– Скучной?! Дорогой мистер Стокер, совершенно очевидно, что вы еще не имели ни с чем не сравнимого удовольствия прочитать хоть одно из ее дел, иначе бы вы знали, как далеко от истины это замечание. Достаточно пойти за ней хотя бы в одном из ее расследований, хоть раз прочитать ее возглас «Excelsior!», когда она берет свой зонт от солнца и бросается в бой, чтобы разоблачить преступника, узнать хоть немного о верности и преданности Гарвина…

– Клостерхейма?

Он выставил вперед руку.

– Совершенно верно. А тот привел старому графу помощника из служителей Порядка. Некую Миггею – бессмертную и взбалмошную герцогиню Порядка, – Гесс усмехнулся. Он гордился своими познаниями; его прямо-таки распирало от гордости. – И Миггея похитила Грааль, одурачив графа. Альф.., фюрер.., велел мне разыскать Гейнора, который к тому времени достиг вершин в искусстве чародейства, и предложить ему объединить усилия. Гейнор согласился и, чуть позже, чем обещал, вернул украденные ценности в Бек. С Граалем мы непобедимы – битва за Англию уже выиграна.

– Нет, спасибо. Я все же считаю, что любой ум, способный понять тонкую разницу между половым и социально обусловленным естественным отбором, не должен получать удовольствие от такого дешевого развлечения.

Несмотря на то, что он знал тех, о ком распинался, лишь понаслышке, а я с ними со всеми встречался, мне было трудно следить за ходом его мыслей – речь безумцев непроста для восприятия. И потому я испытал несказанное облегчение, когда мы наконец свернули на дорогу к замковым воротам. Поскольку с нами был заместитель фюрера, никому и в голову не пришло проверять наши пропуска. Оставалось надеяться, что Гейнор меня не узнает. Волосы я спрятал под фуражку, глаза скрыл за темными очками – подобная вольность для офицеров СС в принципе допускалась.

Я смерила его строгим взглядом.

– У меня разнообразные интересы. Они включают естественную историю, женщин-детективов и хорошую гигиену, – сказала я, многозначительно поведя бровью и имея в виду его ноги.

Вежливо кивая в ответ на слова Гесса, я взял в руки футляр с мечом.

– Что, черт побери, это значит? – спросил он.

– Для церемонии, – пояснил я. Гесс был замечательным прикрытием, и я намеревался держаться поблизости от него столько, сколько получится.

– Это значит, что если и в следующий раз, когда вы заявитесь в постель, от вас будет разить как со скотного двора, я сама отдраю вас розовым мылом своей собственной крепкой рукой, – пригрозила я.

Когда мы вошли в дом, я едва удержался от негодующего возгласа. Уж лучше бы Гейнор разрушил Бек, как грозился. Замок подвергся коренной внутренней переделке, вся обстановка смахивала на реквизит из фильмов Фербенкса. Повсюду нацистские штучки: знамена с золотыми кистями, тевтонские шпалеры, нордические узоры, массивные зеркала, витражи в стрельчатых окнах… Один витраж изображал Гитлера в рыцарских доспехах и на белом коне; рядом с ним этакой растолстевшей валькирией пристроился Геринг. По мотивам «Рейнских дев» рисовали? И кругом свастика. Можно подумать, в декораторы приглашали Уолта Диснея, печально известного своими пронацистскими взглядами на идеальное государство. В общем, обстановка лишний раз свидетельствовала о неистребимом пристрастии Гитлера и его шайки к опереточному барокко. В этом – как, впрочем, во многом другом – Гитлер до сих пор оставался австрийцем.

Этого было достаточно. Он сразу подскочил, бормоча ругательства и собирая все необходимое для того, чтобы хорошенько помыться. Тем временем я решила немного убрать комнату, чтобы в ней стало уютно и удобно жить. У меня множество недостатков, которые я готова признать, но неряшливость уж точно не была одним из них. Даже в самой примитивной хижине на юге Тихого океана я приложила все усилия для того, чтобы добиться некоего подобия порядка – не из неуместной хозяйственности, а просто потому, что когда-то обнаружила, что мне гораздо лучше думается, если вокруг чистота и порядок.

Вслух я, разумеется, ничего подобного не говорил – наоборот, поддакивал Гессу, который восхищался внутренним убранством замка. В особенный восторг его приводило то, что все попадавшиеся нам в коридорах офицеры вытягивались во фрунт, щелкали каблуками и выкидывали вперед правую руку. Я держался позади Гесса, Оуна пряталась за моей спиной. И вот так мы преодолели вражеские кордоны, под разговоры о короле Артуре, Парсифале, Карле Великом и прочих великих германских героях, обладавших магическими клинками.

Покончив с уборкой, я решила нанести визит профессору, или, точнее, профессору и Отто. Ведь ни с одним из них невозможно поговорить с глазу на глаз, подумала я. Я не могла даже вообразить, каково это – за всю жизнь не иметь ни минуты одиночества. Они совершенно были лишены удовольствий уединенной жизни, и от этой мысли мне стало не по себе; я приблизилась к шатру и позвонила в колокольчик, чтобы сообщить о своем приходе.

К тому времени, когда мы добрались до оружейной, располагавшейся в подвале донжона, мне отчаянно хотелось, чтобы Гесс сменил тему и, раз уж не умеет молчать, заговорил хотя бы о вегетарианстве. Его рассуждения о мечах настолько меня разозлили, что я опасался невзначай сорваться.

– Войдите! – я услышала уже знакомую мелодию, которую Отто играл предыдущей ночью, когда мы вошли.

Он попросил меня подержать судки с едой и извлек из кармана мундира большой ключ.

– А, это же наша дорогая миссис Стокер! Надеюсь, вы нашли в фургоне все необходимое для себя?

– Фюрер отдал ключ мне, – сообщил он. – Это великая честь – первым войти туда, где хранится Грааль, и первым приветствовать фюрера, когда он прибудет.

У профессора на коленях лежал дорожный секретер, заваленный бухгалтерскими и счетными книгами, и я сразу заметила, что красных чернил везде гораздо больше, чем черных. Отто с закрытыми глазами наигрывал мелодию на своем аккордеоне.

Гесс вставил ключ в замок и с усилием повернул. Гитлер поступил мудро, отправив вперед своего приятеля. Если за дверью ожидает засада – а любой тиран этого боится, – в нее попадет не фюрер, а его заместитель.

– Да, благодарю. Я только хотела узнать, не уделите ли вы мне минутку, чтобы обсудить номер, с которым мы со Стокером будем выступать, – начала я.

Вместе с Гессом мы вошли в оружейную, просторное помещение с высоким потолком и круглым окном, сквозь которое внутрь проникал дневной свет. По счастью, здесь почти ничего не изменилось, только появилось некое подобие гранитного алтаря с вырезанным на нем кельтским крестом. На алтарь падал солнечный луч.

Профессор улыбнулся мне загадочной улыбкой.

Я невольно сделал шаг к алтарю. Как они ухитрились протащить эту гранитную глыбу по узким коридорам замка? Я протянул руку, но Гесс удержал меня; судя по всему, он решил, что я сгораю от нетерпения.

– Ну конечно! Он будет выступать вместо Ризолло, нашего метателя ножей.

– Еще рано, – сказал он.

– Метателя ножей?! – спросила я, и мой голос вдруг сорвался на писк.

Глаза привыкли к полумраку. Гесс огляделся и негодующе замахал руками.

– Да, именно. Стокер еще ребенком освоил это искусство. Смею надеяться, что сейчас он с легкостью все вспомнит, – беззаботно заметил профессор.

– Что такое? Что вы здесь делаете? Вы что, не знаете, кто я такой, и почему я должен был оказаться здесь первым?

– Плохо же мне придется, если нет, – пробормотала я.

Он откинул голову назад и громко рассмеялся.

Призрачные фигуры у алтаря промолчали.

– Как очаровательно вы дополняете нашу маленькую семью. Неужели вы не знали, что ваш муж – эксперт в метательном искусстве?

– Нет, ничего не знала, – признала я. – Мы не так давно знакомы. Можно даже сказать, что нам еще очень многое предстоит узнать друг о друге.

– Это кощунство, – проговорил Гесс. – Святотатство. Здесь не место простым солдатам. Магия не для средних умов, не для рабочих рук.

«И это абсолютная правда», – с облегчением подумала я. Мне также удалось скромно опустить голову, как это, наверное, должна была сделать приличная молодая жена.

Из полумрака, с усмешкой на губах и пистолетом в руке, выступил Клостерхейм.

Профессор похлопал меня по руке.

– Если не возражаете, господин заместитель фюрера, я все объясню, только чуток погодя. А пока, если вы не против, я спасу вашу жизнь.

– Не тревожьтесь, дорогая. Стокер – один из лучших, кого я встречал. Он оттачивал свои навыки в Южной Америке и там же добавил несколько новых к своему прежнему репертуару, – сказал он, теперь уже прямо-таки с кошачьей улыбкой. – Он один из самых опасных людей, кого я знаю.

– Что?

Он придал своему лицу нарочито грустное выражение.

Клостерхейм нацелил пистолет мне в живот.

– Во всяком случае, был до печального инцидента, как вы понимаете. Надеюсь, потеря глаза не повлияла на его меткость. Его шрамы были еще свежи, когда мы виделись с ним в последний раз. Скажите, левый глаз еще как-то видит или он его совсем лишился?

– На сей раз все получится, – процедил он. – Доброе утро, граф Ульрик. Я так и думал, что вы нас навестите. Видите, хотите вы того или нет, а ваша судьба вас ведет.

Он подался вперед, будто с жадностью ожидая услышать что-то неприятное о мистере Стокере. Весь этот разговор показался мне странным. Меня не покидало ощущение, что мы фехтуем, но при этом только один из нас вооружен. Его неприязнь к мистеру Стокеру, казалось, можно было пощупать, и мне опять вспомнились суровый Колоссо и его угрозы накануне ночью.

Я решила, что лучше ответить начистоту.

– Капитан! – вскричал разгневанный Гесс. – Вы слишком много себе позволяете. Скоро сюда прибудет сам фюрер. Что он подумает о подчиненном, который грозит оружием его заместителю и старшему офицеру?

– Он прекрасно видит, но иногда устает, и тогда зрение ухудшается.

– Он все поймет, когда потолкует с принцем Гейнором, – заверил Клостерхейм. Угроза Гесса не произвела на демона ровным счетом никакого впечатления. – Поверьте, господин заместитель фюрера, мы действуем в интересах рейха. Мы ожидали, что этот безумец покусится на жизнь фюрера – ожидали с тех самых пор, как его обвинили в измене и конфисковали имущество…

Тонкие серебряные брови сдвинулись, будто бы от беспокойства, которое, как я чувствовала, было лишь напускным.

– Это ложь! – перебил я. – Наглая, бессовестная ложь!

– Ну ладно, мы должны предполагать худшее, но надеяться на лучшее, не правда ли? Таков мой девиз.

– Разве? – Клостерхейм заговорил вкрадчиво, так сказать, по-дружески. – Неужто вы думали, что мы откажемся от погони? Было ясно как белый день, что вы рано или поздно попробуете пробраться сюда. Оставалось только дождаться. Кстати, очень любезно с вашей стороны, что вы принесли меч.

– Да, это очень верно, – вяло заметила я.

Гесс не мог понять, что происходит, но верить был склонен все-таки старшему по званию. В этом был мой единственный шанс выиграть время. Когда Гесс вопросительно поглядел на меня, я рявкнул, в лучших казарменных традициях:

– Дорогая, вы так бледны. Неужели вы боитесь выступать ассистентом у мужа? Но я правда не могу позволить ему взять никого из моих актеров: вдруг он окажется не столь метким, как сам заявляет? – заметил он. – Но не сомневайтесь: любовь направит его руку! Он не заденет и волоса на голове своей любимой, – закончил он с театральным взмахом руки.

– Капитан Клостерхейм, вы забываетесь! Мы восхищаемся вашей бдительностью, но смею вас уверить – в этом помещении жизни фюрера ничто не угрожает.

– Ну конечно, – неуверенно согласился Гесс. Его глаза бегали из стороны в сторону вдвое быстрее прежнего – на меня, на Клостерхейма, обратно, снова на меня… Ситуация была патовая. – Может быть, нам выйти наружу и обсудить спорные вопросы за дверью?

Я кисло улыбнулась в ответ.

– Как скажете, – Клостерхейм повел пистолетом. – После вас, граф фон Бек.

– Любовь. Да, конечно. Нужно верить, что его любовь защитит меня.

– Фон Бек? – встрепенулся Гесс. Он пристально поглядел на меня. На его лице появилось озабоченное выражение.

Профессор кивнул.

Медлить было нельзя. Я раскрыл футляр и выхватил меч. Теперь меня спасти мог только Равенбранд.

– Ах, дорогая, как вам повезло! Ни мне, ни Отто не досталось этой участи.

Клостерхейм выстрелил – дважды.

Отто встрепенулся и сыграл отрывок из заупокойного песнопения.

– Хватит! – прервал его профессор. – Извините, моя дорогая. У Отто странное чувство юмора.

Выстрелы предвосхитили мое движение. Обе пули угодили мне в левый бок. Я почувствовал, что падаю, попытался устоять на ногах. К горлу подкатил ком. Я все же не удержался и рухнул на гранитный алтарь, а затем медленно сполз на пол. Подняться не удалось. Очки слетели, фуражка откатилась в сторону, и теперь все могли видеть мои белые волосы и алые глаза.

– Вовсе нет, – ответила я.

Клостерхейм встал надо мной, широко расставив ноги, с дымящимся «вальтером ППК» в руке. Не думаю, что когда-либо прежде наблюдал выражение полного, демонического удовлетворения на человеческом лице.

– Но нам очень нравится слушать истории любви других людей, – с напускной вежливостью продолжил профессор. – Как вы познакомились с нашим дорогим Стокером?

– Пресвятой Боже! – выдохнул Гесс, выпучивая глаза. – Это же бековский выродок! Тот самый, которого они прятали в башне! Он мертв?

Я оказалась не готова к такому вопросу, но всегда была уверена, что уж если приходится врать, то лучше не придумывать ничего сложного и стараться не очень отходить от истины.

– Никак нет, ваше превосходительство, – Клостерхейм сделал шаг назад. – Мы оставим эту тварь для опытов. Фюрер просил, чтобы эксперимент провели в его присутствии.

– Нас познакомил общий друг. Он решил, что мы сойдемся на почве интереса к естественной истории.

– Эксперимент? – переспросил Гесс. – Какой эксперимент? Фюрер предупредил бы меня…

– О да! Достижения Стокера в этой сфере мне хорошо знакомы, – заметил он, скривив губы.

Кто-то из эсэсовцев пнул меня в висок, и я потерял сознание.

– В самом деле?

И в то же мгновение словно перенесся туда, где находился мой двойник. В ноздри ударил густой, едкий запах; мне в лицо заглянул дракон, в глазах которого была вся мудрость мироздания.

Профессор махнул рукой.

– Он продемонстрировал нам множество своих умений, когда был здесь в прошлый раз.

Я ласково заговорил с драконом, заговорил без слов, на языке, который был больше музыкой, чем словами, и дракон ответил мне. Из его глотки вырвалось урчание, от которого по моему телу пробежала дрожь; из ноздрей шел пар. Я знал, как зовут этого дракона, а он помнил меня. Мы повстречались впервые, когда я был еще ребенком. С тех пор прошло много лет, однако дракон помнил меня, помнил и узнал – пускай сейчас я был весь изранен, покрыт кровью и крепко связан… Я улыбнулся и начал произносить его имя. И тут боль в боку захлестнула меня волной, и я со стоном провалился в темноту, которая показалась наивысшим блаженством.

Я ждала, что он скажет что-то еще, но он замолчал, и мелодия Отто сменилась чем-то очень задумчивым.

Неужели князь Лобковиц подстроил мне ловушку? Неужели он теперь заодно с Клостерхеймом, Гейнором и нацистской сворой?

И неужели Эльрик тоже попал в беду? Неужели он тоже умирает на развалинах своего дома?

– Мне очень нравится ваша музыка, – искренне сказала я ему. Отто поднял на меня глаза. Выражение его лица не изменилось, но он начал играть странную мелодию, которой приветствовал меня вначале, но на этот раз вплетал в нее какие-то дополнительные мотивы в духе Моцарта.

Я смутно сознавал, что меня грубо ворочают, но не в силах был полностью очнуться. Открыть глаза меня заставил разъедавший слизистую маслянистый дым. Пожар? Нет, это чадили факелы, вставленные в старинные шандалы на стенах.

– Как это вычурно, – сухо заметил профессор.

Во рту у меня был кляп, руки надежно связаны. Мундир сорвали, оставив только рубашку и брюки, и зачем-то сняли ботинки. Должно быть, готовили к эксперименту, о котором упомянул Клостерхейм. Я пошевелился, и тело пронзила чудовищная боль. Рану, похоже, перевязали – я чувствовал, что мой бок перетянут бинтом, – но дать мне болеутоляющего никто и не подумал.

– Какая прекрасная мелодия. Как жаль, что я далека от музыки. Что это за произведение?

Профессор пожал плечами.

Нацисты не обращали на меня внимания, занятые более важными делами. Я увидел Гитлера, коротышку в длинном кожаном пальто военного покроя, и рядом с ним толстого и хмурого Геринга. Шеф СС Генрих Гиммлер, насупленный, как налоговый инспектор, беседовал о чем-то с Клостерхеймом. Эти двое были неуловимо похожи друг на друга. Повсюду стояли на часах гиммлеровские подчиненные, с автоматами наизготовку. Они сильно смахивали на роботов из «Метрополиса».

– Все – его собственного сочинения; а это мелодия, описывающая, на его взгляд, ваш образ.

Гейнор как будто отсутствовал. Гесс что-то горячо доказывал скучающему генералу СС, который лишь делал вид, что слушает. Оуны нигде не было видно. Будем надеяться, она успела ускользнуть. Где ее оружие – по-прежнему в багажнике? Может, хоть она сумеет вырвать Грааль из алчных нацистских лап?

– Мой образ? Как это необычно.

Я вдруг понял, что умираю. С таким количеством охраны Оуне меня не спасти, а сам я, даже если смогу освободить руки, все равно не доберусь до меча. Равенбранд лежал на гранитном алтаре, точно военный трофей, посвященный божеству. Нацисты поглядывали на него так, будто меч был не меч, а притворяющаяся спящей змея, готовая в любое мгновение броситься и ужалить.

– Ничего необычного. Отто сочиняет такие небольшие мелодии для всех, кто путешествует с нами. Это его способ общения с окружающими.

Как ни крути, а меч – моя единственная, и то призрачная возможность выжить. В конце концов, я не Эльрик Мельнибонэйский, я обыкновенный человек, затянутый в водоворот сверхъестественных событий, непостижных уму. И стоящий – точнее лежащий – на краю гибели.

– Тогда спасибо вам, Отто, – сказала я. Он не ответил, а лишь начал эту мелодию сначала, на этот раз исполняя ее в духе военного марша.

Повязка на боку промокла насквозь. Похоже, я потерял много крови. Не знаю, задели пули какие-нибудь внутренние органы или прошли навылет, но это, в общем-то, не имело значения. Нацисты, разумеется, не собирались вызывать ко мне врача.

– Это значит, он хочет, чтобы вы ушли. Здесь нет ничего личного, что вы! – попытался уверить меня профессор с дежурной улыбкой на лице. – Просто он быстро устает и не любит моей болтовни. Если вы уйдете, мне не с кем будет говорить, и он сможет подремать. Временами мне кажется, что я сросся с комнатной собачкой.

Хотелось бы все же знать, что это будет за «эксперимент»?

Я уже встала, но тут на мое запястье легла ухоженная рука профессора.

Собравшиеся в оружейной бонзы словно чего-то ждали. Гитлер, такой же суетливый, как Гесс, производил впечатление уличного торговца, настороженно высматривающего полицию. Он изъяснялся высоким слогом, который почему-то принят у австрийского среднего класса; и, хотя сейчас он был самым, пожалуй, могущественным человеком в мире, в нем угадывалась некая слабинка. Может, в том и заключается банальность зла, о которой рассуждал мой друг отец Корнелиус, уехавший в Африку?

– Дорогая, примите искренние пожелания успеха в сегодняшнем дебюте вашего небольшого представления. Будьте добры напомнить мужу о том, что я говорил вам прошлой ночью. Если он не справится, ему придется нас покинуть. Я не могу держать здесь рты, которые не могут содержать себя сами.

Я почти не слышал, о чем они говорят, а отдельные слова, которые различал, казались мне полнейшей чепухой. Гитлер засмеялся, хлопнул себя перчаткой по бедру. До меня донеслась фраза: «Англичане вот-вот запросят пощады, и мы снизойдем к их просьбе. Мы позволим им сохранить прежние порядки, которые идеально подходят для наших целей. Но сперва – сперва мы сотрем с лица земли Лондон».

Он говорил это почти ласково, но я ясно различила злобный блеск в глубине его глаз.

Значит, они собрались здесь, чтобы обсудить решающий удар по Англии? А я-то думал, что их интересуют артефакты, добытые Гейнором в потустороннем мире…

Дверь распахнулась, и появился Гейнор – в черных доспехах и длинном черном плаще поверх. Он походил на рыцаря из тех бесчисленных исторических фильмов, которые так обожали наци. Нагрудник украшала бронзовая свастика, другая сияла звездой на шлеме. Этакий демонический Зигфрид. Рука Гейнора лежала на рукояти огромного клинка с лезвием, испещренным рунами.

Я вскинула голову.

Мой кузен отступил в сторону, мелодраматически взмахнул рукой – и двое солдат втащили в комнату сопротивляющуюся женщину.

– Тогда обещаю вам, что он справится. И я сделаю все, от меня зависящее, чтобы ему помочь.

Мое сердце упало. Прощай, последняя надежда. Это была Оуна.

– Слова преданной жены, – заметил профессор, отпуская мою руку.

И я ушла под звуки мелодии Отто, доносившиеся до меня из-под опущенного полога шатра.

Ее тоже лишили мундира и обрядили в длинное мешковатое платье цвета спелого овса, скроенное по средневековому фасону, с воротником оборками, и расшитое свастиками. Белые волосы перехватывал обруч, глаза Оуны сверкали, точно гранаты, на бледном, искаженном яростью лице. Руки связаны, губы плотно сжаты… Когда девушка заметила меня, ярость на ее лице сменилась ужасом, рот раскрылся, словно в беззвучном крике. Потом губы сжались снова, плотнее прежнего.

* * *

Мне хотелось утешить ее, но я не мог этого сделать.

Только я вернулась в фургон и решила продолжить свои приключения вместе с Аркадией Браун, как ко мне ворвался Стокер: весь в мыльной пене, вода лилась с него ручьями, с волос тоже капало, а сам он был обмотан купальной простыней, будто тогой. Мокрый и запыхавшийся, он уставился на меня с изумлением, и я поняла, что всю дорогу от умывального шатра он пробежал.

– Вы похожи на не сильно могущественного римского императора, – заметила я. – Возвращайтесь и закончите умывание.

Мы обречены, в этом нет ни малейших сомнений.

– Нам срочно нужно кое-что обсудить. Мне только что пришло в голову…

– Вам только что пришло в голову, что я на свободе и могу сбежать. Да, знаю. Похититель из вас никудышный, мистер Стокер. Не советую вам заниматься преступными похищениями профессионально.

Поздоровавшись с присутствующими, Гейнор объявил с торжеством в голосе:

Он сердито посмотрел на меня.

– Будь снисходительна. Это все же мое первое похищение.

– Мой план сработал, господа! Мы заманили в ловушку двух изменников, виновных в тяжких преступлениях против рейха. Они заплатят за свои преступления, однако, смею сказать, их смерть будет куда более благородной, чем они того заслуживают. Грааль и Черный Клинок наконец-то в нашем распоряжении, и мы можем совершить жертвоприношение и приступить к последнему обряду, – он покосился на Оуну, насмешливо поклонился, как бы благодаря за то, что девушка сама отдала себя в его руки. – И заключить сделку с владыками Вышних Миров.

Он поплотнее завернулся в простыню, а я отложила книгу.

Он убьет нас обоих – ради вероятного осуществления мистических, кощунственных нацистских бредней.

– Я устала от этого глупого притворства: будто вы держите меня тут насильно. Давайте наконец развеем эти иллюзии.

Гитлер и прочие смотрели на связанную девушку, их лица, освещенные факелами, выражали нетерпение. Гитлер повернулся к Герингу, отпустил какую-то похабную шуточку, и толстяк захихикал. Только Гесс как будто нервничал. По-моему, он жил в мире грез, предпочитая избегать реальности, а предстоящий жестокий, кровавый ритуал грозил осквернить его фантазии.

– Никаких иллюзий, – ответил он немного обиженно. – Я буду держать тебя здесь до тех пор, пока не выясню результаты расследования и не узнаю правду о том, что случилось с Максом.

Геббельс и Гиммлер, стоявшие рядом с фюрером, натянуто улыбались. Пенсне Гиммлера поблескивало, словно в нем отражались огни преисподней.

– Ничего подобного. Я могла сто раз заколоть вас во сне шляпной булавкой. Могла запереть дверь фургона и поджечь его. Могла отравить ваш чай. Могла придумать с десяток других способов избавиться от вас и воплотить их еще до рассвета. Так что давайте не будем притворяться, что вы держите меня здесь насильно или что я нахожусь здесь по какой-то иной причине, кроме неудержимого любопытства.

Не выпуская меча, Гейнор протянул другую руку, схватил Оуну за волосы и подтащил девушку к алтарю.

Его ноздри раздулись, как у быка, и, когда он навис надо мной, крепко сжимая простыню, мне показалось, что он стал еще больше. Но когда он заговорил, голос его был довольно спокойным.

– Что значит «любопытства»?

– Химический и духовный брак противоположностей, – провозгласил он с видим коммивояжера, расхваливающего свой товар. – Мой фюрер, господа, я обещал вам вернуться с Граалем и мечами. Вот светлый меч Карла Великого, а вот – доставленный сюда этим ходячим мертвецом, – он указал на меня, – черный клинок Гильдебранда, вассала короля Теодориха. Этим мечом, который звался Убийцей Сыновей, Гильдебранд сразил Хадубранда, своего старшего сына. Меч добра, – Гейнор взмахнул светлым клинком, – и меч зла, – он показал на алтарь. – Сведенные вместе, они окропят кровью Грааль, добро и зло соединятся и станут единым целым. Кровь оживит Грааль, и он поделится с нами своею благой силой. Смерть исчезнет. Мы заключим союз с герцогом Ариохом и станем бессмертными, причисленными к сонму богов. Все это предсказал готский король Хлодвиг на смертном одре, передавая Грааль своему наместнику, Дитриху Бернскому, который затем поручил охранять Грааль своему шурину и моему предку Эрманарику. Когда Грааль омоется кровью, когда его окропит кровь девственницы, северные и арийские народы объединятся и займут подобающее им место правителей мира!

– Это значит, что мы так были заняты своим бегством, что не успели хорошенько поразмыслить о смерти барона. Убийство всегда несет с собой хаос.

Но наше дело – применить упорядоченность и строгие методы для решения этой проблемы. Мы же ученые, – напомнила я ему.

«Чушь, – подумалось мне, – ахинея, горячечный бред, нагромождение мифов и сказок, столь характерное для нацистов, и полное пренебрежение к фактической истории». Однако Гитлер и компания жадно внимали Гейнору. Что ж, ничего удивительного: нацизм как политическая доктрина зиждился на мифологии. Манифест нацизма вполне могли сочинить братья Гримм. Вполне вероятно, предстоящий ритуал состряпал не кто иной, как Гейнор; помнится, он как-то обмолвился, что Гитлер – лишь средство для достижения высшей цели. Если так, моему кузену следует отдать должное: он умеет добиваться своего. С помощью собравшихся он наверняка призовет Ариоха, и нацисты благополучно предадут себя в руки герцога Хаоса… Слабое утешение. С ними может случится что угодно – но ни я, ни Оуна этого не увидим…

– Я – ученый, а ты – дилетант, – поправил он меня с надменностью, на которую только способен человек в простыне.

Спасти бы только девушку!

– Буду счастлива в любой момент помериться с вами своей профессиональной компетентностью, мой дорогой мистер Стокер. Но это не с меня вода капает на ковер. А теперь, пожалуйста, идите и закончите мыться, а когда вернетесь, мы продолжим общение в более привычной манере и будем готовиться к представлению, про которое вы не сочли нужным рассказать мне подробнее, но в котором моя жизнь, оказывается, подвергается смертельной опасности, – добавила я, прищурившись, а затем продолжила: – Профессор совершенно ясно высказался о том, что, если у нас не будет номера, нам не дадут здесь места, а я готова согласиться с вами, что этот бродячий цирк – прекрасный вариант для того, чтобы спокойно обдумать все случившееся. Так что первая задача для нас – сделать номер, который бы удовлетворил профессора и публику. Но сперва закончите умывание, – повторила я. – И вам нужно сбрить эту страшную бороду. Сейчас вы похожи на неодомашненного яка.

Он дернул подбородком.

Толстяк Геринг проговорил с нервическим смешком:

– Она мне нравится, – упрямо сказал он.

– Мы не станем править миром, полковник фон Минкт, пока не победим английские Королевские ВВС. На нашей стороне превосходство в численности и в тактике, нам не хватает лишь удачи. Надеюсь, ваша магия исправит положение.

– Нет, не нравится. Вы ее вечно дергаете и чешете. Вы отрастили ее, потому что были слишком заняты работой, чтобы бриться, но сейчас у вас нет этого оправдания. К тому же, если кто-то решит нас выследить, это станет дополнительной маскировкой, ведь без этих зарослей вас будет не узнать.

– Удача с нами, ибо нас направляет рука судьбы, – пробормотал Гитлер.

Он на минуту задумался.

– Но подстегнуть ее не мешает.

– Хорошо, я пойду и побреюсь. А когда вернусь, мы будем репетировать наш номер.

– Всегда полезно иметь за спиной парочку богов, – сухо заметил Геринг. – Итак, полковник, на следующей неделе мы будем обедать в Букингемском дворце, уж не знаю, с вашей ли помощью или без оной.

– Прекрасная мысль. Нужно ли мне самой как-то к нему готовиться?

Заявление рейхсмаршала явно подбодрило Гитлера.

Он ехидно улыбнулся.

– Мы первыми из современников начали применять научно обоснованные древние законы природы, – заявил он. – Невежественные люди называют эту науку магией. Нам суждено возродить магию и прославить ею в веках немецкий народ!

– Да. Нарисуй мишень у себя на груди. Я же буду бросать в тебя ножи. Не хотелось бы промахнуться.

– Браво, мой фюрер! – вскричал Гесс, точно восторженный студент. – Пора возродить древнюю, истинную науку, которая была задолго до христианства. Тевтонскую науку, не оскверненную южными влияниями. Науку, основанную на вере, науку, подвластную исключительно человеческой воле!

Мне чудилось, они разговаривают где-то далеко-далеко: жизнь по капле покидала мое тело.

– Слова меня не убедят, полковник фон Минкт, – неожиданно холодно произнес Гитлер, как бы напоминая всем о своем особом положении. – Я хочу видеть могущество Грааля в действии. Хочу удостовериться, что перед нами и вправду Грааль. Если это – тот самый Грааль, он должен обладать силой, описанной в легендах.

Глава одиннадцатая

– Конечно, мой фюрер. Кровь девственницы пробудит чашу к жизни. Фон Бек, как видите, умирает. Скоро он испустит дух, и тогда я оживлю его с помощью чаши. А потом вы убьете его снова.

Второй раз мистер Стокер пришел уже в надлежащем виде, хоть и с мокрыми и нерасчесанными волосами, но источая прекрасный аромат мыла и чистого мужского тела. Но он ничего не сделал с бородой, и я сразу его об этом спросила.

От последнего замечания Гитлер отмахнулся – мол, там разберемся.

– Я как раз собирался этим заняться, когда Леопольд предложил побрить меня позже. Сама понимаешь, у него в этом деле большой опыт.

– Да, мы должны узнать, вправду ли Грааль воскрешает мертвых. Когда этот человек умрет, мы попробуем оживить его. Если Грааль настоящий, этот человек воскреснет. А если заодно выяснится, что могущество Грааля может быть обращено против Англии, – тем лучше. Но пока я не слишком верю в его силу. Так что, полковник, начнем, наверное?

– А казалось бы, уж в чем у Леопольда не может быть опыта, так это в бритье.

Гейнор положил белый клинок на алтарь, острием к черному.

– Ну, значит, тебе казалось что-то не то. Он принимает себя таким, какой есть, но время от времени бреет себе все лицо.

– А чаша? – нетерпеливо спросил Геринг.

Я замолчала, впечатленная грандиозностью этой задачи.

– И только тогда он может нормально рассмотреть его в зеркале. Сложно себе представить.

– У Грааля много обличий, – ответил Гей-нор, – и чаша – лишь одно из них. Порой он выглядит как посох.

– Да, что поделать, лица меняются, – тихо заметил он. Я не стала смотреть на его шрамы, но поняла, что он думал именно о них, потому что взгляд его стал отстраненным и страдальческим. Но я не успела ни о чем его спросить, потому что он заметил, что я держу в руках.

Рейхсмаршал Геринг, облаченный в бледно-голубой мундир Люфтваффе с вычурной отделкой, взмахнул своим жезлом, инкрустированным драгоценными камнями и похожим, как и мундир, на театральный реквизит.

– Боже милосердный, что ты там шьешь? Это что, моя рубашка?!

– Как этот?

– Да, это она, и, вынуждена заметить, в ужасном состоянии. Но по крайней мере, ткань хорошая и выдержит правильную штопку. К сожалению, штопка – не в числе моих достоинств, – заметила я, рассматривая рубашку. Я как-то умудрилась пришить ее к собственной юбке и потянулась за ножницами, чтобы отпороть. Мистер Стокер не выдержал. Он схватил рубашку и резко дернул, так что все нитки сразу с треском полопались.

– Совершенно верно, ваше превосходительство.

– Но это же рубашка из моей сумки. Где рубашка, которая была на мне?

– Сушится на веревке, там же, где и ваши гольфы. Все было очень грязным и ужасно пахло. Я их выстирала и повесила сушиться на улице, чтобы мне не пришлось их больше нюхать. Сегодня прекрасный солнечный денек, одежда должна высохнуть быстро. А эту я нашла в вашей сумке и подумала, что вы могли бы надеть ее сегодня. Но она требовала штопки, и я решила сделать вам этот небольшой подарок; я же предполагала, как вы будете злиться, когда поймете, что я выстирала ваши вещи.

Я кивнула в сторону другой его одежды.

Я опять потерял сознание. Жизнь покидала мое тело. Я отчаянно цеплялся за нее, в нелепой надежде, что мне все-таки представится шанс спасти Оуну. Надо спешить, ведь жить мне осталось, похоже, от силы несколько минут. Я попытался заговорить, потребовать, чтобы Гейнор отпустил Оуну, растолковать ему, что жертвоприношение девственницы – грубый, дикарский обычай. Но что толку объяснять это людям, которые уже мало чем отличаются от зверей в своей жестокости?

– Костюм у вас ужасно поношенный. Я почистила его щеткой, но кажется, вы сильно прибавили в весе с тех пор, как купили его. Хорошо бы расставить его по швам.

Смерть звала меня. Только она открывала мне путь к спасению. Я и не догадывался, как яростно можно, оказывается, желать смерти.

Он пригвоздил меня разъяренным взглядом.

– Ты назвала меня сейчас толстым?! И навела порядок в фургоне?!

– Где же ваш Грааль, полковник фон Минкт? – язвительно поинтересовался Геринг. По всей видимости, он считал происходящее абсурдом, однако не осмеливался заявить об этом вслух в присутствии Гитлера, который очевидно верил в магию. Гитлеру требовалось магическое подтверждение его избранности. Он воображал себя новым Фридрихом Великим, новым Барбароссой, новым Карлом Французским, но своего нынешнего положения он достиг угрозами, ложью и демагогией. Причем сам уже запутался в том, что правда, а что иллюзия. Но если эти артефакты, эти величайшие ценности немецкого народа подчинятся ему, всем станет ясно, что он в самом деле избранный спаситель, истинный правитель Германии. Что он – тот, кому предназначено судьбой править миром.

– Я не давала вашей фигуре никакой оценки, но раз уж вы спрашиваете, то мне на ум приходит «Падший ангел» Кабанеля.

Казалось, за подтверждение этого он готов отдать что угодно.

Он нахмурился.

– Я о таком не слышал.

Внезапно, словно ощутив, что я думаю о нем, Гитлер повернулся, и наши взгляды встретились. Какие у него глаза – отстраненные, обращенные внутрь. Глаза слабого человека, глаза безумца.

Он отвел взгляд, будто устыдившись. И в это миг я понял, что он собой представляет: человек, зачарованный собственными успехами, собственной удачей, собственным возвышением – маленький человечек, дорвавшийся до власти.

– Как?! Вам непременно нужно его посмотреть. Мне кажется, это его лучшая работа. Немного мрачновата, но, уверена, вы увидите сходство, – сказала я с милой улыбкой. Люцифер на картине Кабанеля действительно очень мрачный, в написанных маслом глазах – слезы гнева от осознания своего падения. Но в остальном… При воспоминании о его длинном рельефном бедре и прекрасной мускулистой груди у меня по спине побежали мурашки. – И да, я немного тут прибралась.

Я понял, что он способен уничтожить целый мир.

Оуну швырнули на алтарь. Гейнор взял в каждую руку по мечу.

Мои глаза подернулись пеленой.

Я в самом деле сделала очень много: передвинула кресла, взбила подушки, вычистила очаг, заложила новые дрова и поставила несколько веточек дикого гиацинта в кувшин на столе. Стекла сверкали, а медные ручки фургона блестели. Я была очень довольна результатом своих усилий.

Мечи стали опускаться. Оуна забилась, пытаясь увернуться, упасть с алтаря.

Он скривил губы.

«Где же чаша?» – подумал я, прежде чем снова провалиться в забытье.

– Ты прекрасная жена, как я вижу.

И мне нисколько не было легче оттого, что та же самая сцена, во множестве вариантов, разыгрывалась сейчас во всех без исключения плоскостях бытия. Что мириады моих воплощений и мириады воплощений Оуны умирали вместе с нами в жестоких мучениях.

– Просто возмутительно! Все это я сделала не ради вас, невыносимый вы человек, а исключительно для себя. Люблю, когда меня окружают чистота и порядок. И как ученый могу лишь сказать, что ваша любовь к грязи крайне прискорбна.

Умирали, открывая безумцу дорогу к покорению мира.

Он все еще рассматривал свою рубашку.

– Это же не Туринская плащаница[8], мистер Стокер, никаких религиозных тайн в ней не скрывается, это просто рубашка.

– Это символ твоего вмешательства, – упрямо сказал он. – Когда мы уезжали из Лондона, я и представить себе не мог, что ты столь энергична.

– А могли бы и понять, – заметила я. – Я примерно то же самое сделала и в вашей мастерской и поступила бы так же и в Букингемском дворце, если бы решила, что мне там почему-то неудобно. Мне лучше думается, когда я двигаюсь и все вещи вокруг меня в порядке.

– И о чем же тебе нужно думать? – спросил он.

Глава 7

– Эта история с бароном, – начала я, но не смогла закончить. Послышался стук в дверь фургона. Она была не заперта, гость просто тихо постучал в дверной косяк, перед тем как войти.

Тайные добродетели

– Доброе утро, – сказала Саломея. Казалось, ее что-то позабавило, и я задумалась, много ли она могла услышать из нашей беседы.

Никак не ожидал, что сознание вернется ко мне. Во мне сражались – я смутно это ощущал – некие противоборствующие силы, у алтаря как будто началась суматоха… Вдруг почудилось, что я стою в дверях оружейной, с черным клинком в руке. И выкликаю имя Гейнора. Бросаю вызов.

Мистер Стокер, все еще полуобнаженный, быстро просунул руки в рукава незашитой рубашки.

– Гейнор, оставь в покое мою дочь! Ты долго пытался разозлить меня, и тебе это удалось!

– Доброе утро, – ответила я. – Прошу простить моего мужа. Сегодня с утра он что-то очень уж стеснителен. Не хотите ли войти?

Усилием воли я разомкнул веки и поднял голову.

– Нет, спасибо, – ответила она, остановившись в дверях. – Я только хотела сама пригласить вас к себе.

Равенбранд завывал по-звериному, сочась чернотой; на лезвии корчились алые руны. Меч застыл над Оуной, отказываясь повиноваться Гейнору – извивался в руке моего кузена, словно норовя вырваться, высвободиться. Бурезов жаждал убивать всех подряд, а вот Равенбранд, по-видимому, убивал избирательно. Сама мысль о том, чтобы коснуться Оуны, была ему омерзительна. Не знаю, в чем тут дело – может, клинку передались мои чувства? Как бы то ни было, он отказывался убивать – и в том состояло его отлитие от Бурезова, который не ценил человеческую жизнь, как не ценили ее мелнибонэйцы.

– К себе? Как это мило с вашей стороны!

У мистера Стокера вырвался какой-то сдавленный возглас.

Гейнор зарычал. Свет клинков и факелов превращал картину – старая оружейная с алтарем, толпа людей, застывших в самых разных позах – в босховский гротеск. Люди в изумлении таращились на дверь, в проеме которой возвышался человек с черным клинком в правой руке. За спиной человека виднелся коридор, выстеленный телами в коричневых рубашках. Клинок был обагрен кровью, как и иссеченный доспех и драный плащ пришельца. Его волчьи глаза сулили смерть. Должно быть, чтобы добраться сюда, он выдержал не один бой, но рука сжимала меч по-прежнему крепко, а выражение лица заставляло думать, что этот человек прошел по горам трупов.

– Вовсе нет, – спокойно возразила она. – Я вдруг поняла, что у вас с собой одна маленькая сумочка и, вероятно, нет подходящего костюма для вечернего представления. Заходите позже в мой шатер, я хочу убедиться, что вы готовы к выступлению, – она внимательно осмотрела меня с головы до пят пристальным взглядом своих черных глаз.

– Гейнор! – мой собственный голос. – Ты труслив как шакал и изворотлив как змея! Сразишься ли ты со мной здесь, в этом священном месте? Или снова юркнешь в нору, как бывало не раз?

Я тепло поблагодарила ее и предложила перекусить, но она решительно отказалась. Потом она ушла, и я ощутила, что в комнате повис ее мускусный запах. Я широко открыла окна, чтобы впустить немного свежего воздуха и прогнать этот тяжелый дух.

Шагая медленно, обремененный тяжестью столетий, мой двойник ступил в оружейную. Несмотря на то, что он смертельно устал, в нем ощущалась сила – истинная сила, о которой нацистская верхушка могла только мечтать. К ним явился настоящий полубог. Тот, кому они поклонялись, кем отчаянно желали стать, не ведая, что Эльрик заплатил за свою божественность страшную цену, что он вынес столько горя и ужаса, сколько им не могло присниться и в кошмарном сне. И теперь ничто не могло его поколебать.

Мистер Стокер посмотрел мне в глаза.

Или почти ничто.

– Ей что-то нужно, – сказал он, голос звучал глухо, а краска снова прилила к лицу.

Разве только судьба той\" кому он отдал свою горькую, противоречивую, невыносимую любовь. Для большинства мелнибонэйцев любовь была пустым звуком. Эльрик же любил на самом деле.

– Конечно, – согласилась я. – Несомненно, она хочет посплетничать о вас.

Тяжелой, размеренной поступью он приблизился к алтарю.

Он сердито заморгал.

Гейнор вновь попытался вонзить Равенбранд в сердце девушки. И меч вновь, еще более яростно, заметался в его руке.

– Что ты имеешь в виду?

Тогда мой кузен выкрикнул что-то нечленораздельное, швырнул в меня завывающий меч и стиснул в ладонях белый клинок.

Я отодвинула его, чтобы пройти к окну, и перекинула занавески наружу для проветривания.

Миг – и Оуна погибнет…

– Очевидно, этой даме очень любопытно побольше узнать о вашей жене, и я не могу ее винить. Очевидно, у вас с ней была довольно значимая связь, притом исключительно плотского характера, если не ошибаюсь.

Черный меч не достиг цели. Вернее сказать, он завис над алтарем и провисел в воздухе достаточно долго: Оуна успела вскинуть руки, перерезать веревки и скатиться с алтаря.

Он закашлялся.

– Как ты смогла об этом догадаться?

Я не верил своим глазам. Равенбранд действительно разумен?

Я посмотрела на него с сожалением.

– Для ученого-натуралиста у вас слишком скромные представления о физиогномике высших приматов. Напомните мне достать вам книгу Дарвина на эту тему, – добавила я, вспомнив, какую пользу принесли мне эти знания при общении с мистером де Клэром.

Гитлер и прочие нацистские бонзы тем временем, бурно жестикулируя и гомоня, укрылись за спинами штурмовиков. Дюжина автоматов нацелилась на Эльрика, но мелнибонэец их словно не замечал. Он видел перед собой лишь алтарь, остальное его не интересовало.

– Я читал эту чертову книгу, – вскинулся мистер Стокер. – Просто не знал, что ты исследуешь меня как экспонат.

На точеном лице Эльрика играла жестокая усмешка. Убедившись, что Оуна ускользнула из-под удара, он повернулся к Гейнору.

– Не вас, – поправила я, – я исследовала ее.

Белый меч застонал, задергался, будто и ему вдруг расхотелось убивать. Или наши клинки и вправду разумны, или ими управляет некая сверхъестественная сила…

Он все никак не мог правильно надеть рубашку, так взволновали его мои наблюдения. Я одернула ее, и она наконец села нормально.

Гейнору удалось подчинить так называемый меч Карла Великого. Он замахнулся, сделал выпад, норовя поразить Оуну, ноги которой все еще были связаны. Однако меч снова заартачился. И тогда мой кузен вскинул голову, и с его губ сорвались загадочные слова на незнакомом языке. Он призывал Хаос.

– Так-то лучше. Я пойду, одевайтесь спокойно. А потом нам нужно будет подготовиться к представлению.

Но Хаос не откликнулся.

* * *

Естественно – ведь Гейнор не смог совершить надлежащий обряд…

Все утро мистер Стокер натачивал набор кинжалов, оставшихся от Ризолло, и тренировал свою меткость, бросая их в деревянный ящик. Я на это не смотрела.

Эльрик прыгнул. Черный клинок легко парировал очередной выпад Гейнора.