь заставить его очиститься самостоятельно, придется радикально изменить этот баланс в пользу духа. Ты уверен, что станешь есть одухотворенный картофель?

Содрогаюсь:

– Ужас какой!

– Я однажды попробовал, – признается Тони. – Просто в качестве эксперимента. Три кило картошки испортил. Оказалось, от избытка одухотворенности резко портится вкус.



Картошка побеждена, кофе благополучно выпит, окончательно очеловечившийся Нёхиси в поварском переднике поверх старомодного мехового манто развлекается со сковородками, то есть теоретически как бы выбирает наиболее подходящую, а на практике просто ими жонглирует, подбрасывая до потолка. Тони уже настолько в порядке, чтобы адресовать хулигану укоризненный взгляд. Но все-таки недостаточно, чтобы стукнуть кулаком по столу и прекратить безобразие. И вот это его благодушие мне совершенно не нравится. Как-то не похоже, что кофе и остатки вчерашнего пирога вернули ему хотя бы намек на продолбанный двойником смысл.

Самое лучшее, что можно сделать для Тони в такой ситуации, – хорошенько его припахать. Я имею в виду, отвлечь какими-нибудь такими захватывающими делами, чтобы стало не до чужих тревог и печалей. И даже не до собственных. Вообще не до чьих. В идеале, подсунуть ему чистый холст, потому что Тони по-настоящему хороший художник, из тех, кто взявшись за кисти, забывает вообще обо всем. И сейчас…

Но пока я прикидываю, как бы это устроить, Тони поворачивается ко мне, улыбается, как ни в чем не бывало и говорит:

– Я, пожалуй, пойду прогуляюсь. Присмотри за мной. Сколько раз без тебя пробовал – не то чтобы вовсе не получается. Но все равно совершенно не то.

Ого. Совсем другой разговор. Все-таки Нёхиси был прав насчет смысла и завтрака. На будущее учту.



«Присмотри за мной» на самом деле всего-то и означает: «будь рядом и твердо знай, что у меня все получится». Это я запросто, не вопрос. Сколько лет знаком с Тони, с первой встречи ни минуты не сомневался, что у этого типа, если захочет, получится абсолютно все. Сам сперва удивлялся такой уверенности. В ту пору я еще даже о себе ничего подобного не знал.

Ладно, неважно. Важно сейчас другое: Тони сидит на стуле, внимательно глядя перед собой, и одновременно уже идет по бесконечно длинному пирсу туда, где яростным, торжествующим, немыслимым синим светом сияет старый маяк. И тяжелое, темное, обманчиво спокойное зимнее море окружает его с трех сторон. И такой лютый ветер там дует, что если стоять рядом с Тони, даже здесь, в натопленной кухне, можно озябнуть и, чего доброго, подхватить самый настоящий бронхит.

Но я все равно стою рядом с ним, потому что лучше этого ледяного соленого ветра могут быть разве только ледяные соленые брызги – не воображаемые, самые настоящие, вот сейчас, у меня на лице.

– Шапку надень, – строго говорит мне Нёхиси, почему-то маминым голосом. Иногда он – реально тролль.

Главное теперь – не повернуться случайно к зеркалу. Потому что я, конечно, чего только за последние годы ни навидался. И нервы у меня от таких тренировок стали даже не железные, а титановые, или какой там нынче самый прочный в мире металл. Но я все равно пока не готов увидеть, что именно появилось на моей голове в качестве так называемой шапки. Греет, и ладно. Хватит с меня волнений. Может позже взгляну, не сейчас. Сейчас я лучше буду смотреть на Тони, который, во-первых, без шапки, наскоро созданной Нёхиси, и это само по себе огромное облегчение. А во-вторых, он улыбается. Практически до ушей. Зрелище не хуже июньских закатов. Глаз не оторвать.

– Мне надо выпить, – вдруг говорит Тони. – Сам бы взял, но кухню сейчас вообще не вижу, а возвращаться мне пока рано. Так что выручай.

– Достань из буфета бутылку, любую. Открытые у него в верхнем ящике стоят, – прошу я Нёхиси. – И давай ее сюда.

– У меня руки заняты, – растерянно отвечает Нёхиси, который одной рукой перемешивает на сковородке лук, а второй отмеряет томатную пасту для супа. – Похоже, я перестарался, принимая традиционный человеческий облик. Не сообразил отрастить про запас еще пару верхних конечностей; уже в который раз убеждаюсь, что нельзя быть настолько педантом. Зато какое необычное ощущение – ты просишь сделать какой-то пустяк, а я не могу! Кажется, именно это люди и называют «беспомощностью». Один раз испытать такое даже забавно, но если каждый день, я бы чокнулся… А, понял, вот же как можно! – он сует в зубы перемазанную томатом ложку и освободившейся рукой наконец открывает буфет.

Тони берет у меня бутылку, но ко рту не подносит. Просто держит в руках. А что прозрачная янтарно-желтая жидкость постепенно из нее убывает, так это обычное дело. Вот к чему, к чему, а к подобным чудесам мне точно не привыкать.

* * *

Тони Куртейн стоит у окна своей спальни и смотрит вниз – туда, где, по идее, должна быть улица, фонари, по-зимнему голые деревья, веселые старухи с сигарами у входа в бар «Злой злодей», соседка Роза с двумя черными псами, они обычно в это время выходят гулять, но за окном бушует Зыбкое море, оно сегодня ведет себя как подвыпивший друг, который в разгар вечеринки узнал о твоей беде и сразу пришел обнять. Вот и море обнимает – как может. То есть на подоконнике лужа, и на полу тоже лужа, и сам я мокрый насквозь, замерз как собака, но от окна отойти не могу, да и нет в этом смысла… собственно, не только смысла, окна тоже больше нет, и подоконника нет, и спальни, и море явно не наше, чужое, гораздо темней и спокойней, – внезапно понимает Тони Куртейн. Он, по-прежнему мокрый насквозь, босой, в прилипших к телу штанах и старом домашнем свитере с дыркой на правом плече, идет по длинному пирсу, туда, где в сизых ноябрьских сумерках ясным синим огнем сияет далекий маяк. Не как раньше – было? мерещилось? снилось? – в общем, не затылок к затылку со своим двойником, а просто рядом. И тот зачем-то абсурдно улыбается до ушей:

– Видишь, отлично у нас получилось. Я же тебе говорил!

Ну да, у нас получилось увидеть вот такой удивительный сон, – равнодушно думает Тони Куртейн. – А толку от наших с тобой снов – теперь-то? Но вслух говорить подобные вещи конечно не надо. Ему со мной и так сейчас нелегко, хотя с виду не скажешь. Идет вприпрыжку, как школьник, пихает локтем в бок, шепчет, как заговорщик:

– Выпить нам сейчас не помешает, точно тебе говорю.

Тони Куртейн не успевает не то что сказать, даже подумать – а смысл напиваться во сне? – как в его руке оказывается бутылка с каким-то прозрачным напитком, желтым, как мед, как янтарь, как наш с тобой проклятый свет.

– Это моя настойка на июльском полуденном солнце, – тараторит двойник. – Ничего из ряда вон выходящего, есть у меня и вкуснее, зато согревает с первого же глотка. В самый жаркий день лета ее готовил; это, между прочим, непросто – быстро, пока солнце стоит в зените, поймать хотя бы пару лучей в бутылку и там их удержать. Не каждый год получается. Но в последнее время я вроде бы наловчился, прошлым летом целых четыре луча поймал, один за другим, такого со мной еще не было. Два – и то грандиозный успех, а тут – четыре! В общем, я молодец. А ты пей давай. Босиком же по такой холодрыге! Я бы сдох.

Тони Куртейн не успевает не то что сказать, даже подумать – великое дело, босиком по пирсу скакать, во сне еще и не такое бывает. И вдруг понимает, как он зверски, невыносимо замерз. Сон, не сон, а терпеть невозможно. Берет бутылку, делает осторожный глоток и чувствует, как его тело наливается сладким веселым жаром. После второго глотка тепло достигает кончиков пальцев, после третьего, кажется, сердца, которому вдруг становится радостно и легко. Что я делаю? – думает Тони Куртейн. – Господи, что я делаю? Нельзя, чтобы мне сейчас было так хорошо. Это неправильно, потому что… В общем, неправильно, точка. Но во сне наверное все-таки можно? Хотя будем честны, какой это, в задницу, сон.

– Конечно, не сон, – кивает его двойник. – Просто вот такая прогулка. Одна из великого множества отличных прогулок, которые у нас с тобой впереди.

Тони Куртейн не успевает не то что сказать, даже подумать – какое у меня теперь может быть «впереди»? – как двойник ловко отбирает у него бутылку, говорит:

– Я тоже хочу попробовать. Еще никогда во время подобных прогулок ничего не ел и не пил. – И, помолчав, добавляет: – Ты зря так стараешься оставаться несчастным наперекор удивительным обстоятельствам в нашем с настойкой и морем лице. Ты не обязан каждый миг горевать. Никому твое горе даром не нужно. И ничего не изменит, хоть изгорюйся до самых костей.

Тони Куртейн не успевает не то что сказать, даже подумать – ты прав, никому мое горе не нужно, но я должен его испытывать, так просто честно, – как бутылка с настойкой на горячих июльских лучах снова оказывается в его руках. И он жадно, как воду, пьет давно минувшее лето алчной, ненавистной, прельстительной Другой Стороны. Говорит, отдавая бутылку:

– Спасибо. Я наконец-то согрелся. Это было просто спасение. Хотя, положа руку на сердце, я совсем не уверен, что хочу быть спасенным. Дурная это работа – меня сейчас спасать.

В этот момент на его затылок опускается невидимая рука, такая тяжелая, что на ногах устоять почти невозможно, но Тони Куртейн все равно продолжает идти по пирсу, невозможно сейчас не идти. И голос, такой же тяжелый, как эта рука, невыносимый, как свет Маяка, чужой и одновременно знакомый, шепчет в самое ухо: «Ты не о том думаешь. Думать надо не о себе. А о том, что жизнь всегда начинается заново, когда нам кажется, будто она закончилась. В такие моменты ей с нами очень легко. И еще подумай о том, сколько Путей у нас нынче открыто – ты умный, угадай, для кого я их открывал? Ладно, не гадай, сам скажу: для всех, кому повезет. Но выиграть в этой лотерее не то чтобы сложно. Просто прикинь, как легко теперь даже обычному человеку, рожденному на Другой Стороне стало пройти к вам, на изнанку. Ну, правда, сперва еще надо доехать до граничного города и прогуляться по нашим улицам. Но в жизни чего только не случается. Великая затейница – жизнь».

Тони Куртейн не успевает не то что сказать, даже подумать – не надо дразнить меня обещаниями, это жестоко и бесполезно, нет у меня сейчас сил надеяться на невозможное, да и какой в этой надежде смысл, – как в лицо его бьет морская волна, с такой яростной силой, что он отступает, споткнувшись, падает на кровать, тут же вскакивает, трясет головой, плюется, бранится, смеется, наконец поднимается и идет за ведром и тряпкой, потому что на полу его спальни уже не просто какая-то лужа, там практически бушует мировой океан.

* * *

– Вот это сейчас внезапно было, – говорит Тони, чуть не навернувшись со стула; собственно, и навернулся бы, да я его подхватил.

Он встает, машинально утираясь рукавом свитера, такого же мокрого, как его лицо, и тут же снова садится. Хорошо хоть не мимо стула. А то пришлось бы снова ловить.

– Ну и чего ты стоишь? – укоризненно говорит мне Нёхиси. – Помоги человеку. На меня не рассчитывай, у меня вот-вот пригорит картошка. И суп опять закипает, не дождавшись команды. И при этом всего две руки! Принеси ему полотенце и что-нибудь переодеться. Так будет честно. Сам его намочил, сам и суши.

– Справедливости ради, не я, а море. Даже два моря. Целых два моря вступили в преступный сговор, чтобы его намочить, прикинь.

Но отправляюсь за одеждой, куда деваться. Сама она к нам не придет. Материя инертна, и далее по тексту. А одухотворять чужие штаны с полотенцами я пока не готов.



Тони яростно трет голову полотенцем и вдруг начинает смеяться. Спрашиваю:

– Ты чего?

– Бутылка! – сквозь смех объясняет Тони. – Моя бутылка с настойкой где-то там на пирсе осталась. Вот это номер! Никаких следов кроме света я до сих пор вроде не оставлял, а тут само получилось. Представляешь, если кто-то ее найдет и допьет?

– Скорее всего, твою бутылку той самой волной унесло. Считай, море за вами допило. Собственно, сразу два моря – выпили на брудершафт. Даже завидно. В смысле жалко, что я – не они. Зато если прямо сейчас кто-то сдуру полезет купаться, то-то удивится, что вода в ноябре теплая, как в июле. Интересно, сколько может продержаться такой эффект? Наверняка существует формула, позволяющая это рассчитать. Но я ее не знаю. Никогда не был силен в теоретической метафизике. Только в практической. Да и то через раз.

– Никакие формулы тут не помогут, – встревает Нёхиси. – Будет, как само море решит. Если ему вдруг с какого-то перепугу понравится быть теплым, может хоть до весны таким оставаться. А нет – ну извини.

– Спасибо, – говорит Тони, возвращая мне полотенце. И растерянно оглядывая расшитый кружевами и блестками ватник, спрашивает: – Где ты такое взял? И зачем мне принес?

– Когда я его брал, оно было рубашкой. Темно-синей в мелкую клетку. Толстой, теплой, байковой, или вроде того; я еще подумал, такую приятно надеть после бани… ну, то есть после морской волны. Неважно. В общем, твоя рубашка сама превратилась. Я ничего с ней специально не делал. Слова дурного ей не сказал. Даже не взирал с укоризной, побуждая к добровольным метаморфозам. Вот интересно, эта ваша так называемая инертная материя – она-то куда смотрела? Как допустила такой бардак?

– Ну так просто в твоих руках материя перестает быть инертной, – объясняет Нёхиси. – И ее можно понять. На ее месте я бы и сам перестал немедленно, просто чтобы тебе понравиться. К счастью, я отродясь ни из чего такого не состоял.

– Ясно, – вздыхает Тони, надевая сверкающий ватник. – Значит, вот так у нас в этом сезоне выглядит примат духа над материей. Буду знать. Спасибо, что хоть размер от духовности не уменьшился. Вроде не жмет в плечах.

– И очень тебе идет, – вежливо говорю я, чтобы его утешить, сделать хоть одно доброе дело прежде, чем лопну от смеха. Говорят, многие злодеи, предчувствуя скорую гибель, спешат исправиться. Ну вот и я.



Потом мы, конечно, складываемся пополам от хохота, потому что Тони в этом ватнике прекрасен, как рождественская звезда. Он сам, посмотревшись в зеркало, ржет громче всех. Но переодеваться не рвется. Все-таки Тони художник, он как никто понимает, что красота – мира в целом – требует жертв.

Досмеявшись, Нёхиси гасит огонь на плите, накрывает крышками кастрюлю и сковородку, демонстративно падает в кресло, томно обмахивается передником, закатывает глаза, имитируя легкий, ни к чему не обязывающий обморок, и наконец говорит:

– Всемогущество всемогуществом, но эта ваша готовка – полный трындец. Видимо это и называется «упахаться». Много раз слышал слово, но не мог вообразить состояние, которое им описывают. Готов спорить, сейчас это оно и есть! Как ты вообще с этой кухней справляешься? – спрашивает он Тони. – Каждый день, без отдыха! Я потрясен.

– Ну а как ты дырки в небе проделываешь? – пожимает плечами Тони. – Лично мне даже издалека смотреть трудно, а у тебя отлично идет.

– Так это совсем другое дело!.. – машет руками Нёхиси.

– Конечно, другое. Каждому свое. Я хочу сказать, от любимой работы сил только прибавляется. А готовить я как раз очень люблю.

– Прибавляется, факт, – с видом знатока киваю я, доставая из кармана бутылку шампанского. – Вот у меня, к примеру, любимая работа – выпивку из карманов доставать. Из чужих гораздо смешнее, зато из своих – надежнее. А то встречаются такие унылые типы, у которых в карманах сколько ни ройся, там то уксус, то какой-то дурацкий отбеливатель, то вообще, не приведи боже, полезный для здоровья безглютеновый жидкий компост.

И разливаю шампанское по толстым керамическим кружкам. Но не от вековой неприязни к правилам застольного этикета, как можно подумать, просто кружки – тут, рядом. А за бокалами лень вставать.



– Слушай, как же все-таки хорошо, что у тебя наконец-то снова есть имя! – говорит Тони, принимая из моих рук желтую кружку с изображением самого несчастного в мире злого дракона о трех головах и надписью: «Нам надо больше кофе!»

– У меня снова есть – что?.. – переспрашиваю, но умолкаю на полуслове, сам уже понял, о чем он. Имя у меня, похоже, действительно есть. Слава богу, всего одно, и не то, что было дано при рождении – все, как заказывал. Что тут скажешь, молодец Стефан. Я-то, зная его, надеялся… в смысле, всерьез опасался, что он надолго с этим делом затянет. Но Стефан решил не тянуть.

– Это оно у тебя, получается, заново отросло после сожжения? – интересуется Тони. – Как трава?

Молча пожимаю плечами. За ответ худо-бедно сойдет.

– Чего только не бывает! Не знаю, как ты, а я очень рад. Совсем без имен, конечно, было красиво, не спорю. Шикарный минимализм с закосом под Иегову. А все-таки очень трудно было о тебе – ладно бы говорить, но даже просто думать и вспоминать. Особенно когда ты где-то подолгу шляешься и не заходишь. Сидишь как дурак, чувствуешь, что не хватает – как его? ну, этого… в общем, этого! А кого-чего именно, даже сам себе не можешь толком сказать. А ты Иоганн-Георг, оказывается! – веселится Тони. – Слушай, а тебя так действительно мама с папой назвали? В честь Фауста? Он был их любимый литературный герой?

– Да ладно тебе – мама с папой, – фыркаю я. – Не клевещи на ни в чем не повинных людей. А то ты первый день меня знаешь. Сам когда-то придумал, специально, чтобы с девчонками знакомиться. Услышав такое, они обычно зависают, как старые компьютеры. Можно сразу перезагружать.

– Дело вкуса, конечно, но, по-моему, ощущение, что не хватает неизвестно чего, и есть твое настоящее имя. Уж точно больше всех остальных тебе идет, – говорит Нёхиси, шумно прихлебывая шампанское. И одобрительно добавляет: – Смешная все-таки штука. По-моему, от этих пузырьков делается щекотно в радиусе нескольких километров от меня. Хорошо, что я поленился сразу превращаться в кота, а то бы вы без меня все выдули. Коты же такое не пьют, я правильно помню?

– Обычно не пьют, – киваю. – Но кот, который из тебя получается, справился бы наверняка.

– Ну уж нет. Пить шампанское котом… из кота? через кота? – деньги на ветер, – возмущается Тони. – У них же совсем другие вкусовые рецепторы.

– Вот именно, – флегматично кивает Нёхиси. – Я однажды котом одну из твоих наливок попробовал. Не помню, какую именно, но вряд ли это имеет значение. Хорошо хоть не начал сразу лакать, а сперва осторожно лизнул. Такой ужас, вы не представляете! Больше никогда.

Эва

Такой хороший поначалу был день. Даже проснулась в состоянии радостного ожидания, как в день рождения в детстве: ну, что сегодня мне предстоит? Какие будут подарки? Кто их принесет?

О первом подарке вспомнила сразу: в офис сегодня идти не надо, можно работать из дома. Эва уже давно проводила в таком удобном режиме примерно половину рабочих дней. Но все равно всякий раз заново этому радовалась, вспоминая те времена, когда еще было не так.

А еще сливовый пирог из Тониного кафе на завтрак. Никогда не брала остатки из ресторанов, не стеснялась, просто не любила доедать поутру вчерашнее, но Тони есть Тони – во-первых, его пирог она бы, пожалуй, и в окаменевшем состоянии сгрызла. А во-вторых, попробуй у него откажись. Не говоря уже о том, что завтракать поутру пирогом из вчерашнего наваждения – интересный метафизический опыт. И, безусловно, полезный – для здоровья и укрепления веры. Например, в невозможное. И вообще во все, что на ум придет.

А еще картина с зайцем, написанная на изнанке реальности, которая висит на стене, не в самом удачном месте, надо было чуть пониже и сбоку; ай, да какая разница. Когда развеску в твоей квартире устраивает черт знает что, наскоро прикинувшееся человеком, особо не покапризничаешь. На самом деле, – думала Эва, – даже хорошо, что он именно так повесил картину. Посмотришь, и сразу понятно, что это точно сделала не я сама.

А еще смс в телефоне от Кары: «Кофе в 16:30?» Кара держала слово, не оставляла Эву в покое. В смысле не бросала надолго одну. И самим фактом своего присутствия в ее жизни не давала ни бояться, ни тосковать, ни заново начать сомневаться в реальности происходящего – поди рядом с такой усомнись. Почти каждый день вытаскивала Эву на кофе, а иногда назначала встречи прямо у Тони, небрежно говорила: заодно и поужинаем. И это было отлично, оптимальный вариант. Штука в том, что, когда идешь в якобы несуществующее наваждение не ради него самого, а встречаться с подружкой, оно быстро перестает казаться таким уж великим наваждением. Просто вот такое странное место, секретный ресторан, не доступный широкой публике, можно сказать, клуб по интересам, для тех, кому за… – за пределы вообразимого? рамки допустимого? границы возможного, вернее, собственных представлений о нем? В общем, для тех, кому срочно надо куда-нибудь за, – весело думала Эва, снимая с плиты джезву с кофе и дополнительно радуясь этому простому житейскому факту. Когда не надо прямо с утра подрываться и бежать в растрепанных попыхах, кофейная машина перестает казаться важнейшим благом цивилизации. Счастливым сибаритам она не нужна.



С сегодняшней порцией работы Эва справилась, сама того не заметив, гораздо быстрей, чем рассчитывала. Поэтому вместо того, чтобы привычно опоздать на встречу почти на четверть часа, вышла из дома даже раньше, чем надо, чтобы просто прийти вовремя. И решила по такому случаю дать кругаля, в смысле, пойти не обычной кратчайшей дорогой, а другой, не особо короткой. Чувствовала себя, как будто вернулось лето – плеер в уши, и айда гулять. Главное, все-таки следить за часами, – думала Эва, – а то уже неловко постоянно опаздывать. Саму бы небось бесила подружка с такими привычками. Кара, конечно, ангел, но нервы ангелов тем более надо щадить.



Эва шла по улице с плеером, наслаждаясь полным отсутствием дождя и почти полным – ветра; в ноябре – редкое удовольствие, королевская роскошь вот так без зонта и шапки, с сухой головой гулять. А что в такую рань уже наступили синие сумерки – ну, ничего не попишешь, на то и ноябрь. Иногда в мире должна воцаряться тьма. Для чего-нибудь это да нужно, – благодушно думала Эва. – Совершенно не удивлюсь, если выяснится, что какие-нибудь важные вещи могут происходить только в темноте.

Шла, стараясь не особо подпрыгивать под музыку в плеере, с любопытством оглядывалась по сторонам: за этим городом глаз да глаз, каждый день какие-нибудь сюрпризы, то звездная россыпь на облупленном заборе появится, то мозаика из зеркал, то облетевшее дерево вытаращится на тебя совершенно человеческими голубыми глазами, то на растрескавшемся асфальте проступит какая-нибудь наивная, зато жизнеутверждающая надпись, например: «Я тебя люблю». Вот и сейчас увидела на тротуаре полустертые, но еще слегка фосфоресцирующие в сумерках буквы, кое-как разобрала: «Явное становится тайным», – и одобрительно подумала: история всей моей жизни в трех словах!



И тут Эву накрыло. Можно было бы сказать: «В самый неподходящий момент», – правда однако заключается в том, что подходящих моментов для подобных событий попросту не бывает, как не бывает удачных обстоятельств, чтобы получить кувалдой по голове.

От неожиданности Эва как-то совершенно по-детски обиделась – ну почему вот прямо сейчас? Так же хорошо было! Зачем это надо? Помочь я все равно не смогу – чем поможешь, если ничего еще не случилось, просто неведомо кто собрался умереть неизвестно когда…

Но сострадание как всегда оказалось сильнее обиды. Эва невольно остановилась и огляделась – где он или она? Толку от этого знания никакого, но все равно стояла, вертела головой, пытаясь понять, кто тут будущий смертник. Прохожих поблизости не было, автомобили проезжали мимо, а ощущение никуда не девалось, значит обреченный не за рулем. Наконец Эва задрала голову и увидела распахнутое окно на втором этаже безликого серого дома, судя по вывеске, трехзвездочной гостиницы. Из окна почти по пояс высунулась очень худая коротко стриженная женщина, даже в сумерках видно, что удивительная красавица, несмотря на бледность и размазанный макияж. Женщина курила и смотрела на Эву с таким непередаваемым отвращением, что той захотелось немедленно исчезнуть, просто испариться и больше не существовать. Но она, конечно, не стала. Во-первых, пока не умела. А во-вторых, не все внезапные сердечные порывы следует реализовать.

На самом деле все даже к лучшему. Если бы не это выражение бесконечного отвращения, Эве было бы очень трудно держать себя в руках, не заговорить с незнакомкой, не начать сбивчиво объяснять: «Вы очень скоро умрете, но я могу вам помочь», – а хуже этого вряд ли что-то можно придумать. Заранее ясно, что от подобных разговоров не будет толку. Нельзя так делать. Люди так себя не ведут.

В общем, Эва взяла себя в руки, прекратила пялиться на прекрасную женщину в окне и пошла дальше, на ходу пряча в карман чертов плеер. Ну то есть не чертов, конечно, а самый любимый в мире девайс, просто сейчас он был настолько некстати, насколько вообще возможно. Какая может быть музыка; какое может быть вообще все.

Ничего, – думала Эва, быстрым шагом удаляясь от гостиницы, – это пройдет. Всегда проходит. Вот уже и запаха больше нет.



Ждала Кару на веранде кафе, там можно курить, а это почти утешение. Увидела ее издалека – тонкая, смуглая, с серебристо-стальными кудрями, в светлом кашемировом пальто, Кара всегда казалась какой-нибудь иностранной знаменитостью, прибывшей в город инкогнито. Строго говоря, таковой и являлась. С некоторыми нюансами, такими прекрасными, что Эва невольно улыбнулась. Хотя настроение пока было настолько ни к черту, что Кара, еще не успев подойти, сразу спросила:

– У тебя что-то не так?

Эва отрицательно помотала головой.

– Не то чтобы именно у меня. Просто по дороге напоролась на очередную тетку, которая скоро умрет. Курила в окне гостиницы, удивительная красотка; ладно, совершенно неважно, красотка она или нет. Факт, что мне теперь довольно фигово, и будет еще какое-то время. У меня вечно так. Никогда наверное не смогу к этому привыкнуть – видеть, знать и проходить мимо, потому что ничем не поможешь. Но все равно прикидываю: если она сейчас живет в той гостинице, может ночью к ней под окно прийти? Не знаю, будет ли от меня толк на таком расстоянии. Но может и будет. Там совсем невысокий второй этаж. С другой стороны, кто сказал, что она умрет именно ночью? Вполне может и прямо сейчас, пока я тут сижу. Или завтра, когда я буду встречаться с клиентами. В любом случае сутки я у нее под окнами просто физически не простою. И не факт, что суток достаточно. Может у нее в запасе еще два-три дня. В общем, не знаю, что делать. Видимо, как всегда, ничего.

Кара задумалась. Наконец сказала:

– Я всегда стараюсь сделать ровно столько, сколько объективно могу. Чтобы без избыточной жертвенности, но и совсем сложа руки не сидеть. И тебе советую поступать так же: годный компромисс. Судьба, сама знаешь, не дура, как-нибудь разберется, нужен ли ей такой дополнительный инструмент. И поступит с тобой соответственно. Или все сложится, или нет, но это уже будет ее выбор. И ее ответственность. Не наша с тобой, а судьбы.

– Пожалуй, – удивленно согласилась Эва. – Выглядит так логично, что даже странно, почему мне самой до сих пор в голову не пришло. Так ты предлагаешь?..

– Предлагаю пойти под окна этой гостиницы и подежурить там, сколько выдержишь. Начнешь с ног валиться прежде, чем что-то случится, – ну, значит, судьба у тетки такая, не повезло. Хочешь, составлю тебе компанию? Прямо сейчас не смогу, но ближе к ночи буду свободна. Если понадобится, даже в номер войти помогу. Здорово все сложилось! Всегда мечтала посмотреть на тебя в деле, а тут такой шанс… Сама понимаю, что с учетом контекста звучит совершенно ужасно. Но это правда. Я – эгоистка, каких свет не видел, всегда преследую только свои интересы, а польза, которую я иногда приношу – просто побочный эффект. Терпи, дорогая! Зато я – знакомое зло.

– Ты – знакомое добро, – улыбнулась Эва. – Спасибо! По крайней мере, с тобой я точно туда пойду. А одна наверное скисла бы – бесполезно, заранее ясно, что ничего не получится, ничем я не помогу. И потом чувствовала бы себя полным дерьмом.

– Пошли за кофе, – предложила Кара. – Ночь у меня совершенно свободна, а вот прямо сейчас на радости жизни – всего четверть часа.



Пока им готовили кофе, Кара что-то строчила в телефоне с таким сосредоточенным лицом, словно стреляла по движущимся мишеням. Эва отошла в сторону, чтобы ей не мешать. Разглядывала разноцветные флаеры и рекламные листовки на стойке: новая пиццерия, неделя бесплатных экскурсий в музее, спектакль экспериментального театра, концерт… концерт, твою мать!

Едва дождалась, пока Кара закончит свою переписку, показала ей черно-лиловый флаер с портретом коротко стриженной певицы:

– Представляешь, это она!

– Она? – рассеянно переспросила Кара, но тут же сообразила, в чем дело. – А, та самая женщина из гостиницы, которая скоро умрет? Ну ничего себе совпадение… – и вглядевшись в портрет певицы, ахнула: – Мать твою, девочка! Вот ты мне и попалась! Вот это да!

– Попалась? – опешила Эва. – Погоди, ты что, ее знаешь?

Кара молча кивнула, забрала с прилавка стаканы с кофе, махнула локтем в сторону выхода на веранду – дескать, пошли туда. Села на лавку, закурила, некоторое время разглядывала флаер, наконец кивнула:

– Точно она. – И объяснила Эве: – Почти двадцать три года назад я ее упустила. Знала, что девчонка задумала пойти на Другую Сторону и удрать из города, соблазнившись возможностью получить совершенно новую жизнь, в которой не будет вероломного хахаля… – или не вероломного, а погибшего? Черт его знает, помню только, что сложно там было все. Ладно, неважно. Главное, я заранее узнала о предстоящем побеге от ее болтливой подружки, но девчонку все равно упустила. Это был мой грандиозный провал. Но совсем без провалов и не бывает, если не лежать круглосуточно лицом к стене. Кто хоть что-нибудь делает, тот иногда ошибается; обидно, но это так. В общем, я пару раз мысленно застрелилась и выкинула эту историю из головы. И вдруг, спустя столько лет, Ванна-Белл отыскалась! Удивительно. Спасибо тебе, дорогая. Понимаю, что все это – просто череда совпадений, но все равно именно ты меня к ней привела. Наши совместные планы таким образом отменяются. Гуляй сегодня, где вздумается. С Ванной-Белл я буду разбираться сама.

– Сама? – изумилась Эва. – Но как же?.. Наоборот!..

Кара покачала головой:

– Я ее домой отведу. А там, если что, помогать умирать не надо. У нас это и так легко.

Кара, Ванна-Белл

Девочка была, прямо скажем, не очень. Не просто бледная – серая под своим сценическим гримом, зрачки шире радужной оболочки и похоже, смертельно пьяна; только «смертельно» в данном случае не метафора, не художественное преувеличение, а констатация факта: девчонка и правда едва жива. Кажется, только потому и держится, что зал набит битком, и публика жаждет песен – еще, еще! Требовательное внимание толпы – великая сила, может на время отбить человека у смерти. А может, наоборот, ускорить ее приход, никогда не знаешь, как повернется, быть любимицей публики – та еще лотерея. Но Ванна-Белл в эту лотерею явно выигрывала. Пока.

Кара только с Эвиных слов знала, каково это – ощущать чужую близкую смерть. Да и то исключительно теоретически, примерить на себя это знание не могла, просто не хватало воображения. Она вообще была не особо чувствительной, посмеивалась над собой: я – типичный старый солдат. Но сейчас поняла, о чем говорила Эва – когда смотрела на Ванну-Белл из-за кулис клубной сцены, куда пробралась, воспользовавшись умением становиться не то чтобы по-настоящему невидимой, но настолько незаметной, что любая охрана спокойно мимо пройдет, вообще никто не обратит на тебя внимания, пока сама к кому-нибудь не прикоснешься или голос не подашь.

Ну или только думала, что поняла; неважно. Важно, что девочка была настолько плоха, что даже Карино сердце, всегда работавшее, как идеально отлаженный часовой механизм, начало замирать, запинаться, сбиваться с ритма от близости к ней. Но пела при этом отлично, хотя, по идее, какое в таком состоянии может быть пение, голосом все-таки надо сознательно управлять.

Однако с голосом девчонка как-то справлялась. С собственным сердцем – уже не очень, а с голосом – да. «Как-то справлялась» – это, конечно, так слабо сказано, что почти глупо звучит. Или не «почти». Просто от неспособности даже самой себе откровенно признаться, как это пение действует на тебя.

Кара слушала, забыв, что пришла сюда совсем не за этим. Не культурно отдыхать, а работать, спасать человека. Но вот прямо сейчас непонятно, кто кого тут еще будет спасать.

Кара стояла, одной рукой намертво вцепившись в какую-то железяку, придававшую ей устойчивости, другой машинально массируя грудь, а девочка пела, как какой-нибудь чертов ангел, специально падший на землю, чтобы озарить нас страшной небесной тьмой. Душу она вынимала из людей своим голосом, а потом зачем-то возвращала на место, предварительно – не приласкав, а надавав тумаков. Уж насколько Кара была избалована регулярными премьерами в опере и ежегодными джазовыми фестивалями, где всегда выступают почетные гости из Элливаля, который в профессиональной среде считается чем-то вроде священной столицы музыкального мира, но ничего даже близко похожего до сих пор не слышала. Люди так вообще не поют.

* * *

Покончив с последней песней, Ванна-Белл ушла за кулисы и сразу же села на пол. Сидеть было приятно. А лежать, наверное, еще лучше. Она и легла, прямо на пол, плевать, что грязный, чем хуже, тем лучше; мне сейчас так паршиво, что уже почти хорошо. Весь мир качается, вертится, кружится, как гигантская карусель, на которой любила кататься в детстве… нет, в детстве я любила только мечтать на ней покататься. На самом деле пока не выросла, не попробовала. Никто на карусели меня отродясь не водил.

– Я не выйду на бис, – пробормотала она, увидев где-то высоко над собой, чуть ли не в небесах обрюзгшую рожу Руди. – Не хочу, не буду, не обсуждается. Хоть убивай.

– Бедный ты котик, – сказал Руди, почему-то таким добрым голосом, как будто он был волшебный сказочный бог. – Устала? Ну еще бы ты не устала. Нажралась до концерта, как отмороженный малолетний панк.

Надо же, была уверена, он ничего не заметил. Думала, круто держусь, всех провела. Но Руди заметил, – думала Ванна-Белл. – Мать моя срань, как же стыдно. Если Руди все понял, значит, остальным тоже было видно, что я напилась. Мерзкая жирная пьяная баба на сцене вонючего клуба в промзоне, говенное адово днище – вот чем закончилась моя жизнь. А эти уроды в зале теперь еще на бис вызывают, чтобы выползла к ним на карачках. Рады небось, что не они одни такие скоты.

– Ладно, спела нормально, ничего не сломала, сцену не заблевала, так что и хрен бы с тобой, – подмигнул ей Руди. – Не бойся, никто тебя больше петь не заставит. Не хочешь не выходи. Отвезти тебя в гостиницу? Или в гримерке уложить?

– Ты добрый сказочный бог, – прошептала Ванна-Белл и зажмурилась, чтобы не видеть его мерзкую свинскую харю, так легче ощущать благодарность. – Отвези, пожалуйста. Отвези.

Оказавшись в гостиничном номере, рухнула на кровать и неподвижно лежала, как будто спит, пока Руди и эти двое, как их, забыла, в общем, которые с ним, не ушли. Но потом сразу вскочила, то есть, будем честны, просто скатилась с кровати на пол, на четвереньках добралась до двери, довернула замок до конца, несколько раз подергала ручку – точно теперь закрыто? Ну вроде да, заперлась.

Первым делом проверила свои запасы. Руди мог залезть в номер, пока меня не было, найти и унести виски, вот это было бы по-настоящему страшно, худший в моей жизни провал. Но он не нашел, не унес, я молодец, по-умному спрятала, в пакете с грязными трусами, кто сунется, сразу сблюет. А может, Руди вообще не заходил в мой номер? Вряд ли он мог успеть. Мы же вместе отсюда поехали в сраный свинарник, где меня заставили петь. И он все время где-то рядом крутился, следил, чтобы еще больше не накидалась. Ну и хорошо, молодец, что крутился, зато виски на месте. Весь запас! Четыре бутылки – это очень круто. С таким богатством вполне можно не дожить до утра и больше никогда не увидеть ни одной жлобской хари. И не петь для этих тварей больше никогда. Им нельзя меня слушать, они не заслуживают. Это же наверное преступление против бога – перед такими свиньями моим голосом петь? – запоздало ужаснулась Ванна-Белл. – И после смерти меня за это накажут? Сделают мне еще хуже? Еще?!

Но тут же опомнилась: бог добрый, он все про каждого знает. И про меня знает – что сначала была доброй наивной девочкой, думала, люди от музыки станут лучше. А когда поняла, что не станут, сразу захотела все прекратить. Ну, не сразу, так почти сразу. Человеку нужно время, чтобы решиться, это бог про нас тоже знает, сам зачем-то придумал нас слабыми и трусливыми. Он все поймет, – думала Ванна-Белл и одновременно сама себе удивлялась: какой, в задницу, бог? Откуда он вдруг взялся в моей голове? Никогда не была настолько дебилкой, чтобы верить в какого-то бога. Ну или просто столько выпить не могла, тошнить начинало гораздо раньше, не знала тогда, что если не жрать, когда пьешь – ничего не жрать, совсем, ни крошки, даже соком не запивать, это важно! – то особо и не стошнит. Поначалу только пару раз вывернет, но потом перестанет. И можно будет наконец-то допиться до веры в бога – на самом деле, ужасно смешно, жалко смеяться мне не с кем. Никто не поймет. Роджер бы понял, да где он, мой Роджер? Правильно, сдох, как собака. И мне пора.

Мало мне бога, так еще и Роджера какого-то выдумала, – неожиданно ясно и трезво подумала Ванна-Белл. – Ну какой вдруг, в задницу, Роджер? Откуда он взялся? Раньше, пока была молодая, худая, красивая, мужчины меня любили. Но с таким именем никого не было. Никогда.

Однако когда дверь, которую она сама буквально только что заперла и подергала, чтобы проверить, бесшумно открылась, Ванна-Белл, не раздумывая, крикнула: «Роджер?» – и горько, отчаянно разрыдалась, не дожидаясь ответа: сама знала, что это не он.

Правильно знала. В номер вошел не Роджер, не веселый, самый ласковый в мире выдуманный спьяну мертвец. И вообще не мужик, а баба. Седая старуха, смуглая, как цыганка. В отличие от большинства старух, не особенно жирная. Не настолько, чтобы стало еще сильнее тошнить. А может быть это и есть моя смерть? – восхищенно подумала Ванна-Белл. – На картинках иногда рисуют похожее. Только косу дома забыла, или спрятала под пальто. Если так, молодец, конечно. Не стала затягивать, быстро пришла.

Старуха уселась рядом с Ванной-Белл, прямо на пол, но убивать почему-то не стала, вместо этого обняла. Прошептала в самое ухо что-то вроде: «Домой», – ну или просто похожее, когда ревешь, трудно разобрать, что тебе говорят. Но прикосновения незнакомой бабки оказались такими ласковыми и утешительными, столь явно сулили спасение невесть от чего, что Ванна-Белл пробормотала заплетающимся от виски и рыданий языком:

– Ты такая хорошая смерть.

И старуха невозмутимо ответила:

– Да, я вполне ничего.

* * *

Кара даже не стала пытаться втиснуться в клубный минивэн со всей компанией. В такой тесноте долго незаметной не останешься, непременно заденешь кого-то коленом или плечом, и как потом объяснять, откуда ты вдруг взялась? Нет уж, спасибо. Поэтому машину пришлось угнать.

Взяла первую попавшуюся, лишь бы не отстать от увозившего Ванну-Белл минивэна. Угрызений совести она не испытывала: «надо», когда оно мое «надо», – превыше всего. Владельцы позаимствованного крайслера, конечно, здорово перенервничают, зато и обрадуются, когда их добро найдется в целости и сохранности. В общем, нормально все.

С замками Кара легко справлялась, как и все офицеры Граничной полиции Этой Стороны. На самом деле не особенно сложно: замок маленький и открывается очень быстро. А на пару секунд изменить свойства небольшого количества даже очень тяжелой материи почти каждому по плечу – если, конечно, освоить специальные навыки и уметь договариваться с кем угодно. Умение договариваться вообще в любом деле важнее всего.

В общем, Кара договорилась со всеми замками – крайслера, служебного входа в гостиницу и замком на двери, ведущей в «люкс»; последний, не в обиду ему будь сказано, можно было открыть и ногтем. Дверь держалась, как дед говорил в таких случаях, на соплях.



Девочка, слава богу, была у себя в номере. Пьяная в хлам, хуже, чем в клубе, явно успела еще добавить, зато живая. И даже в сознании. То есть хотя бы отчасти воспринимала окружающую действительность и реагировала на происходящее. Заметила, как открывается дверь, спросила: «Роджер?» – потом увидела Кару и заревела. Видимо, потому, что Кара – не он.

Ну точно, – вспомнила Кара. – Его звали Роджером. Мальчика, из-за которого случилось вот это все. Он как-то абсурдно, иначе не скажешь, погиб. То ли утонул у самого берега, то ли умер от сердечного приступа во время ночного купания. После его смерти Ванна-Белл решила удрать на Другую Сторону, за пределы граничного города, в страшную неизвестность, лишь бы забыть обо всем; по горькой иронии, именно это у нее и не вышло. Себя забыла, а своего Роджера – нет, – думала Кара. – Жизнь жестокая штука. Но я, как положено легкомысленной глупой красотке, все равно этого монстра люблю.

Девочка рыдала взахлеб, зато не орала: «Грабят, на помощь!» – это она молодец. А то бы народ, пожалуй, сбежался. Еще не особенно поздно, многие не спят. Удивительно, что я заранее не предусмотрела такой вариант и не приняла меры, – подумала Кара. – Как-то я совсем обнаглела, насмотревшись на Стефана, которому все всегда сходит с рук. Зря, между прочим, расслабилась. Я-то – не он.



А потом Кара взяла ситуацию в свои руки – не в переносном смысле, а именно в руки ее и взяла. Обняла Ванну Белл, исключив, таким образом, даже малейшую возможность скандала. Кара умела очень успокоительно обнимать. На этот раз, пожалуй, немного перестаралась, девчонка так ошалела от внезапного облегчения, что сказала:

Ты такая хорошая смерть.

Кара сперва возмутилась: хренассе вообще заявление! Дура, я – сама жизнь! Но тут же суеверно подумала: если ее смерть где-то рядом, может услышит, что место занято, обидится и уйдет. Поэтому согласилась:

– Да, я вполне ничего.



Помогла девчонке подняться, подвела к окну. Теперь оставалось только стоять и смотреть, ожидая, когда исчезнет привычный пейзаж, и появится одна из улиц родного города. Интересно, кстати, какая именно соответствует этому месту? Бывшая Заморская? Завтрашняя? Долгих дней? А этой дурацкой дешевой гостинице – что? Ну вот заодно и узнаю, – думала Кара, бережно обнимая едва стоящую на ногах Ванну-Белл.

Просила ее: «Смотри в окно, пожалуйста. Не закрывай глаза». Гладила по голове, успокаивала, обещала: «Потерпи немножко, скоро все будет хорошо». Рассказывала всякую прекрасную ерунду: о том, как в детстве зайцем каталась в трамвае и какой там был противный вредный кондуктор, толстяк по имени Сони, сколько лет прошло, бедняга Сони небось давным-давно умер, а до сих пор хочется ездить в трамваях бесплатно ему назло; где в ее школьные годы продавали лучшее в городе мороженое, и куда теперь надо за ним ходить; о новой большой ярмарке, которую уже пятый год проводят в последнюю неделю осени и продают там все, что принесет радость грядущей зимой, начиная с причудливых кочерег для каминов и заканчивая специальными пряностями для глинтвейна, который на этой ярмарке, ясное дело, льется рекой, вот вернемся домой, обязательно белый мускатный попробуй, это не просто вкусно, а уже натурально мистика, черт знает что. Неторопливо выкладывала одну за другой все эти чудесные необязательные подробности, обычно помогающие заблудившимся странникам очень спокойно, как бы естественно, практически без потрясений вспомнить все и вернуться домой.

Время как будто остановилось, все замерло, ни крика, ни шороха, ни собачьего лая, даже автомобили не ездили, но вид за окном не менялся. Ни тебе Бывшей Заморской, ни тебе Завтрашней. Хоть бы песня знакомая из дальнего кабака донеслась, – с досадой думала Кара. – Черт, да что такое со мной сегодня творится? Почему ничего не выходит? Что не так?

Наконец до нее запоздало дошло: конечно, ничего не получится. Так легко, просто вместе глядя в окно, можно вернуть домой только тех, кто никогда не уезжал из граничного города. А у девочки есть только один шанс – Маяк.

Господи, – растерянно подумала Кара, – о чем я вообще думала? Почему сразу не сообразила? Как такое вообще возможно? Я же не новичок, я же – я!

Ладно, казнить себя буду потом. А пока спасибо моей голове, что наконец заработала, лучше поздно, чем слишком поздно. Маяк так Маяк. И затормошила девчонку:

– Нам с тобой нужно дойти до машины. Понимаю, что трудно, но постарайся, пожалуйста. Я тебе помогу.

– Мы к морю поедем? – заплетающимся языком спросила ее Ванна-Белл. – Я всегда хотела умереть возле моря. Пожалуйста, пусть будет так.

– Ладно, как скажешь, к морю, так к морю, – кивнула Кара.

По большому счету, не то чтобы соврала.



Обуваться девчонка наотрез отказалась; в общем, ее можно понять, – думала Кара, оглядывая разбросанные по номеру туфли и сапоги, все на высоченных каблуках. Зато взяла с собой виски, все четыре бутылки. Кара не возражала, что толку спорить? Даже помогла ей аккуратно сложить бутылки в рюкзак.

Из гостиницы вышли по хозяйственной лестнице, через служебную дверь. Кара хотела сразу сесть в серую хонду, припаркованную у самого выхода, но Ванна-Белл углядела в конце двора кадиллак, ярко-розовый шкаф на колесах, не просто старый, а, можно сказать, старинный, самое позжее, начала семидесятых годов, и так обрадовалась: «Это твой, мы же на нем поедем, я угадала, да?» – что пришлось угонять эту музейную редкость. Ладно, гулять так гулять, в конце концов, это даже красиво, натурально кино: похитить среди ночи заграничную певицу, почти принцессу и в ярко-розовом кадиллаке увезти ее, пьяную и босую, на Маяк.

Все к лучшему, – думала Кара. – У настолько нелепой истории просто не может быть трагического конца.



В машине девчонка угрелась, закрыла глаза, забылась беспокойным суетливым сном, то и дело заваливалась на Кару, так что всю дорогу приходилось осторожно отпихивать ее от коробки передач и руля. Зато никаких других проблем не было: Ванна-Белл не вскакивала, дико оглядываясь по сторонам, не буянила с перепугу, не пыталась стянуть с себя ремень безопасности и выскочить на ходу, не принималась заново расспрашивать Кару, кто она и откуда взялась. С учетом всех обстоятельств, золото, а не пассажир.

Но когда остановились у светофора за пару кварталов до набережной Ванна-Белл встрепенулась, дернулась, закрыла лицо руками, пробормотала: «И тут все синее, долбаная зомби-дискотека, ненавижу, чем смотреть на такое, лучше вырвать глаза!»

Отличная новость, – подумала Кара, – значит, она видит свет Маяка. Неизвестно, можно ли провести на Маяк вслепую. Уроженца Другой Стороны точно нельзя, это факт. А нашего, если в данный момент по какой-то причине света не видит? Слишком пьян, без сознания или просто ослеп? Нет ответа. Просто еще никто ни разу не пробовал. До сих пор все возвращались на Маяк сами, без посторонней помощи. Кто видел свет, тот и приходил.

Кара любила получать ответы на непростые вопросы, но сейчас была только рада, что обойдется без экспериментов. Потому что, во-первых, Ванна-Белл не то чтобы свежа и бодра. А во-вторых, она и сама чувствовала себя, прямо скажем, не очень. Сердце работало с перебоями, и воздуха ощутимо не хватало, как глубоко ни вдыхай. То ли состояние спутницы так влияет, то ли сам Маяк. Всем известно, что после короткой прогулки по Другой Стороне возвращаться на свет Маяка – чистое удовольствие, но чем дольше ты отсутствовал дома, тем трудней будет путь к Маяку. Одних, говорят, натурально тошнит от яркого синего света, у других просто кружится голова и темнеет в глазах; дома все мгновенно проходит, как не было, без последствий, хотя некоторые с перепугу долго потом бегают по врачам.

Кара давным-давно научилась пересекать границу самостоятельно, но в юности часто возвращалась домой с Другой Стороны как все, на свет Маяка. Однако когда это было. Теперь и не вспомнишь, как тогда себя чувствовала. Вроде нормально. Даже после того, как несколько лет на Другой Стороне прожила. Так тогда обрадовалась, увидев свет Маяка, что бежала к нему вприпрыжку – скорей, скорей! А сейчас тем более все должно быть в порядке, – думала Кара. – Я же всего три дня назад ходила домой и пробыла там почти целые сутки… А может, дело в том, что Тони Куртейн на меня сердит? Ясно, что Тони не стал бы мучить меня нарочно, не такой он человек, но вдруг оно само получается: свет Маяка не впрок тому, кто не ладит с его смотрителем? Забавно, если действительно так. Ладно, ничего мне не сделается, я крепкая. Все будет отлично, доедем, дойдем.



Переехала Зеленый мост, сразу свернула направо. Последняя пара сотен метров по набережной далась нелегко. Свет Маяка был так ярок, что Кара почти ослепла, ехала медленно, со скоростью пешехода, практически наугад. А Ванна-Белл скрючилась на сидении, уткнула лицо в колени и твердила, жалобно подвывая, как брошенный пес: «Не хочуууу! Не могууууу! Не пойдууу!»

Однако Кара как-то добралась до приземистого офисного здания, которым здесь обычно казался Маяк. Заехала на тротуар, остановилась буквально в метре от приоткрытой двери. Понимала, что заставить Ванну-Белл идти к источнику ненавистного синего света будет непросто. А на руках она девчонку далеко не унесет.

Ее даже вытащить из машины оказалось почти невозможно. Зажмурилась, вцепилась в сидение, обвила его ногами, откуда только силы взялись, выла свое: «Не пойдууууу!» – пока Кара наконец не догадалась сказать:

– Ты же хотела к морю. Я тебя привезла. Море – там. Надо немножко пройти пешком. Я помогу, пошли.

Ванна-Белл перестала сопротивляться, но на попытки остаться в машине ушли все ее силы, так что никуда она не пошла, просто мешком повисла на Каре. Специально не рожала детей, чтобы ни с кем никогда не нянчиться, но у судьбы вредный характер и своеобразное чувство юмора, от чего всю жизнь бегаешь, рано или поздно непременно принесет на блюдце, сунет под нос – вот тебе, получай! – мрачно думала Кара, подтаскивая свою добычу ко входу. И практически перекатывая, как бревно, через порог.



В первую секунду ей показалось, что Ванна-Белл мертва. Тело стало тяжелым и твердым, как камень. Она вообще дышит? Не дышит! Но тело пока не прозрачное, значит живая… Или в самый последний момент на Другой Стороне умерла? Я все-таки не успела? Вот это номер! – думала Кара, холодея от ужаса. – Не может быть. Просто не может. Я обещала Эве, что справлюсь, а я всегда держу слово. Все должно было получиться. Это же я!

Но тут Ванна-Белл наконец открыла глаза. И спросила, почти беззвучно, но Кара все равно услышала:

– Вы обещали, что мы придем на море. Где море? – и прежде, чем Кара успела ответить, добавила: – Сколько сейчас добираться до Зыбкого моря от Маяка?

– Ночью по пустым улицам минут за пятнадцать можно доехать, – невольно улыбнулась Кара. – Насчет «немножко пройти пешком» я – ну, просто для бодрости приврала.

– Представляете, я же вас не узнала, – сказала ей Ванна-Белл. – Думала, вы – моя смерть. И радовалась, что она наконец-то пришла и оказалась не страшной, а ласковой. Но дома… знаете, дома я бы, наверное, еще пожила.

– Ну так и поживешь, – заверила ее Кара. – Куда ты теперь от жизни денешься. А она от тебя.

Ванна-Белл хотела ответить: «Вот прямо сейчас она куда-то девается», – но сил на это у нее не было. Ни слова сказать не смогла.



– Это ты? – изумленно спросил Тони Куртейн, спускаясь по лестнице. – Что стряслось? Ты же всегда возвращаешься сама?

– Просто подумала, может, ты захочешь купить контрабандное виски с Другой Стороны? – усмехнулась Кара. – Если что, у меня целых четыре бутылки. И заодно их хозяйку с собой прихватила, чтобы не оставлять свидетелей. Я – королева мелкого грабежа.

Но Тони Куртейн уже не слушал. Увидел лежащую на полу Ванну-Белл, метнулся к ней, сел рядом на корточки, вгляделся в лицо, поднял на Кару сияющие глаза. Сказал:

– Я ее знаю. Это же малышка Ванна-Белл из «Железной ноты». Сколько паршивого пива я когда-то там выпил, лишь бы до ее выхода досидеть! Двадцать с лишним лет назад ушла на Другую Сторону, и с концами. Ты что, отыскала ее, напоила для храбрости и привела?

– Скорее приволокла, как мешок с картошкой, – вздохнула Кара. – Зато поить не пришлось, девочка сама справилась. И не собиралась останавливаться на достигнутом. Четыре бутылки виски – это я у нее отняла. И намереваюсь присвоить. Имею моральное право: целых две машины за вечер ради нее угнала. Отлично провела время. Теперь твоя очередь развлекаться: вызывай врача.

* * *

– Все с ней будет в порядке, – сказал Тони Куртейн Каре, которая из какого-то суеверного опасения вышла в другую комнату, чтобы не присутствовать при осмотре.

– Точно будет? Она не умрет?

– Состояние довольно тяжелое, но жизнь вне опасности, так мне врачи сказали. С чего бы им врать? Я уже позвонил ее отцу, чтобы ехал в больницу. Представляешь, как ему эта новость? Я чего только за эти годы на Маяке не насмотрелся, а едва не расплакался, пока с ним говорил. Спасибо тебе. Это так удивительно, даже не верится! Ни на моей памяти, ни в старые времена не случалось такого, чтобы кого-то на Маяк с Другой Стороны за шиворот приволокли.

– Ну а что было делать? Сама-то она точно сюда не пришла бы, – вздохнула Кара. – Очень боялась твоего света. Обзывала его «зомби-дискотекой» и закрывала глаза руками. Оно и понятно, слишком долго на Другой Стороне прожила…

– Как-как обзывала? – опешил Тони Куртейн.

– «Зомби-дискотекой», – с удовольствием повторила Кара.

– Круто! – восхитился тот. – Я же коллекцию собираю: кто как на Другой Стороне называет свет Маяка. Мой фаворит на сегодняшний день – «целевая реклама сердца Благословенного Вайрочаны».

– Чьего сердца?!

– Благословенного Вайрочаны. Вернешься на Другую Сторону… – как он выразился? А! – загугли, поржешь. В смысле здорово удивишься. Серьезно тебе говорю. Но «зомби-дискотека» мне тоже понравилась. Девочка молодец.

– Молодец, – согласилась Кара. – Мы обе с ней те еще молодцы, ловко от смерти удрали…

– Правда, что ли, от смерти?

– Ага. Причем не от какой-то абстрактной смерти, а от положенной лично ей. Мне подружка про Ванну-Белл рассказала, как про женщину, которая очень скоро умрет. Так я ее собственно и нашла.

– Интересная у тебя подружка. С воображением.

– Интересная – не то слово. Та самая, которая этим летом помогла Альгису прийти умирать домой.

– Да, тогда моя ирония неуместна, – смутился Тони Куртейн.

– Ирония всегда уместна, – улыбнулась ему Кара. – Просто потому, что приятно разнообразит любой разговор… Рано, конечно, мне радоваться. Мало ли что еще случится в больнице. Но я надеюсь на лучшее – во-первых, это приятно. А во-вторых, просто потому, что могу. В смысле, специально обучена. В моей профессии без надежды на лучшее – никуда. Сижу вот сейчас и думаю: а может, смерть Другой Стороны просто не способна пройти на свет твоего Маяка?

– Естественно, она не способна, – рассудительно ответил Тони Куртейн. – Она же не контрабандист с сигаретами. Не у нас родилась, – и, помолчав, добавил: – Ты имей в виду, если что, я на тебя больше не зол. Вряд ли ты сильно переживала, но все равно я должен был это сказать. Все прошло, когда ты притащила девчонку. Почему, сам не знаю, вроде она мне никто, а все равно счастлив так, что хочется плакать и руки тебе целовать.

Кара молчала, отвернувшись к окну. Наконец сказала:

– Ну здрасьте – «не переживала»! То еще удовольствие – быть злейшим врагом смотрителя Маяка. Да ты мне и сам по себе всегда нравился. Мало чего мне в этой жизни так жалко, как некоторых несложившихся дружб. А что не лезла к тебе с извинениями, так ясно же, что разговорами тут не поможешь. Да и не за что извиняться. У меня же тогда был выбор не между «отпустить его за пределы граничного города» и «не отпускать», а только между «передать его письма близким» и «ничего не передавать». Ты же знаешь Эдо лучше, чем мы все вместе взятые. Поди такого не отпусти, если ему припекло.

– Да, – кивнул Тони Куртейн. – Просто, знаешь, на одного себя трудно злиться. А с тобой за компанию – вроде уже ничего.

– Неужели и на себя больше не злишься? – спросила Кара. – Это ты крут, конечно.

– Да ни фига я не крут. Просто больше нет смысла злиться. Эдо вернулся. Во сне. На желтый свет.

– Матерь божья, – почти беззвучно прошептала Кара. – Но откуда ты зна?.. Да, прости, идиотский вопрос. Кому и знать, если не тебе.

– Вот именно. И с одной стороны, это так страшно, что продолжать просто злиться на себя и тебя за компанию – слишком мало. Несоразмерная цена. А с другой стороны, такая штука: я его видел. Во сне, но какая разница. Сделать конечно ничего не успел, не с нашим счастьем. Но я теперь точно знаю, что он победил.

– Победил? Кого? Ты о чем?

– Другую Сторону. Кого еще ему побеждать, – усмехнулся Тони Куртейн. – Как, рассказывают, и ты ее в свое время победила. Не сдалась, осталась веселой, храброй и сильной, какой была. Вот и Эдо тоже не сдался. Мне показалось, стал даже круче, чем был.

– В этом я вообще ни на минуту не сомневалась, – кивнула Кара. – Уж настолько-то я знаю людей.

– А я сомневался. Вернее, совершенно не сомневался в обратном. Потому что дурак – примерно такой же, как Эдо, если не хуже. Но тут ничего не поделаешь: если уж дураком уродился, таким и живи. Зато от нашей с ним дурости в итоге вышла какая-то польза – не для нас, так для других. Девочка вот домой вернулась; ладно, положим, эту конкретную девочку ты притащила, ей бы Маяк не помог, без тебя – кранты. Но Аура сама вернулась в августе. И Вера потом, в сентябре. Обе пришли на свет Маяка без посторонней помощи. То есть сперва приехали в город, сами не понимая зачем, растревоженные синим сиянием, одна вроде из Дублина, вторая откуда-то из России…

– Из Петербурга, – подсказала Кара.

– Ну, раз ты говоришь, значит, так и есть. Я не великий знаток географии Другой Стороны. Главное, обе приехали. И без особых проблем, вполне обычным образом пришли на Маяк. И Квитни вернулся, ты знала?

– Да ты что! – всплеснула руками Кара. – Квитни-Алхимик? Сын ссыльной Ванды?

– Собственной персоной.

– Ну ничего себе новость! Когда?

– Буквально позавчера. Конечно ты не успела узнать, у вас в Граничной полиции только плохие новости – срочные, остальные откладывают до выходных… С Квитни, кстати, вышла смешная история. Ты же в курсе, что он собирался выучиться на химика и узнать тайные формулы дурманящих средств Другой Стороны? Дескать, если уж они даже там людей веселят и радуют удивительными видениями, то у нас вообще будет – ух! И наступит новый золотой век чистой радости, как было до Исчезающих Империй…

– Да, я помню, – вздохнула Кара. – После того, как Квитни пропал, кто-то из его приятелей проболтался, что были такие планы. Романтик хренов. Весь в мать, даром что без нее вырос. Только та готовые зелья таскала, а этот решил поступить умней, за формулы в дурной башке за пределы граничного города не высылают… Ладно, смеяться-то в каком месте? Я так и не поняла.

– Пока ни в каком. Смешное еще впереди. И заключается в том, что на Другой Стороне парень стал поэтом. Вернее, знал о себе, что в юности был поэтом, даже стихи свои отыскал в каких-то старых журналах, прикинь. Как только Другая Сторона людей не морочит!.. В конце концов Квитни там нашел работу в рекламе, или что-то вроде того; по его словам, неплохо пошло, до хрена зарабатывал. А о своих драгоценных формулах вообще ни разу не вспомнил. Говорит, вряд ли смог бы разобраться даже в школьном учебнике химии. Просто совершенно иначе заработала голова.

– Да, это правда смешно, – улыбнулась Кара. – Пришел за дурманящими средствами – вот тебе поэзия и реклама, изучай на здоровье. Никто не шутит над нами лучше судьбы.

Я

Город так густо опутан сияющими Сетями Счастливых Случайностей, словно мы с Нёхиси заранее подготовились к Рождеству; то есть, мы конечно и раньше их всюду развешивали, чтобы в городе происходило как можно больше удивительных встреч, судьбоносных бесед и просто фантастических совпадений, но нынче, можно сказать, установили рекорд. По городу словно Христо[28] прошелся, только у него плотная ткань, а у нас – тонкие сети, к тому же невидимые. Вернее, видимые не всем. Угробили на это дело почти трое суток с примерно семичасовыми перерывами на отдых, да и то только потому, что даже в конце ноября бывает так называемый «световой день». То есть такая специальная особо мрачная часть вечных сумерек, когда не горят фонари. А чтобы сплести Сети Счастливых Случайностей, нужен именно фонарный свет. И еще наше дыхание, но уж оно-то у нас во всякое время суток найдется. А у фонарей свое расписание. Что, честно говоря, даже к лучшему: когда увлечешься работой, очень трудно остановиться по собственной воле. А потом в какой-то момент искренне удивляешься, почему вдруг больше не очень-то жив.

– Ну, вроде нормально, – наконец говорит Нёхиси, который обычно настолько ужасен в роли прораба, что я не рассчитываю на его милосердие, а только втайне молюсь всем подряд всемогущим богам: вдруг они все-таки существуют и способны урезонить коллегу? Впрочем, на последнее надежда невелика.

– Пожалуй, можно остановиться, – добавляет Нёхиси.

Мне бы хотелось, чтобы в его голосе было больше уверенности. Но ладно, как есть – лучше, чем ничего.

– …просто чтобы не надоело однообразие. Скучно заниматься одним и тем же третью ночь подряд. А завтра-послезавтра продолжим, – оптимистически завершает Нёхиси.